Жанр: Любовные романы
Любовник
...сом:
— Не поможешь ли мне?
— Пожалуйста.
— Скажи мне, что такое Киссинджер?
— Что???
— Что это? Кто это? До того, как я лишилась памяти, я ничего о нем не
слышала. Теперь, когда память вернулась ко мне, все газеты только о нем и
пишут. Почему?
Я рассказал.
— Еврей? — удивилась она, не поверила. — Не может быть!
Наверно, выкрест... как это ему разрешили? Что ты по этому поводу думаешь? И
не стыдно ему доставлять нам такие беды!
— Ничего страшного... — попытался я успокоить ее.
— Как это
ничего страшного
? — запротестовала она. —
Почитай, что пишут о нем в газетах. Надо бы поговорить с его отцом...
Наим вышел из ванной, хмуро смотрит на нас.
— Что это? Так быстро? Погладил водичку. Подойди-ка сюда... посмотрим,
как ты помылся... а за ушами, они что, не твои? В следующий раз я сама тебя
отмою. Не удивляйся, я мыла мальчиков и побольше тебя... а теперь садись
кушать... — все это сказала она ему по-арабски.
Жизни в ней было с избытком. Всем интересовалась — газетами и политикой,
допытывалась о политических деятелях и партиях. Очень жалеет, что пропустила
выборы, ни разу еще не пропускала. Даже и потеряв память, она бы знала, за
кого голосовать.
— За кого бы вы голосовали? — спросил я с улыбкой.
— Во всяком случае, не за коммунистов... может быть, за эту шармуту...
как ее зовут? Ну эта, которая защищает женщин... а может быть, за кого-
нибудь другого... Но это ведь следует всегда хранить в тайне, верно?
И она слегка подмигнула мне.
Наим сидит молча. Ест пирожки и пьет кофе. Я уже обратил внимание на его
внутреннее спокойствие, на его необычайную способность приспособляться к
новому окружению. Смотрит на нее настороженно, но молчит, берет газету,
лежащую перед ним, и начинает просматривать с серьезным видом, пытаясь не
обращать на нас внимания.
Она посмотрела на него с удивлением, шепчет мне:
— Что? Он читает на иврите или только притворяется?
— Он прекрасно знает иврит... закончил школу... читает наизусть стихи
Бялика...
Она разозлилась.
— Для чего ему Бялик? Что он с ним будет делать? Ох! Мы совсем сводим с
ума наших арабов... еще перестанут работать и начнут писать стихи... Но если
уж он читает, пусть почитает мне немного вслух... Глаза у меня устают очень
быстро. А в газетах много интересного...
Она взяла у него газету, перелистала и протянула ему обратно.
— Оставь-ка пока картинки. Почитай мне статью Розенблюма на первой
странице. Он большой негодяй, но правду знает.
Я встал с места, очарованный ею.
— Видишь, Наим, у тебя здесь будет интересная работа...
Но он даже не улыбнулся.
— Ты уже уходишь? — Она была недовольна, ей не хотелось
расставаться. — Который час? Выпей еще что-нибудь... может,
поужинаешь?..
Твоя жена, наверно, еще ничего не сварила... Когда уложить его спать?.. Я
снова засмеялся.
— Он сам пойдет спать. Ему скоро пятнадцать лет... сам о себе
позаботится...
— Но все-таки. Этой ночью ты придешь за ним?
— Может быть...
Вдруг она ухватилась за меня, силы оставили ее, по щекам текут слезы.
— Я бы поехала с вами искать его... Как хорошо с твоей стороны, что ты
заботишься обо мне, что не оставляешь меня одну, как все другие...
Я положил руку ей на плечо, от нее исходил запах детского мыла.
А Наим развалился в кресле, не обращает на нас внимания, пьет свой кофе,
переворачивает страницы газеты одну за другой.
Наим
Я сказал папе и маме:
— Он снова берет меня, хозяин гаража. Я буду жить у одной старухи,
потому что я нужен ему по ночам для особой работы, а надолго ли, сам не
знаю.
— Снова у него котел дома испортился? — спросила мама, потому что
и им я сказал, что в тот вечер помогал ему чинить котел в доме, не
рассказывать же, как я забирался в квартиру старухи, хотя она и оказалась
дома.
— Нет, на этот раз он решил заняться буксировкой машин, застрявших на
дороге, наверно, хочет ловить клиентов в тот момент, когда у них безвыходное
положение, сразу после аварии. Может, собирается расширять свой гараж. А я
буду помогать ему с инструментами и вообще.
