Жанр: Любовные романы
Любовник
...тень у дома старухи, мерцает огонек сигареты. Наим уже ждет. За
последние месяцы он очень вытянулся, отрастил гриву волос, повзрослел. Курит
беспрерывно, покупает себе обновки, все время тянет из меня деньги. Это не
стесняет его. Странный парень. Что происходит у него внутри, когда он
проводит целые дни в этой тишине вместе со старухой? Испортил я его совсем.
Эта сила, которую дают деньги. Надо подумать о нем, вернуть его в деревню.
В квартире старухи горит свет. Она выглядывает в окно, лицо ее бело, как у
покойника, восставшего из мертвых.
— Наим, а свитер?.. — кричит она сверху и бросает свитер на
тротуар.
— Не надо... — смущенно бормочет он, ужасно рассержен, но все-таки
поднимает свитер.
Я выхожу из машины, машу ей рукой.
— Влюблена в тебя... Он резко оборачивается.
— Кто?
— Старуха...
— Старуха, — говорит он тихо, серьезно, — уже совсем с ума
сошла...
Я молчу. Этот цинизм в его голосе, категоричность, новый тон.
Мы приезжаем в гараж, Наим спрыгивает, чтобы открыть ворота. Сторож спит в
своей будке, маленькая собачка тоже спит у него на коленях. Они не услышали,
как мы вошли, сменили машину, оставили
додж
и залезли в тягач. Наим
погрузил ящик с инструментами. Мы тихо затворяем за собой ворота, собака
открывает глаза, смотрит на нас дружелюбно, виляет хвостом и кладет голову
сторожу на грудь.
Ясная летняя ночь. Море совершенно спокойно. У неба фиолетовый оттенок.
Тягач движется медленно. Я чувствую ужасную усталость. Наим сидит рядом со
мной, совсем притих. Надо спросить что-нибудь о его жизни, но у меня нет сил
разговаривать. Время от времени я чувствую на себе его взгляд. Может быть, и
он хочет что-то сказать, но не решается.
К месту аварии мы прибыли через два часа. Еще издали я увидел директора,
ходит взад и вперед по дороге, словно это школьный коридор, на голове что-то
вроде белого тюрбана, похож на длинное привидение. Он жмет мне руку,
обнимает, на его разодранной рубашке пятна крови.
— Дорогой Адам, такое несчастье, никогда не случалось у меня аварии...
Наиму он тоже жмет руку, обнимает его, как своего ученика. Наверно, не узнал
в нем араба. Мы ходим обнявшись, наступаем на осколки стекла и куски железа.
Где машина? Я удивлен, увидев, что она висит на дереве, как будто он хотел
въехать на верхушку. Невероятно, нельзя удержаться от улыбки — висит там
самым настоящим образом, застряла среди ветвей.
Я вижу улыбку на лице Наима.
— Машина погибла... — он ловит мой взгляд.
— Машины не погибают. Только люди. Он разражается смехом.
Наим идет к тягачу, снимает ящик с инструментами, возится с цепями
подъемного крана, ставит на дорогу мигалки. Ему ничего не надо напоминать.
Два тощих седовласых йеменских еврея появляются над земляным валом у дороги.
В руках у них винтовки. Ночные сторожа поселка. Директор спешит к ним, чтобы
представить их мне.
— Добрые евреи, стерегли меня... пока вы не появились. Мы с ними тут
чудесно побеседовали... не правда ли? Говорили о Торе.
Он обнимает их и тоже поглаживает...
Оба старика кажутся несколько ошеломленными от пребывания в обществе
господина Шварца.
Вообще, наверно, переполошил весь поселок. В нескольких домах горит свет.
Еще какие-то люди смотрят на нас издали.
— Что же все-таки случилось?
Странный рассказ. Он возвращался из Иерусалима после длительного совещания,
где обсуждались вопросы воспитания. Ох уж эти проклятые заседания,
бесконечная говорильня, с души воротит. Сначала он собирался ночевать в
Иерусалиме. Но утром у него еще одно совещание, в Хайфе, у главного инженера
города, где будет идти разговор о новом крыле, которое пристраивается к
школе. Он решил вернуться домой. Все шло нормально, на дороге ни души, и он
чувствовал себя вполне бодрым. В молодости разъезжал по ночам сколько
угодно, без всяких проблем. В Англии, до войны, когда учился в Оксфорде. Он
как раз был погружен в свои английские воспоминания, когда начал, очевидно
не чувствуя того, постепенно отклоняться влево. Вдруг навстречу ему
выскочила маленькая старая машина, черная, с почти потушенными огнями. В
последний момент он пришел в себя, свернул направо, на свою полосу, но,
наверно, слишком резко повернул руль, и вдруг это дерево, совершенно лишнее
тут дерево.
