Жанр: Любовные романы
Любовник
...чик показывает скорость — сто
двадцать километров в час. Он наклоняется к ней и устало целует ее, но ей
мало поцелуя, она прислоняется к нему и кладет голову ему на плечо, гладит
его волосы, мешает ему вести машину. Они разговаривают о себе, о том, как у
них все хорошо, а тем временем начинается проливной дождь (я вижу его, луна
исчезла, небо заволокло облаками, дождь бьет в окно), и вот он не замечает
поворота, трах! Машина врезается в железный барьер, крыло помято, дверь
разбита, фары лопнули, женщина кричит, тормоза скрежещут, машина чуть не
перевернулась, но все-таки каким-то чудом удержалась на боку. Они живы.
Только несколько небольших царапин и ушибов. Я продолжаю с удовольствием
фантазировать. Зашнуровываю ботинки. Представляю себе, как мужчина
выбирается из машины и вытаскивает из нее свою спутницу. Потом бежит
наперерез едущей навстречу машине, сообщает шоферу свои данные, не проходит
и нескольких минут, а в конторе уже звонит телефон. Скучающая дежурная
записывает данные, открывает журнал, чтобы посмотреть, чья сегодня очередь.
Мой глаз, как фотоаппарат, схватывает папино имя и номер нашего телефона.
Дежурная поднимает трубку и набирает номер. Душа моя уходит в пятки. Надо же
— в этот самый момент и впрямь зазвонил телефон. Я окаменела. С ума сойти,
фантазия превратилась в действительность. Я побежала в рабочую комнату.
Подняла трубку и сказала
да
, но папа опередил меня, уже успел снять трубку
телефона, стоящего у его кровати. Я слышу:
БМВ
семьдесят второго года,
номер водительских прав, в трех километрах к югу от развилки на Атлит. Папа
записывает все в маленькую книжечку, которую я положила ему накануне вечером
около телефона. Я иду в ванную, умываюсь, чищу зубы, потом, заскочив в
уборную, тороплюсь к папе, вот удивится, но в доме темно, похоже, что он уже
ушел. Я заглядываю в спальню, Господи Боже мой, он опять уснул. Ночник
погашен. Я начинаю будить его, тормошу изо всех сил:
Папа, ты с ума сошел,
забыл, что тебе надо отбуксировать машину?
Он приходит в себя, растерянный,
заспанный, вдруг кажется таким старым.
Что случилось? Кто это...
Он думал,
что ему приснилось.
Счастье, что ты не спала
. Мама заворочалась под
одеялом. Он быстро стал стягивать с себя пижаму, раздевается почти догола в
моем присутствии, совсем обалдел. Я бегу на кухню, ставлю на огонь воду,
чтобы сварить кофе. Папа идет в ванную, выходит уже одетый.
— Иди, папа, кофе готов.
Он улыбается:
— Дафи, ты будешь чудесная жена.
Я звоню старухе, чтобы разбудить Наима, мне ужасно любопытно, как он
отреагирует, когда услышит мой голос. Но трубку берет не он, а старуха.
— Добрый вечер. Надо разбудить Наима. Папа сейчас за ним заедет.
— А кто ты?
— Я его дочь, меня зовут Дафи.
— Что это за имя — Дафи?
— Дафна. Извините, нет времени. Мы уже уезжаем.
— Кто это — мы?
— Папа и я... быстренько... разбудите его, скажите, пусть ждет нас
внизу.
— Хорошо, хорошо. Что ты так волнуешься, девочка?
До папы еще не дошло, что я собираюсь ехать с ним, он смотрит на вырванный
из блокнота листок, на котором записаны данные, глаза его полузакрыты,
заметно, что он уже много лет не знает, как выглядит мир в полночь. Пьет
кофе, грызет кусочек сыру, добродушно улыбается мне. Не замечает, что я сижу
перед ним в пальто, пью кофе, готова к дороге. Он ставит грязный стакан в
раковину, нагибается и торопливо целует меня.
— Ну ладно, я пошел. Спасибо за кофе. Я сразу же встаю.
— Я с тобой.
— Что?
— Жалко тебе? Все равно я не могу уснуть. Поеду с тобой. Хочу посмотреть, как буксируют машины.
Он растерялся.
— Завтра тебе в школу. Чего тут смотреть? Как тащат машину? Что ты,
ребенок?
— Ну папа... Все-таки лучше, чем бродить тут по комнатам. Я не буду
мешать. Мне это просто необходимо. Да и тебе будет веселее.