Они пришли в восторг от этой идеи, были очень горды, и папа сказал:
— Видишь, Наим, а ты хотел продолжать учиться в школе, только время бы
потерял. А здесь не прошло и пяти месяцев, как он уже не может обойтись без
тебя.
— Он прекрасно может без меня обойтись, просто выбрал меня.
Отец тут же пошел к тете Айше и принес от нее большой старый чемодан, а мама
стала складывать в чемодан одежду, все собрала, словно я никогда больше не
вернусь. Но сколько у меня вещей? Не так уж много, набралось на треть
чемодана, не больше. Папа посмотрел на них и позвал маму, они зашли в
комнату, когда-то принадлежавшую Аднану, пошептались немного, а потом
позвали меня. Я вошел и увидел на кровати вещи Аднана, они велели мне
раздеться, и я разделся, а они стали примерять на меня его одежду — рубашки,
брюки, свитера. Мама булавками отмечает, где надо подкоротить, а папа
смотрит на меня со слезами на глазах, всхлипывает:
Аднан, Аднан
, а мама
сразу же:
Может быть, не надо?
, но он сказал:
Нет, кому мы отдадим его
одежду — Службе безопасности?
Положили в чемодан и вещи Аднана, дали мне
его зимнюю куртку, которая раньше принадлежала Фаизу, но даже и теперь он
был почти наполовину пуст. Тогда мама вышла в огород и нарвала перцев,
баклажанов и чесноку, а сверху положила яйца:
— Для старухи, у которой ты будешь жить, чтобы она относилась к тебе
хорошо и не держала впроголодь.
Они были очень взволнованны и растерянны, но в то же время довольны, что я
стал механиком-специалистом. Папа отвел меня в сторону и сказал с серьезным
выражением лица:
— Подожди недели две, а потом попроси, чтобы он увеличил тебе зарплату.
Обещай мне это.
К ночи устроили мне большое купание. Утром все встали пораньше, отец достал
тележку, положил на нее чемодан, и мы пошли к автобусу.
В автобусе я заметил, что другие рабочие смотрят на меня искоса. В деревне
уже знали, что я перехожу на какую-то особую работу, и все немного
завидовали мне: кому не хочется ночевать в городе, невелика радость
просыпаться утром с петухами. Только Хамида ничего не трогает. Смотрит на
меня как-то сухо, никак не выражает своего отношения, безразличный какой-то.
В гараж я пришел с опозданием, еле дотащил свой тяжелый чемодан. Он увидел
меня и велел подождать в сторонке. И я сидел там возле своего чемодана целый
день. Странно как-то — все работают, а я сижу один, и все косятся на меня. А
я разглядываю фотографии голых женщин, больших изменений там не было. Только
портрет старухи — главы правительства, которую уже сменили другим премьер-
министром, был немного порван и испачкан, президенту нарисовали очки, и лишь
покойный президент остался в прежнем виде. После работы он отвез меня на
квартиру к старухе. На этот раз мы поднялись по лестнице и она открыла нам
дверь. Сначала мне показалось, что это другая старуха, такая она была
чистенькая и одета красиво, и дом тоже был убран и весь блестел. Но это была
та же самая старуха, и с первого момента я почувствовал, что у меня будут с
ней неприятности, что она, как говорит один из рабочих-евреев в гараже,
будет пудрить мне все время мозги, и у меня испортилось настроение.
Во-первых, она начала говорить со мной по-арабски, а я не люблю, когда евреи
говорят по-арабски, потому что они говорят с ошибками и всегда кажется, что
они как-то подсмеиваются над нами. Это евреи, которые думают, что хорошо
знают нас, черт их подери. Они знают о нас лишь то, над чем можно
посмеяться, нет у них к нам уважения, даже если они притворяются нашими
друзьями.
Она сразу же открыла чемодан, чтобы проверить его содержимое, и обнаружила
там овощи и яйца, лежащие поверх одежды. Мне хотелось провалиться от стыда
(и все из-за мамы) перед Адамом, который подумал, наверное, что я привез все
это на продажу, а потом приказала мне пойти помыться в ванне, хотя я был
совершенно чистый.
— Только грязные должны все время умываться, — говорил Аднан.
И еще намекнула, что я занесу к ней в дом тараканов, хотя последние
тараканы, которых я видел, были тараканы у нее на кухне в ту ночь, и даже
мышь у нее там живет.