— Что случилось с другой машиной? Ничего, задел слегка, небольшая
царапина.
Если бы он столкнулся с ней, а не налетел на дерево, может, обошлось бы,
конечно, для него, ха, ха, потому что ту машину, наверно, разбило бы
вдребезги, какая-то древняя коробка, малюсенькая такая, ну и, конечно,
человеческие жизни. Но что удивительно, это были религиозные — старик раввин
и молодой человек с совершенно черными пейсами. Нетурей карта или близкая к
ним секта. Комедия ошибок. Какого черта они околачиваются посреди ночи у
аэропорта? Они остановились, оба вышли из машины, не стали подходить слишком
близко. Только убедились, что он смог выбраться из обломков и стоит на
ногах; старик сказал тихо и хладнокровно:
— Господин знает, что он виноват... Что я мог сказать им?
— Да, я виноват...
Черт их побери, этих сионистских ненавистников. Даже не спросили, не
нуждаюсь ли я в помощи, словно боялись застрять тут со мной.
Наим уже начал освобождать трос. Подул прохладный ветер. Вызволить машину
будет нелегко. Лучше отослать отсюда директора, чтобы не мешал. Я убеждаю
его поехать домой. Он сразу же согласился, совсем валится с ног. Подошел к
двум йеменцам, попрощался с ними, записал в записную книжку их имена и
обещал послать им какую-то книгу, очевидно свою, в продолжение беседы. Мы
останавливаем машину, сажаем его и отправляем на север.
Теперь можно без помех изучить ситуацию. Одно из передних колес застряло в
расщелине, схвачено деревом намертво. Наим ползает между деревом и смятым
передком, пытаясь снять колесо, я подаю ему инструменты. Хороший он парень.
Что бы я делал без него? Возится целый час, пока ему не удается снять
колесо, вылезает весь потный, берет конец троса, привязывает его к своему
поясу и снова ползком пробирается к нутру машины. Директор чудом остался в
живых. Дафи не очень ошиблась, он действительно мог погибнуть. Он и сам еще
не понял, чего избежал.
Мы начинаем тянуть машину. От нее отрываются отдельные части — фара, крыло.
Наим говорит мне, как поставить тягач, под каким углом, этот мальчишка уже
приказывает мне. Но какая разница, главное — кончить с этим делом поскорее и
вернуться. Наим подходит к крану и начинает оттягивать машину от дерева, но
дерево не желает отпускать свою добычу, ветви ломаются, но цепко держат ее.
Небольшая кучка людей молча смотрит на нас. Быстро светает. Щебечут птицы. К
тягачу привязана разбитая машина, покрытая листьями. Странное зрелище.
Машины, едущие по шоссе, замедляют движение, люди с любопытством выглядывают
из окон. Кто-то остановился.
Сколько убитых?
— спрашивают у Наима, но тот
даже не отвечает.
Его одежда испачкалась и порвалась, руки в царапинах, лицо в копоти, но
ничего не скажешь, чему-то он научился во время наших ночных поездок. Теперь
он прикрепляет машину дополнительными тросами, я отвожу тягач в сторону.
Уже почти светло. Наим идет собирать инструменты, погасить фонари на дороге,
собрать отвалившиеся части. Я стою на месте, не двигаюсь, умираю от
усталости, курю сигарету, одежда намокла от росы. Наим подходит ко мне и
показывает какой-то кусок железа, часть оторванного крыла.
— Это тоже от машины?
— Нет, это, наверно, от другой.
Он хочет бросить кусок в траву на обочину, но я вдруг останавливаю его. Что-
то в этой железке кажется мне знакомым. Я хватаюсь за нее. Ну конечно, я
знаю, что это. Кусок крыла от черного
морриса
. Та же модель. Уж мне ли не
разобраться даже по отдельной части, какая это модель. Я взбудоражен. Быстро
светлеет.
Утренние испарения исчезают. Будет хамсин. Я стою на дороге, в моих руках
кусок крыла. Хотя и черный, но принадлежит
моррису-47
. Наглядное и явное
свидетельство. Я рассматриваю его, верчу в руках, на нем капли росы. Наим
растянулся на насыпи около меня, смотрит на меня раздраженно. Не понимает,
почему я тяну. Я рассматриваю краску, покрашено грубыми мазками,
непрофессиональная работа.