Он колеблется. Я прекрасно знаю — они уже давно потеряли свою власть надо
мной.
— Ты хоть маме скажи...
— Она не проснется. Даже не узнает. Он пожимает плечами, сдаваясь.
— Предупреждаю тебя, мы вернемся поздно.
— Ничего.
Мы идем к тягачу. На улице ужасно холодно. Дождь. Он заводит мотор, ждет,
чтобы прогрелся.
— Тебе не холодно?
— Нет...
Сначала мы спускаемся в Нижний город, въезжаем в маленький переулок в центре
пустынного рынка. Сразу же различаем силуэт в странном длинном пальто.
Ночной Наим. Он быстро подходит к нам, открывает дверь, залезает в кабину и
чуть не вываливается обратно, когда замечает меня. Даже в темноте я вижу,
как он вспыхнул, вытаращил глаза.
— Здравствуй, — говорю я.
— Здравствуй, — шепчет он. И садится рядом со мной.
Молчание. Папа мчится по пустынным улицам, мигают желтые огни светофоров. Вдруг он тихо спрашивает:
— Как дела?
— Отлично.
— Как бабушка?
— Нормально.
И мы продолжаем ехать молча, выезжаем на автостраду, папа время от времени
провожает взглядом машины, несущиеся мимо нас. Мы проезжаем поворот на
Атлит, папа снижает скорость. Через несколько километров замечаем красные
огни: у железного барьера между полосами, завалясь на бок, лежит машина.
Сердце у меня сильно забилось. Мы останавливаемся на обочине, выходим
посмотреть. Гляжу — и глазам своим не верю: голубая машина. Я даже
зажмурилась. Словно это я, собственной своей волей, вызвала аварию. Крыло и
перед смяты. На противоположной стороне дороги стоят автомобили с
приглушенными фарами.
Толпится народ.
Завидев меня и Наима, люди удивляются.
— Что это? И детей своих взял? — бросил кто-то папе, но он не
ответил.
Шофер, молодой парень, похож на студента, начинает рассказывать,
оправдываться, он, конечно, не совсем виноват. Около него нервно крутится
немолодая женщина в брюках, глаза у нее покраснели. Она тоже имеет к этому
отношение.
— Главное, что никто не пострадал, — говорит парень, —
главное, что все остались целы, — снова говорит он громким голосом,
обращаясь к кучке людей, сгрудившихся вокруг него, словно ждет от них
поддержки, хочет, чтобы они порадовались вместе с ним.
Папа все еще молчит, ужасно хмурый, он это умеет, почти не смотрит на
пострадавшую машину, а изучает дорогу, провожает взглядом проезжающие мимо
машины. Что-то ищет.
Потом принимается за работу. Влезает в кабину тягача, проезжает еще
несколько сотен метров, пока не обнаруживает пролом в барьере, и
разворачивается на другую сторону. Наим снимает свое пальто, вытаскивает
треугольники, мигающий фонарь, ставит их на дорогу, папа начинает давать
указания, Наим вытаскивает инструменты, медленно высвобождает трос. Парень
смотрит с беспокойством, кучка собравшихся с азартом наблюдает за нами.
Честное слово, можно продавать билеты на это представление. То и дело кто-
нибудь дает совет.
Я стою рядом с женщиной.
— Чья это машина?
— Моя.
— Ваша? А это ваш сын?
Она смотрит на меня враждебно.
— С чего ты взяла?
— Так... мне показалось... Откуда вы едете?
— Почему ты спрашиваешь?
— Так.
— Из Тель-Авива.
Она отвечает коротко и сухо, чувствует себя неловко.
— Были в театре?
— Нет.
— Так что вы там делали?
— Были на митинге протеста.
— Против чего?
— Против всей этой лжи.
— Кто обманул вас?
Она смотрит на меня, не понимает — смеюсь я над ней или просто дура.
— С чего это девчонка в твоем возрасте болтается тут по ночам? Ты не
учишься, что ли?
— Я перескочила через класс, — отвечаю я кротко, — и могу
позволить себе немного поболтаться.
Она совсем сбита с толку, отходит от меня и пробирается поближе, посмотреть,
как папа вытаскивает машину, я тоже подхожу. Ужасно интересно. Наим
копошится на дороге, а папа потихоньку отпускает трос и показывает, как надо
привязать его, потом начинает поднимать машину. Осколки стекла падают на
дорогу, свисают куски железа. Весело.
Парень закрывает лицо.