Но я промолчал и пошел мыться, я уже мылся у евреев, и ничего страшного, но
обидно. А когда вышел, она показала комнату, приготовленную для меня, очень
хорошая комната, с кроватью, шкафом и видом на залив, не на что жаловаться,
но спокойной жизни у меня здесь не будет, она ужасная болтунья, вся
напичкана политикой, каждое второе слово, которое она произносит, касается
политики, газетная старуха. Я не могу понять, как она могла потерять
сознание — ведь это единственное, что работает у нее безотказно, во всем
остальном она напоминает толстый пень. Почти не может передвигаться.
А этот Адам в восторге от нее, смеется каждому ее слову, сияет от
удовольствия. Это действует мне на нервы — нашел чем восторгаться. Тем
временем она принесла мне кофе и пирожки, вполне съедобные. Эти, с востока,
умеют готовить, научились у нас, у арабов.
Я решил, что буду иметь с ней как можно меньше дела, не из-за нее я
переселился в город, а из-за Дафи, это ее я хочу видеть, и узнать получше, и
любить, а со старухой дружбу водить не собираюсь. И поэтому я тихо сидел и
читал
Маарив
, и тут она страшно удивилась, ей было странно, что араб
читает газету на иврите. Жаль, что она не знала Аднана, он наизусть знал
все, что пишут в газетах, и на все у него находился ответ.
Надо тут никак себя не проявлять, сидеть тихо и не вступать в споры, иначе
жизни мне не будет. Я здесь не ради политики, а ради любви. И поэтому сижу
молча, притворяюсь, как Хамид, совершенно равнодушным, смотрю в окно, думаю,
что, если бы у меня нашлось хоть немного денег, пошел бы сейчас в кино,
может быть.
В конце концов Адам собрался уходить, старуха проводила его до двери и вдруг
заплакала. Вот прилипла. Иналь дина.
Уже наступил вечер, и она пошла на кухню приготовить ужин, а я не знал, что
делать — убирать грязную посуду со стола или нет. С одной стороны, не
хотелось, чтобы она привыкла видеть во мне мальчика на побегушках, пусть
знает, что я механик, просто живу у нее на квартире, но ведь она уже такая
дряхлая, с трудом передвигается, стонет на каждом шагу, а при вечернем
освещении кажется совсем белой, ну просто мертвец. Ей наверняка больше
семидесяти, моему папе тоже стукнуло семьдесят, такой старухе ничего не
стоит в любую минуту помереть, мне стало страшно, и я быстро встал, собрал
посуду и отнес на кухню, а она улыбнулась мне мертвенной такой улыбкой и
сказала:
— Сиди себе и читай газету, а я приготовлю тебе ужин.
Я спросил ее:
— Может, вам что-нибудь починить?
Она задумалась, наклонилась, почти на коленки стала, открывает ящики шкафов,
ищет что-то, потом разогнулась, взяла лестницу и стала взбираться на нее,
совсем меня напугала. Я чуть не закричал на нее.
— Скажите мне, что вам нужно, и я сделаю.
— Инта цахих валад таиб.
Но мне не нравилось, что она говорит по-арабски, и я сказал ей прямо:
— Вы можете говорить со мной на иврите, не надо себя утруждать.
А она рассмеялась:
— Но ты забудешь свой арабский, и твой отец будет сердиться на меня.
— Не забуду. В Хайфе осталось достаточно арабов.
Тогда она снова улыбнулась своей мертвенной улыбкой и велела мне забраться
на лестницу и поискать в шкафу на верхней полке, нет ли там лампочки
побольше, чтобы ввернуть в столовой, а то мы даже не видим, что едим. Я
тотчас же взобрался наверх и заглянул на полку. Там лежало, наверно,
лампочек двадцать, и почти все перегоревшие. Не понимаю, для чего она
хранила их, может быть, думала, что ей вернут за них деньги в супермаркете.
Пришлось мне проверить почти все, пока я не нашел одну неиспорченную.
Тем временем она сварила ужин — баранину с рисом и бобы, замечательная еда,
очень вкусно, арабская кухня. Все время хлопочет вокруг меня, сама не ест,
подносит то соль, то хлеб, выставила перец, соленые огурцы. Я говорю ей:
Я
сам могу все принести
, а она отвечает:
Ешь спокойно
. В конце подала
сладкое.