— Маленькую отвертку... — шепчу я.
И вот отвертка в моей руке. Я осторожно соскребаю слой черной краски,
ошметки ее падают на землю. Под ним обнаруживается голубой слой, цвет
морриса
, который я безнадежно ищу еще с войны.
Дрожь пробирает меня...
Наим
Что это с ним? Схватил кусок железа и втюрился в него, не хочет
расставаться. Дурак или сумасшедший? А был для меня как Бог.
Ну до чего же я устал. Он-то ничего не делал. Уже не работает, пальцем не
шевельнет, даже советы перестал давать. Уверен, что я все могу сделать и без
него. Тросы, узлы, кран. Он еще не успеет ничего сказать, а я уже знаю, что
он думает, и делаю сам. Если бы ему пришлось возиться тут самому, машина еще
висела бы на дереве. Голова его в другом месте, сразу видно. Все время
осматривается вокруг, как будто ждет сам не зная чего.
Болен он, что ли? Ощупывает кусок железа, точно я дал ему золото. Уже утро,
что он себе думает? До каких пор мы будем тут торчать? Еще немного, и я
усну. Такой тяжелой работы мне еще не приходилось делать. Этот старик прямо
всадил ее в дерево, совсем разбил машину, я до сих пор не понимаю, как это
он остался жив. А я в клочья себя изодрал, ползая под машиной, весь
поцарапался. Для чего? Если бы хоть Дафи была рядом. Йя, алла, вдруг я
почувствовал ужасную тоску по ней. Но ее нет, не существует для меня, не
стоит и думать.
Чего ему нужно? Стукнуло его, что ли? О чем он думает? Хоть бы дал немного
денег. У него денег куры не клюют, а я сделал ему настоящую
квалифицированную работу. Думает, если он дает мне иногда сто лир, то этого
мне достаточно? Что такое сегодня сто лир? Я уже привык сорить деньгами, так
просто, на ерунду могу истратить зараз двадцать-тридцать лир; что-нибудь
поесть; кино, немного фисташек, пачка
Кента
. Возвращаюсь домой, а у меня в
кармане только медяки. Еще хорошо, что я пока не курю сигары и не приглашаю
женщин в кафе. Пусть по крайней мере даст деньги. Когда-то я брал их с
опаской, со страхом, теперь запросто хватаю и сую в карман. Что тут такого?
Еще не было случая, чтобы его кошелек опустел из-за меня.
Ну, что там с ним? Пусть берет это железо домой и возится сколько влезет.
Зачем терять время? Разбитая машина подвешена к крану, вся в листьях.
Неудивительно, что люди замедляют ход и смотрят на нее с любопытством,
всматриваются, нет ли крови.
— Сколько убитых? — спрашивает кто-то.
Только это их и интересует. Убитые. Я не отвечаю. Нечего мне с ними
разговаривать. Машины не жаль никому. Страховое агентство заплатит безо
всяких. Еще и починят ее, я уже видел в гараже машины в куда худшем
состоянии, режут их пополам, точно пирог, притаскивают половину от другой
машины и сваривают две целых половины — получается новый автомобиль. А в
гараже праздник, все стоят и смотрят, как колдуют над этими половинками,
красят заново — и новая машина готова. А потом посылают ее на продажу в Тель-
Авив.
Я усну тут на насыпи. Зря я дал ему этот кусок железа, да еще и спросил, не
взять ли его с собой. Сейчас он шепчет что-то про себя, совсем спятил.
Просит маленькую отвертку...
На тебе маленькую отвертку, только давай двигать отсюда поскорее.
Зачем ему понадобилась маленькая отвертка?
Он начинает осторожно соскребать с железа краску. Совсем обалдел. Надо
привести его в чувство. Я еще хлебну с ним горя. Может быть, махнуть в
деревню и попросить отца, чтобы вернул меня в школу? Я пропустил всего год.
Ветка склонилась...
На что?
Иногда мне хочется умереть...
Кусок черного железа уже не черный, а голубой. Велика важность! Но он уже
вроде бы совсем очнулся. Залез на тягач, зовет меня.
Ялла, давай пошевеливайся, чего ты ждешь? Дхил раббак, можно подумать, что
это я задерживаю его.
Честное слово, я увольняюсь.