— Серьезный удар, — говорю я женщине. Она сердито косится на меня.
Папа залезает в тягач, трогает, оттаскивает машину от барьера к обочине.
Наим собирает инструменты, складывает треугольники, берет мигающий фонарь,
вешает на заднюю часть буксируемой машины. Работает ловко и бесшумно. Папа
вытирает свои покрытые копотью руки, лицо в поту, на брюках дыра. Давно я не
видела, чтобы он дышал так тяжело. Он просит меня взять бумагу и записать
данные. Спрашивает, куда доставить машину.
Женщина просит посоветовать.
— Я могу переправить ее в свой гараж.
— Сколько будет стоить ремонт?
— Надо посмотреть, так сразу не скажешь. А пока надо заплатить за
доставку.
— Сколько?
Папа посылает меня за прейскурантом, который дали ему в фирме, я наклоняюсь
над ним, освещая фонарем. Надо подсчитать, стоимость зависит от расстояния и
величины пострадавшей машины. В конце концов я справляюсь с этой задачей.
— Сто пятьдесят лир, — кричу я радостно. Папа проверяет и
подтверждает.
Парень начинает спорить, папа слушает его и жует бороду, а я злюсь.
— Так тут написано, чего же вы хотите?
— Замолчи, девочка, — цедит женщина сквозь зубы.
Но папа говорит:
— Ничего не поделаешь, она права. Прибывает полицейская машина. Из нее
выходят два усталых полицейских, начинают копаться в подробностях, парень
совсем приуныл, перестает спорить. Только просит квитанцию.
— Пожалуйста, — говорит папа и велит мне выписать квитанцию и
получить деньги.
Я тотчас же заполняю квитанцию, мне очень нравится эта работа. Наим уже
собрал все, смотрит на меня разинув рот. Парень протягивает деньги, я
считаю. Недостает десяти лир. Попросили у женщины добавить. Интересно, какие
между ними отношения. Полицейские тем временем уже накрепко вцепились в
парня. Мы уезжаем. Деньги приятно хрустят в кармане куртки. Папа зажег
мигалку на верху тягача, и на дороге замелькали фантастические оранжевые
отсветы. Наим и я сидим на заднем сиденье лицом к подвешенной машине:
следим, чтобы она не сорвалась. Сейчас мы уже разговариваем, я смешу его, а
он конфузится и смеется. Глаза его блестят.
Папа ведет машину уверенно. Один раз притормозил у обочины, сошел посмотреть
на какой-то автомобиль, и поехал дальше. Но вот мы в гараже. До чего же он
огромный, машины стоят, как лошади в конюшне, — каждая в своем стойле.
Папа и Наим отцепляют побитую машину, ставят ее в стороне. И мы отправляемся
дальше. Подвозим Наима домой, возвращаемся уже в четыре часа утра.
Папа говорит:
— Я умираю от усталости.
— А я никогда еще не была такой бодрой.
— Но вообще ты меня беспокоишь.
— Все будет в порядке, не волнуйся.
Он залез под душ, потому что здорово перепачкался, а я пошла взглянуть на
маму, она все лежала в той же позе, в какой мы ее оставили, не представляет,
сколько всего мы провернули за четыре часа. Потом иду на кухню, поставить
воду для чая. Вижу из окна, на другой стороне вади, стучащего по ночам на
машинке человека, он растянулся в своем кресле, голова закинута назад; я еще
не видела, чтобы он продержался до четырех утра.
Папа уже в пижаме, лицо бледное, он в совершенном изнеможении, входит в
кухню погасить свет и видит, как я, еще не раздевшись, пью себе с
удовольствием чай.
— Иди попей чаю перед сном, — предлагаю я ему.
Но он почему-то сердится.
— Это последний раз, больше я тебя с собой не возьму. Все у тебя повод
для праздника.
— Но вся жизнь — праздник... Философия в четыре утра.
Он поворачивается и идет спать. В конце концов и я добираюсь до кровати,
раздеваюсь против открытого окна, смотрю на облака, освещенные брезжущим
светом. Мне совсем не холодно, наоборот, какое-то тепло разлилось по телу, а
внизу живота глухая боль, возвещающая о приходе месячных. В кармане куртки я
обнаружила смятые деньги. Быстро вошла в спальню к папе, он уже лежал под
одеялом, пытаясь уснуть.
— Папа, что делать с деньгами?
— Положи ко мне в кошелек, — проворчал он, — и, ради Бога,
иди спать... это последний раз...
— Хорошо, хорошо...