А ходит она медленно, еле волоча ноги. Покончив с ужином, я убрал грязную
посуду и сказал:
Давайте я вымою
. Но она уперлась, боялась, как бы я не
разбил что-нибудь. Тогда я сказал:
Ладно, я вынесу мусор
.
Я спустился выкинуть мусор. Было уже совсем темно, и я пошел с пустым ведром
прогуляться по улице, осмотреться, что за соседи, какие магазины.
Когда я вернулся, она сидела в кресле, все было уже убрано и вымыто, смотрит
на меня сердито.
— Где ты был?
— Просто прошелся по улице.
— Ты всегда говори мне, куда идешь. Я отвечаю за тебя.
Мне хотелось огрызнуться — с чего это вдруг, но я промолчал.
Она взяла
Маарив
, а я —
Едиот ахронот
, потому что только это и было у
нее, нет ни телевизора, ни радио, чтобы послушать музыку. Мы сидели, как
пара стариков, друг против друга и молча читали. Скучища та еще. А она
каждые пять минут спрашивала, который час. В конце концов она устала от
чтения, сняла очки и сказала:
— Почитай-ка мне, что пишет Розенблюм на первой странице.
И я прочитал ей. Подробности не могу вспомнить, но вкратце все сводилось к
тому, что все арабы хотят уничтожить всех евреев.
Она вздыхала и качала головой.
Я не смог удержаться и сказал ей:
— Что, я хочу уничтожить вас?
Она улыбнулась и пробормотала:
— Еще увидим, еще увидим, который час?
Я сказал:
— Семь.
Она сказала:
— Ялла, иди спать, а то не успеешь отдохнуть. Может быть, он придет за
тобой ночью.
Я совсем не устал, но не хотел спорить с ней в первый вечер. Встал,
посмотрел на нее, и ее вид просто испугал меня — лицо бледное, глаза
красные, похожа на ведьму. Смотрит на меня серьезно так. У меня даже
задрожало все внутри. Страх Божий. И тут она совсем меня поразила, с ума
сошла, ни с того ни с сего говорит:
— Подойди, поцелуй меня.
Я думал, что не устою на ногах — с чего это вдруг? Почему? Проклинал ее и
себя. Но не противоречить же ей в первый же вечер. Я подошел к ней и быстро
дотронулся губами до ее щеки, сухой, как лист табака, чмокнул воздух и
быстро убежал в свою комнату, чувствуя себя совершенно угнетенным. Но потом
от души немного отлегло, очень уж красивый вид открывался из окна — залив, а
на нем множество огней. Я не спеша разделся, надел пижаму и залез в кровать,
думаю — может быть, этой ночью я увижу во сне мою любимую, и я действительно
увидел ее, но не во сне.
Во время осады Старого города в Иерусалиме, всего через два года после этой
проклятой мировой войны, я поняла, что Бог впал в беспамятство, у меня не
было смелости сказать, что его вообще не существует, очень уж это тяжело для
старой шестидесятисемилетней женщины, отец которой был крупным раввином в
Иерусалиме, — начать бороться против Бога и верующих, но, после того
как моя дочь Хемда, мать Габриэля, погибла от пули, а меня с младенцем и его
странным отцом вывезли в Новый город и поселили в монастыре в Рехави, я
говорила всем, кто хотел и не хотел слышать, что Он впал в беспамятство, а
они думали, что я имею в виду ребенка или его отца, а я говорила:
Нет, там
наверху
, и они смотрели вверх, искали глазами и не понимали, а я сказала:
Не ищите, Его нет
. И люди проклинали меня, потому что меньше всего они
хотели потерять Его в тяжелый час. В тот период кончилась моя любовь к
Иерусалиму. Это сумасшедший город. И когда предложили мне брошенный арабский
дом в Хайфе, я сразу же согласилась и переехала туда с маленьким Габриэлем,
которого мне предстояло вырастить. Его ненормальный отец не захотел
переехать, и его ничуть не трогало, что я забираю ребенка: он его больше не
интересовал, — все время где-то околачивался, пытался снова жениться,
но у него ничего не получалось. А ребенок очень любил отца, все время скучал
по нему. И когда отец перебрался в Париж, чтоб там попытать счастья, потому
что в этой стране у него почти не оставалось никаких шансов, Габриэль ушел в
мечты о Париже, собирал открытки с его видами, читал о нем книги, и, как я
ни старалась, чтобы он забыл отца, он не забывал его. Я купила старую машину
и, после того как семь раз провалилась на экзаменах, все-таки научилась