Что это? Она не идет обратно в постель. Что случилось с ней? Сидит на кухне,
у пустого стакана из-под кофе, и упускает возможность поспать еще. Мама —
совершенно бодрая в два часа ночи. Невозможно поверить. Все лампы в доме
горят, папа поехал вызволять Шварци, бедняга, все ради меня. А мама не
торопится, не сонная, смотрит на меня понимающе, рассматривает меня, как
будто давно не видела. Кладет руку мне на плечо, пробует завязать беседу,
улыбается.
Дикая радость охватывает меня.
— Ты разбудила меня посреди сна...
Надо же, ей снятся сны? А почему бы и нет!
— Какой сон? — спрашиваю я осторожно.
— Кошмар какой-то. Я видела тебя во сне. Мне снилась ты.
— Кошмар? Что ты видела?
— Странный сон, путаница какая-то. Как будто мы поехали в далекую
страну и ты заболела там.
Вдруг она притягивает меня к себе, обнимает. Мне очень понравился этот сон,
в котором я была больна. Я обнимаю ее в ответ. Ее прежний запах. Значит, она
не совсем еще бесчувственна.
— Опасная болезнь? — спрашиваю я.
— Нет... — быстро говорит она, скрывает что-то, — да и какое
это имеет значение... глупости... Ты не спала, когда директор позвонил?
— Да...
Она медленно разжимает объятия.
— Опять не могла уснуть? Что с тобой происходит?
— Ничего. Просто не могу уснуть.
— Ты влюблена в кого-нибудь? Мама...
— Нет! С чего это вдруг?
— Ни в кого? — Она улыбается милой такой улыбкой. — Не может
быть...
— Почему не может быть?
— Потому что в твоем классе есть несколько симпатичных мальчиков.
— Откуда ты знаешь?
— Ведь я вела у вас урок. Видела... Некоторые очень славные.
По ее мнению...
— Кто именно?
— Не помню... просто несколько лиц произвели на меня впечатление.
— Но кто?
Она все еще рассеянно гладит меня.
— Неважно. Я просто так сказала... пошутила. Так что же ты делаешь,
когда не спишь, читаешь в кровати?..
— Нет. Брожу, ем что-нибудь, слушаю музыку...
— Музыку? Ночью? А я ничего не слышу. Вы вообще лежите как два мертвеца
— даже если взорвут дом, ничего не почувствуете...
— Странно. Днем я не замечаю в тебе особой усталости. Удивительно, как
это ты проводишь в одиночестве ночи. Хоть бы я могла обходиться меньшим
временем для сна... И не скучно тебе одной в темном доме... время движется
так медленно...
Мама...
— Ничего страшного... Иногда, когда выхожу немного погулять на улицу,
так даже очень приятно.
— Что???
— То, что слышишь...
— Ты ночью выходишь из дома? С ума сошла? Ты знаешь, что может
случиться с девочкой в двенадцать ночи, если она бродит так просто по
улицам?..
— В два ночи, не в двенадцать. Уже нет никого...
— Дафи, перестань...
— А что тут такого? Что может случиться? Совершенно тихо, а если что,
то есть патрули гражданской обороны... очень симпатичные старички...
— Дафи, хватит, не возражай...
— Что может со мной случиться, я далеко не отхожу. До поворота, где
задавило Игала, и обратно...
Она мгновенно побледнела. Рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак... Хочет
сказать что-то, но не может произнести ни слова. Надо помочь ей.
— Но ведь вы рассказывали...
— Кто рассказывал? — Она вскакивает.
— Папа.
— Когда он рассказывал? — Она вся пылает.
— Недавно.
Она начинает грызть ногти, страдает. Совсем растерялась. Я продолжаю наивным голосом, наставительно:
— Да и что тут утаивать... почему мне нельзя знать... Папа сказал, что
он умер на месте и наверняка не мучился...
Она не отвечает, смотрит на часы, окаменела, не хочет отвечать. Я все
испортила.
— Ты думаешь, он мучился? — говорю я мягким, душевным тоном.
Иногда я бываю ужасной, нестерпимой, настырной — я знаю.
— Какое это теперь имеет значение... довольно, Дафи...
Она не поддается...
Тишина. Тиканье часов. Такая прозрачная летняя ночь. Во всем доме свет. На
столе полно хлебных крошек. Мама, застыв, сидит на своем месте, взгляд
отсутствующий, тяжелый, напряжена, словно пружина. Время от времени
вглядывается в меня. Милая улыбка исчезла с ее лица. Ночные сверчки. Бедный
папа. Поехал с Наимом до самого Лода. Он был такой усталый, не хотел
просыпаться, мне просто пришлось вытащить его из кровати.