Я вытащила кошелек из кармана брюк, он набит деньгами. Сосчитала — две
тысячи сто лир. Для чего он таскает с собой так много? Я вложила в кошелек
ночные деньги, но потом передумала. Нельзя наживаться на работниках, даже
если они члены семьи, и отсчитала себе тридцать лир — зарплату секретарши.
Снова пошла посмотреть на стучащего на машинке человека, но он исчез. Я
погасила везде свет и тоже забралась под одеяло.
Наим
Трубку подняла она. Никогда не спит, крутится по дому, дремлет в креслах. Ни
разу я не видел, чтобы она спала по-настоящему.
Сколько времени осталось
мне жить, — говорит она, — жалко спать
.
Она входит в комнату, зажигает ночник и начинает будить меня, говорит на
своем смешанном арабском:
— Наим, мальчик, встань, проснись, расстанься со своими снами.
И я встаю. Я всегда оставляю трусы под пижамой, потому что она не выходит из
комнаты, когда я одеваюсь, невозможно избавиться от нее.
Не обращай на меня
внимания, — сказала она мне как-то, заметив, что я пытаюсь одеться
тайком за дверью шкафа, — я уже все знаю, нечего тебе пугаться и
стесняться
.
И откуда свалилась на меня эта старуха... Но я уже привык, человек привыкает
ко всему.
Одеваюсь, иду чистить зубы, опрыскиваю лицо одеколоном, успеваю выпить кофе
и схватить кусок хлеба и бегу вниз — ждать их. Мало радости торчать на улице
ночью. Один раз меня чуть не забрала полиция, счастье еще, что в последний
момент появился Адам. Завидев издали огни тягача, я бегу навстречу,
вспрыгиваю на ходу, открываю дверь и забираюсь внутрь, улыбаюсь Дафи,
которая подвигается, освобождая мне место. Мы как слаженный ансамбль, как
пожарники или команда танка. Каждый раз я говорю себе:
Этой ночью она не
приедет
, но она не пропускает ни одной ночи, есть у нее удивительная власть
над отцом — делает, что хочет.
Но, по-моему, она сама не знает, чего хочет. Я сажусь рядом с ней и всегда
волнуюсь, испытываю такое же счастье, как в первый раз, когда я открыл
дверцу, и увидел ее, и чуть не вывалился на дорогу.
Несмотря на то что сиденье большое, а мы не занимаем много места, мы всегда
теснимся рядом, а я молюсь только о том, чтобы путь был как можно длиннее.
Она кутается в куртку, на голове шерстяная шапочка, глаза смеются, вся
свежая, благоухающая. Адам хмуро сидит за рулем со своей тяжелой бородой,
свет от приборов падает на его лицо, усталый, не произносит ни слова,
смотрит на машины, проезжающие мимо нас. Как-то остановился и долго
рассматривал маленький
моррис
, стоявший вблизи моря, но потом оставил его,
и мы покатили дальше.
Дафи спрашивает меня о старухе и о том, как я провел день, и я рассказываю
ей, а она смеется от самой малости, дыхание у нее свежее, пахнет свежей
зубной пастой. Сквозь одежду я чувствую тепло ее тела, я нарочно надевал на
себя поменьше — брюки, тонкую рубашку и безрукавку, — чтобы ощущать ее.
Говорит, болтает, иногда о политике, я рассказываю ей что-нибудь о проблемах
арабов, а она начинает спорить. Мы знаем очень мало, но все-таки спорим,
пока Адам не прерывает нас:
— Хватит... тихо... не шумите... смотрите на дорогу, ищите маленькую
голубую машину.
Но такой машины нет, я знаю, все это пустое.
В конце концов мы подъезжали к пострадавшему автомобилю. Несколько раз
случалось, что мы его не обнаруживали, что ему удалось уйти своим ходом и
нам не оставили никакого сообщения, но мы всегда находили на дороге других
попавших в беду водителей — в работе не было недостатка.