водить ее. Ездила с ним на прогулки по Галилее и по всей стране, но у него в
голове была лишь одна мысль — как попасть в Париж, к отцу, переписывается с
ним, строит планы. Сразу же после службы в армии он поехал туда. И последние
десять лет я живу совсем одна, нет вокруг меня родственников, нет семьи, все
в Иерусалиме, умирают постепенно. А я даже на похороны не могу приехать. И
мир становится все более странным, но все еще стоит, ничего страшного, могло
быть намного хуже. Я сказала себе, может быть, это хорошо, что Он себе там в
беспамятстве, а то, если очнется, навалятся всякие беды. Пожалуйста, люди
добрые, ведите себя тихо, не разбудите Его. Но я начала тосковать и от тоски
сама лишилась памяти и даже не помню, как это со мной случилось. Было это во
время обеда, потому что госпожа Гольдберг зашла вечером и нашла меня с
вилкой в руке. Наверно, год я лежала без сознания, и даже не знаю, видела ли
его, потому что он навещал меня, когда я была без памяти. Но в конце концов
я очнулась, до сих пор не понимаю — почему? И теперь я не тоскую. Может
быть, все-таки возвращение Габриэля повлияло на меня. И вот я вернулась
домой, девяностотрехлетняя старуха, и снова это одиночество. Как жить
дальше? Но милость и благодеяние были даны мне. В первую же ночь — я одна-
одинешенька, а на дворе громы и молнии — этот бородач, друг Габриэля, проник
ко мне. Он предан ему душой и будет искать его для меня. Он снова подключил
мне телефон, заботится обо всем и даже в один прекрасный день, после обеда,
привел ко мне маленького араба, чтобы тот жил у меня. Правда, немного
грустно, что вот уже конец. Я из второго поколения в Иерусалиме, огромная
семья, каждый второй сфаради, попадавшийся на улицах Старого города в конце
прошлого века, был каким-нибудь хоть дальним, да родственником, а в конце
жизни никого нет рядом со мной, кроме этого араба. Лучше бы он привел мне
какого-нибудь сироту-еврея, и я бы перед смертью сделала доброе дело, но что
поделаешь, если перевелись все еврейские сироты, а остались одни арабы; эти
не бегут из страны. Смеется надо мной Бог, в возрасте девяноста трех лет я
должна заботиться о маленьком арабе, кормить его и купать. Я знаю, вырастет
— будет такой же осел, как и другие, я им совсем не доверяю, но пока я вижу
перед собой красивого мальчика, типичное арабское лицо, но умное, сидит на
стуле передо мной, как маленький мой внук, который был у меня много лет
назад, и в доме снова свет. С трудом я смогла скрыть свою радость. Он принес
из своей деревни в чемодане овощи и яйца по обыкновению хороших арабов и
турок. Что и говорить, этот мальчик мне в радость, можно им немного
покомандовать. Я взяла его за руку и повела в приготовленную для него
комнату, сделала ему хороший ужин, он даже тарелку вылизал. Аппетита ему,
слава Богу, не занимать, теперь придется готовить настоящие обеды. Маленький
мужчина. Пусть араб, главное, кто-то рядом. Тихий парень, хорошо знает, чего
хочет, смотрит на меня настороженно, но без боязни, себе на уме, умеет
постоять за себя, на мои шпильки даже не отвечает. Я говорю с ним по-
арабски, чтобы он чувствовал себя как дома, но он отвечает мне на иврите,
так глубоко проникли они внутрь нас.
Сам убрал со стола тарелки, не ждал моего напоминания, пошел выносить мусор
и вдруг пропал, я испугалась — не убежал ли, но он вернулся. Предложил сам
сделать что-нибудь по дому, я попросила его сменить лампочку, работает
хорошо, осторожно, без лишнего шума. Если останется у меня до Пасхи, поможет
мне избавиться от хомеца и сделать дом совершенно кошерным. И газеты он
умеет читать. И правда, угодил мне Адам.
Но когда наступил вечер и стало темно, я увидела — вот мы вдвоем в доме,
проведем вместе ночь, — и мне стало страшно. Я подумала вдруг — это не
маленький мальчик, это уже юноша, парень, и лицо его показалось мне темным и
опасным, ведь он может украсть золотые монеты, которые есть у меня, поднять
на меня руку, а если не он, то его брат, у них всегда есть старшие братья.