— Лучше бы его убило, — вырывается у меня тихо, задумчиво.
— Кого?
— Шварци.
— Хватит, Дафи...
— А что такого? Он уже не молодой...
— Перестань, Дафи. Она умоляет...
— Ладно, пусть не убит, лишь тяжело ранен, чтобы пролежал несколько
месяцев в больнице...
— Хватит!
— Хорошо, даже без крови, только сотрясение мозга, чтобы был
парализован, верхняя часть, чтобы не мог говорить...
И тогда она залепила мне пощечину. Побила меня. Наверно, уже лет семь она
меня не трогала. И я успокоилась. Мне стало легче. Щека горит, из глаз текут
слезы, но что-то открылось во мне от этого удара, что-то растаяло. Такой
несовременный удар-пощечина. Я не двигаюсь, не вскакиваю, лишь медленно
провожу рукой по щеке, щупаю, цела ли.
Она же ужасно испугалась из-за этой пощечины, схватила меня за руку, словно
боится, что я дам ей сдачи. Наговорила я достаточно — она почти плачет.
— Он исключит меня из школы? — спрашиваю я тихо, ни единым словом
не упоминая о пощечине, тихая, спокойная и усталая, такая приятная
усталость, усталость перед тем, как засыпаешь.
Она все еще держит меня за руку.
— Не знаю.
— Но как ты думаешь? Она задумывается... мама...
— Разве ты не заслужила?
— Отчасти...
— Что значит
отчасти
?
— Заслужила.
— Тогда, наверно, он исключит тебя. Ничего страшного. Найдем другую
школу...
Я устало поднимаюсь, никогда не испытывала такой усталости, зевота раздирает
рот... дурацкая такая... Вторая щека горит тоже, словно и по ней ударили, я,
пошатываясь, иду в кровать, мама поддерживает меня, укрывает одеялом, гасит
свет. В моей комнате темно, а весь дом освещен, как было всегда, как должно
быть. Она садится на кровать возле меня, как в те далекие дни, и я говорю
себе:
Жаль засыпать сразу же
— и, еще не додумав эту мысль, проваливаюсь в
сон.
Неужели дело идет к концу? Уже несколько недель я вижу свое тело как бы
отделившимся от меня. Не чувствую вкуса еды, словно кладу в рот известь или
вату. Добавляю соль или перец, красный и черный, и ничего не ощущаю. Я не
чувствую вкуса, а Наим раздражается, не понимает, почему так жжет. Ужасно
остро.
Вы что, влюблены?
Такой негодяй. А я боюсь сказать ему, что смерть
приближается: если он почувствует, что это конец, — убежит отсюда, а я
уже не могу оставаться одна.
Он ужасно раздражительный, нет у него терпения. Забыли о нем — это правда.
Он как-то опустился. Кровать не застелена, носки валяются на полу,
непрестанно курит, я все время слежу за пепельницами — нет ли гашиша. Кто
знает, все может быть.
Даже газеты не хочет мне читать. Только прочитывает заголовки и говорит:
Все вранье, сплошные глупости. Не верьте им
. Что это? Вернулись под власть
турок? Как он позволяет себе так разговаривать! Один раз я даже хотела
позвонить в полицию, чтобы взяли его под присмотр.
Адам забыл о нем, но деньги, наверно, дает ему, иначе на что бы он ходил
каждый день в синема? Смотрит по два сеанса за вечер. Я говорю ему:
Хоть
расскажи мне, что видел, расскажи содержание, ужасно скучно мне
. А я
разбираюсь в синема. Когда ноги еще носили меня, каждый вечер ходила
смотреть фильмы. Но он отказывается:
Что тут рассказывать? Оставьте меня,
эти картины не для вас, сплошные объятия, поцелуи и револьверы, ничего не
поймете
.
Научился отвечать...
Испортился, мамзер...
Фаттах
...
Сидит в кресле, красивый, симпатичный, и смеется.
Что делать?
Я завишу от него полностью, уже почти не могу ходить, передвигаюсь от стула
к стулу. Если бы он не покупал еду и не выносил мусор, совсем худо было бы
мне.
Я достаю и отдаю ему старую одежду, совсем опустошаю шкаф, и он молча берет.
Купил себе какой-то старый чемодан и начал заполнять его.
Я уже не чувствую пальцев ног, словно они исчезли. Это признак конца. С
кресла встать сама уже не могу, он должен вытаскивать меня.