В эти ночи я многое узнал о машинах. Годы пришлось бы мне учиться в гараже
тому, что я узнал во время наших ночных выездов. Потому что в гараже каждый
делает что-нибудь одно, а тут у каждой машины своя проблема. Что делать,
если засорился бензопровод, как сменить порвавшийся ремень, как управиться
со сцеплением, как вынуть термостат, перегревающий мотор, что делать с
поврежденными трубами для воды. У Адама золотые руки, и он умеет учить. Иди
сюда, посмотри, подержи тут, привяжи там, открой снизу. А я весь в работе,
даже забываю о Дафи, которая стоит в стороне, болтает с женой шофера или
играет с детьми, чтобы немного развлечь их. Иногда я говорил ему:
Дайте я
сам сделаю
, и он уступал место, доверял мне. Особенно если надо было
залезть под поврежденную машину, протянуть под нее трос, я видел, что ему
это тяжело, он уже не молод, пока залезет под машину, борода запутывается и
живот застревает, и я лезу вместо него, я уже изучил все места, за которые
надо прикреплять трос. Сначала он еще нагибался, чтобы проверить, хорошо ли
я прикрепил, но потом стал полагаться на меня.
А разговоры людей вокруг, советы, не перестают давать советы, все —
специалисты. Евреи и правда специалисты по разговорам. Иногда машины
останавливаются просто так, и люди вылезают, только чтобы дать совет.
Сначала спрашивают, сколько убитых и сколько раненых, а потом начинают
объяснять нам, что мы должны делать. Даже раненые и оцарапанные, кровь у них
еще течет, беспокоятся о машине, во что обойдется ремонт, что со страховкой.
Для евреев нет ничего дороже машины.
Но Адам молчит, делает вид, что не слышит, я злюсь, а ему хоть бы что. Но
когда наступает нужный момент и надо назначить цену, он с ними не
церемонится. Цены у него что надо. Он отправляет их к Дафи, которая отвечает
за кассу. Она сидит в тягаче, на коленях у нее коробка, светит маленький
фонарь. Такая милая, берет деньги, берет чеки — что дают. Выписывает
квитанции, приклеивает на них красивые синие марки. Квитанции требуют все.
Некоторые кладут их в карман, наверняка передадут кому-нибудь другому, чтобы
оплатил, но некоторые выбрасывают их потом на дорогу. Берут только для того,
чтобы насолить нам, чтобы нам пришлось платить налог.
А денег набирается все больше. Иногда за ночь мы зарабатываем не меньше
пятисот лир.
Мы зарабатываем
не значит, что я. У меня нет ни гроша, уже несколько дней.
Вся моя зарплата идет отцу, и я о ней ничего не знаю. Каждую ночь я решал —
на этот раз попрошу у него денег, но в последний момент отказывался от этой
мысли.
Днем я брожу по улицам, заглядываю в магазины, хочется купить то и се,
хочется пойти в кино, но в кармане ни гроша. Однажды ночью, после тяжелой
работы, перед тем как выйти у дома из машины, я сказал ему:
Можно мне
поговорить с вами?
И стал выкладывать ему, заикаясь и запинаясь, стесняясь
перед Дафи, что вся моя зарплата идет отцу и не могу ли я получить что-
нибудь, какую-нибудь ссуду. А Дафи стала смеяться — ссуда...
Но он сказал мне, чтобы я назавтра пришел в гараж, он велит Эрлиху перевести
зарплату на меня, но я вовсе не хотел, чтобы у папы забрали эти деньги.
— Не надо... не надо... — я совсем запутался, — я просто
подумал...
А он не понимал, но Дафи взяла кассу и вытащила из нее двести лир.
— Что это вдруг ссуду? Ты так тяжело работаешь... хочешь еще?
— Нет, вполне достаточно, — прошептал я и взял деньги из ее
горячей руки.
И помчался домой с этими двумя сотнями, надеясь, что хватит надолго, но уже
через две-три недели снова не осталось у меня ни гроша, и тогда я тихонько
попросил у Дафи, она улыбнулась и дала мне еще.
Каждый вечер я говорил себе:
Хватит, остановись, эти ночные розыски просто
дурацкая затея
. Однако остановиться я не мог. В полночь звонил телефон, и
поток призывов о помощи обрушивался на меня. Я уже не поднимаю трубку, Дафи
вскакивает первая и радостно, с каким-то непонятным восторгом, записывает
данные. Она уже знает по имени всех дежурных, обменивается с ними шутками. С
каждым днем я все больше теряю власть над ней, и Ася тоже махнула рукой. Я
сделал ошибку с самого начала, разрешив ей в первую ночь поехать с нами. А
теперь уже не могу воспротивиться, она привыкла к нашим общим поездкам, если
я не возьму ее, станет, чего доброго, бродить по улицам. А Ася спит, и нет
никакой возможности привести ее в чувство. Правда, отвечает мне, когда я
бужу ее, говорит что-то, но не встает с кровати, а стоит только отвернуться,
снова погружается в сон.