Он потихоньку откроет ему ночью дверь. Ведь этот мальчик уже один раз проник
сюда ночью. И для чего нужна мне мне эта морока, плохо было мне в прежней
тишине? Четыре задвижки сделала я на двери, да и у госпожи Гольдберг
отличный слух. Я была в полной безопасности, а теперь впустила врага в свой
дом.
Странные эти мысли совсем сбили меня с толку.
Я сказала ему:
Почитай мне газету
, чтобы проверить его, может быть, по
голосу определю его намерения. Я дала ему статью доктора Розенблюма, у
которого короткие предложения и ясные простые идеи. Он начал читать, очень
членораздельно читает. Нам попалась как раз статья о том, что я и сама давно
знаю: что арабы лишь о том и думают, как бы уничтожить всех нас. Этого как
раз мне и не хватало — вложить эту идею ему в голову, а он и правда перестал
читать, поднимает на меня глаза и говорит:
— Я хочу уничтожить вас?
Конечно, — хотела я сказать ему, — но ты, слава Богу, не можешь
.
Но я промолчала. Он был такой сладкий, когда спросил это, ну просто
невозможно. Я снова вспомнила Габриэля и как он пропал, все случилось так
быстро. И тогда мне пришло в голову попросить его, чтобы он поцеловал меня.
Если поцелует, то не сможет поднять на меня руку ночью, и я смогу спать
спокойно. Может быть, украдет что-нибудь незначительное, но не более того. Я
вижу, как он сидит хмурый, что-то задумывает нехорошее. Я сказала ему:
Подойди, поцелуй меня
. Он ужасно удивился, негодяй, но взял себя в руки,
не смог отказать такой древней старухе, как я, встал, дотронулся на
мгновение своими горячими губами до моей щеки. Может быть, лет пятнадцать
никто не целовал меня. Такой милый. Я отправила его спать. Ключ от его
комнаты я спрятала еще раньше, чтобы он не мог закрыться там и замышлять что-
нибудь против меня. Он надел пижаму, лег в кровать и уснул. Я моюсь, надеваю
ночную рубашку, гашу свет и сижу в темной комнате, слушаю его дыхание.
Восемь часов, девять — из порта доносится звук сирены. Я зашла в его
комнату, чтобы посмотреть на него, лежит свежий такой, раскраснелся во сне.
Я сложила его одежду. Десять, одиннадцать, а я все еще дремлю в кресле в
темной комнате — жду, может быть, зазвонит телефон. В полдвенадцатого
потухли огни в заливе, я подошла к нему. Он спал глубоким сном, одеяло
сползло немного, я укрыла его. Вдруг нагнулась и коснулась его лица в легком
поцелуе. Что поделаешь? Такое вот несчастье.
Вернулась в гостиную, все еще надеюсь услышать телефонный звонок.
Который час? Еще немного — и полночь. Проспала два часа и проснулась. Дома
темно. Просыпаюсь я легко и просто. Это-то и пугает меня в последнее время.
Сна будто и не бывало.
Сегодня ночью папа отправляется вызволять застрявшие машины, между
двенадцатью и двумя часами ночи ему должны позвонить из фирмы по буксировке.
Все это я услышала вчера, уже все знаю. Собираются искать любовника по
ночам. За окном виден стоящий у тротуара тягач, желтый подъемный кран
которого похож на палец, нацеленный в небо. Я встаю, надеваю приготовленную
с вечера одежду. Вельветовые брюки, нижнюю кофточку из шерсти, теплую
безрукавку. Я решила поехать вместе с ними. Натягиваю высокие ботинки для
экскурсий, входящих в программу допризывной подготовки, шарф, зимнюю одежду,
которую никогда не надеваю зимой. Осталось только помолиться, чтобы
случилась какая-нибудь авария или чтобы какая-нибудь машина застряла на
дороге.
Одеваюсь в темноте, по небу с дикой скоростью плывет луна навстречу клочкам
облаков. Слышен шум воды, стекающей по водосточным трубам, но дождя не
видно. Я думаю о машине, мчащейся из Тель-Авива в Хайфу, даже вижу ее. Она
светло-голубого цвета. Думаю и о шофере, и его образ возникает перед моими
глазами, это молодой человек, очень симпатичный, на нем черный свитер, чем-
то напоминает нашего учителя физкультуры. Рядом с ним сидит маленькая
женщина — жена или любовница, — очень миленькая. Они возвращаются с
вечеринки, по радио передают танцевальную музыку. Он кладет руку ей на
плечо, обнимает ее, вторая рука — на руле. Счет
...Закладка в соц.сетях