Посреди ночи позвонил Адам, чтобы он помог ему отбуксировать машину. Я
сначала подумала, не стало ли что-нибудь известно о Габриэле, но ошиблась.
Иногда я говорю себе:
Не приходит Габриэль, и Адам тоже, а если бы пришел,
то это означало бы, что внук действительно убит
.
Араб надел рабочую одежду, уже давно не прикасался он к ней. Я сказала ему:
Вот эта одежда тебе подходит, а не то дикарство, которое ты покупаешь.
Теперь осталось только постричься, и ты снова станешь человеком
, но он не
ответил, посмотрел на меня исподлобья, оставил меня в кресле и вышел.
И так я сижу здесь всю ночь, не могу встать. Ноги как ватные. А на улице
постепенно рассветает. Они все не возвращаются. Наверно, тяжелый случай. Я
пытаюсь встать, но проваливаюсь обратно. Все окна открыты, забыл закрыть.
Вдруг стало холодно. Я сижу в легкой ночной рубашке, как встала с кровати.
Холод проникает в мои сухие кости. Я нагибаюсь, начинаю подбирать газеты,
разбросанные вокруг, газеты, которые я не читала и которые мне так хотелось
прочитать, все эти рассказы о несчастном правительстве, укрываюсь ими,
подкладываю под голову, за спину, под бока, уже не разбираю, где
Едиот
ахронот
и где
Маарив
, засовываю сюда и засовываю туда, чтобы было немного
помягче и потеплее бедному телу.
А в окне — восходящее солнце. Руки медленно опускаются. Пальцев не чувствую,
словно в них перегорели провода.
На этот раз все наоборот... тело исчезает и только мысль остается...
А я все стою на том же месте, на шоссе, ушел в свои мысли, курю сигарету за
сигаретой, кусок железа в моей руке уже совсем голубой. Машины без конца
мчатся по шоссе. Ревут взлетающие в аэропорту самолеты. Тягач стоит на
обочине дороги, на нем подвешена машина директора, покрытая листьями. Наим
сидит на валу, глаза его закрыты, подпирает голову ладонями, молча ждет
меня.
Итак,
моррис
существует. Не сброшен в вади, не зарыт в песок. Его
покрасили, чтобы никто не узнал. Может быть, украли? Но кто? Религиозные?
В конце концов я очнулся, влез в тягач, доехал до первой бензоколонки, звоню
Эрлиху, бужу его и велю сказать Хамиду, чтобы тот приехал сюда и отвел
машину в гараж. Наиму приказываю ждать его тут, вынимаю пятьдесят лир и даю
ему, чтобы он поел в дорожном буфете. А сам перехожу через дорогу, иду на
автобусную остановку и сажусь в иерусалимский автобус, останавливающийся у
каждого столба. Я уже забыл, как выглядит автобус изнутри. Лет тридцать,
наверно, не ездил в автобусах. Сижу у окна, оторванное крыло лежит у меня на
коленях, я уверен, что теперь уж найду его.
Встречные объясняют мне, где расположены районы религиозных, я начинаю
медленно прочесывать улицы. Разглядываю машины, стоящие на обочине и едущие
мимо меня. Нигде не видно маленького
морриса
, но чутье мне подсказывает,
что он недалеко, дело только во времени. Я выбрал шумный перекресток в самом
центре района религиозных, встал там и стал следить за проезжающими
машинами. Прошло немного времени, и ребятишки с длинными пейсами
остановились в стороне, разглядывая меня. Кто-то вдруг коснулся меня, какой-
то религиозный в большой меховой шапке.
— Господин ждет кого-то?
— Да...
Я не добавил ни слова. Решил никого из них не спрашивать о машине, еще
пойдет слух о том, что я ищу его, и он снова исчезнет.
В полдень я зашел в небольшой ресторан на углу улицы и заказал обед. Я там
был единственный из нерелигиозных, и хозяин деликатно положил около моей
тарелки ермолку. Я надел ее на голову и стал есть, а сам смотрю в окно,
обшариваю глазами улицу. Хозяин ресторанчика понял, что я разыскиваю кого-
то.
— Господин ищет кого-нибудь?
— Да.
— Нуждается в помощи?
Я хотел уже спросить, лицо его внушало мне доверие, но удержался, все они
заодно.
— Нет, спасибо.
Почему-то я был уверен, что найду машину. У меня не было никаких сомнений.
Не понимаю, откуда взялась во мне эта непоколебимая уверенность. Я заплатил
и вышел. Чувствую себя совсем обессиленным. Не сплю с двух н
...Закладка в соц.сетях