И мы выходим в ночь, заезжаем за Наимом и отправляемся искать израильтян-
полуночников, застрявших на дорогах. Работа странная, но очень доходная, тем
более что я отсылал их в свой гараж и таким образом приобрел себе много
новых клиентов.
Ночи в конце зимы, сочетание жары и дождя, запахи цветения. Весь Израиль в
легкой дремоте, словно только что уснул, без снов. Страна кажется вдруг
необъятной, кругом огни, маленькие деревни выглядят огромными городами. На
дорогах беспрерывное движение, суматоха, армейские колонны, частные машины,
грузовики, солдаты-тремписты, внезапно выныривающие из темноты на пустынное
шоссе, запыленные или чистые, отутюженные, одни едут домой, другие
возвращаются в часть. Любители приключений, добровольцы из других стран,
рабочие с территории. Прошло уже четыре месяца после окончания войны, а люди
все еще в каком-то беспокойстве, скитаются в поисках чего-то
неопределенного, словно должны подвести какие-то итоги.
И я со своим тягачом в самой гуще, а рядом со мной двое детей, весело о чем-
то болтают, над моей головой мерцает огонек, ищу маленький голубой
моррис
выпуска сорок седьмого года. Ищу исчезнувшего человека. Абсурд какой-то.
А работа очень тяжелая. Давно не занимался я такой черной работой. Починить
поврежденные резиновые трубы, прочистить систему питания, отладить
сцепление, оживить сгоревшее динамо. Приходится работать в тяжелых условиях,
в темноте, под дождем, при свете фонаря, без подходящих запасных частей,
импровизирую на месте, пускаю в ход стальную проволоку, старые винты.
Счастье, что со мной Наим, преданный и сообразительный помощник. Он мне
нравится все больше. Подает необходимый инструмент, залезает под машину,
чтобы прикрепить трос. Некоторые работы он уже может выполнять
самостоятельно, и я позволяю ему. Почему бы и нет? Меня все больше
охватывает незнакомая раньше усталость, тяжело дышу, отвинчивая ржавые
винты. Я уже забыл, как это делается. А израильтяне-полуночники — это особый
народ. Тяжеловесные таксисты, мальчишки, застрявшие посреди дороги на
отцовской машине, какой-нибудь усталый лектор, возвращающийся после лекции в
одном из кибуцев, сердитые партийные деятели и даже женщины, совершенно одни
возвращающиеся под утро с какого-нибудь митинга протеста или после ночного
приключения. И всегда в машине сидит какой-нибудь подобранный по дороге
солдат, дремлет в застрявшей машине с винтовкой, зажатой между коленями.
А вокруг тебя всегда собирается толпа сочувствующих, и все дают советы.
Нужно иметь железные нервы, чтобы спокойно работать, не обращая внимания.
Все вдруг становятся специалистами. Дафи быстро вступает с ними в беседу. Я
уже заметил — эта девчонка за словом в карман не лезет и любит поддеть.
Молодые ребята обмениваются с ней шутками, тянутся к ней.
Девушка...
Взрывы ее смеха в ночной тишине...
Под конец, после того как удается завести машину и все смотрят на меня
благодарными глазами, я твердо называю цену. Ночные цены особые. Сначала они
протестуют:
Почему так много?
Но я отсылаю их к Дафи, на этот случай у нее
заготовлен прейскурант, написанный большими буквами, разными цветами. Она
освещает его фонарем и, слегка улыбаясь, показывает им, получает деньги,
пересчитывает, записывает данные на обороте чеков, спрашивает номер
паспорта, и все это делает весело, с каким-то странным удовольствием.
Только вот иногда даже не с кого деньги получать. В прошлую ночь нас позвали
к смятой в лепешку машине, мы нашли ее в канаве у автострады, недалеко от
Хадеры. Одинокий солдат стоит рядом и ждет нас. Он был свидетелем ужасной
аварии — двое родителей с маленьким ребенком. Ребенок погиб, а родителей
увезли в больницу. Полиция уже была, все записали, а нам требовалось только
забрать машину. Я посветил фонарем, окна разбиты, обивка порвана, свежие
следы крови, ботиночек ребенка, маленький носок. Мы с Дафи застыли как
парализованные, не можем сдвинуться с места, и только Наим, хотя я и не
сказал ему ни слова, начал вытягивать тросы, ползает по земле между
разбитыми частями, продевает трос, бежит к подъемным кранам, заводит их,
возвращается, что
...Закладка в соц.сетях
