Жанр: Любовные романы
Любовник
...вернулся из
Иерусалима. Она тоже ждет его звонка. Я рассказываю ей о старухе, и она
говорит:
Не оставляй ее, — (и она тоже приказывает), — когда Адам
появится, мы немедленно приедем к тебе... Возможно, ее внук нашелся
.
Я возвращаюсь к старухе, сажусь около нее, говорю с ней, беру
Маарив
и
читаю ей о нападении террористов, может быть, это вернет ее к жизни.
Сумасшествие какое-то. Всю ночь я не сплю. Она дышит, жива, даже улыбается
мне, понимает то, что я читаю ей, смотрит на меня, следит за мной глазами. Я
иду на кухню и приношу немного хлеба, сую ей в рот, чтобы она не умерла от
голода. Но хлеб застревает у нее во рту.
Еще задохнется, и скажут, что я задушил ее... Рассветает. Я должен скрыться
отсюда. Все время я твержу, что увольняюсь, весь день пытаюсь сообщить об
этом, но некому меня услышать.
Дафи
Дафи, дорогая, это ты? Еще не спишь? Разбуди папу, пожалуйста, будь добра.
У меня к нему дело, моя машина вцепилась в дерево... ха, ха...
Утром во
дворе школы я стою в окружении ребят из моего и из других классов и
изображаю старого лиса, подражаю его сладкому голосу. И все радуются,
услышав об аварии, но не потому, что будет свободный урок, он уже не
преподает ничего, а просто потому, что его длительное отсутствие
поспособствует свободе и будет полезно для беспорядка, характерного для
конца учебного года.
Неудивительно, что все были ужасно ошеломлены, когда увидели, как на второй
перемене он прибыл в школу на такси, правда перевязанный, с поцарапанным
лицом и немного похрамывая, но бодрый духом, властный и решительный, вошел
через главные ворота, важно шагает своей медленной, тяжелой походкой, ловит
по дороге учеников, заставляет их поднимать брошенные на землю кожуру,
бумагу, мел — расчищает себе путь. Уверен, что школа погибнет без него.
Получилось так, что этот гад постеснялся шастать на переменках по коридорам
с перевязанной головой или ходить в учительскую распекать учителей —
предпочел закрыться в своем кабинете, а поскольку из всего своего ночного
приключения смог вспомнить только меня, то и послал за мной посреди третьего
урока секретаршу.
Это был урок литературы, один из последних в учебном году. Мы читали
Пер
Гюнта
Ибсена. Не учили, не объясняли, а просто читали в классе — как
спектакль, у каждого своя роль, и это было чудесно. Я читала роль Сольвейг.
Текста немного, но он очень насыщенный, и в классе стояла полная тишина. Мы
наслаждались этим чтением, хотя и не все понимали. И вдруг эта несчастная
секретарша входит в класс и прерывает нас. Я как раз читала это место:
Пройдут, быть может, и зима с весной, и лето, и опять весь год сначала.
Вернешься ты, мы встретимся с тобой, я буду ждать тебя, как обещала
.
И вдруг она входит:
— Директор вызывает Дафну.
А учитель литературы рассердился и говорит:
— Неужели нельзя подождать до конца урока?
Но секретарша сказала:
— Мне кажется, что нет.
Ей ли не знать своего начальника... И я поняла — вот он, наступил, момент
изгнания.
Именно сегодня, именно теперь, после того как папа выручил его ночью и чинит
его машину. Именно за несколько дней до окончания учебного года. Я закрыла
книгу.
Секретарша сказала:
— Возьми с собой, пожалуйста, портфель. Учитель литературы удивился:
— Зачем?
Он ничего не знал.
А меня охватило жуткое отчаяние, я почувствовала себя беспросветно одинокой.
По классу пронесся гул, все поняли, в чем дело. Но никто не сдвинулся с
места.
Я иду по пустым коридорам следом за низенькой секретаршей, стучу в дверь его
кабинета, вхожу, встаю на безопасном расстоянии, портфель у моих ног. Он
склонился над своими бумагами, на голове повязка наподобие тюрбана. Странный
человек, и для чего ему надо было сегодня приходить в школу?
Тишина.
Я стою перед ним, а он словно не замечает меня, копается в своих бумагах.
Читает. Комкает и бросает в корзину.
— Как вы себя чувствуете? — вдруг вырывается у меня шепотом,
просто так.
Все-таки мы общались с ним ночью...
Он удивлен вопросом, поднимает свои светлые глаза, слегка улыбается, ехидно
так, медленно качает головой, не верит, конечно, что меня интересует, как он
себя чувствует.
— Мы были уверены, что вы не придете сегодня, — нахально добавляю
я. Терять мне все равно нечего.
— Может быть, хотели, чтобы я не пришел...
— Нет, почему...
А он рассмеялся коротким неслышным смешком. Его, наверное, развлекает мысль,
что все ненавидят его тут.
Тишина.
Черт возьми, чего он хочет?
Я замечаю, что царапины на его щеках посыпаны каким-то желтым противным
порошком.
И тогда своим тихим, слащавым голосом он начинает читать мне нотацию.
Нанести такую обиду перед всеми молодому учителю, которого, наоборот, надо
поддержать и подбодрить... Сказать ему:
Жаль, что тебя не убили
?!
Скандал... В стране, где все время погибают люди... Напасть на него без
всякой причины, просто так... педагогический совет потрясен (что это такое
вообще — педагогический совет?), нельзя, чтобы ты оставалась в нашей школе,
тем более что и успехи твои оставляют желать лучшего... Нет другого выхода,
как перейти в другую школу, где изучают какую-нибудь специальность — повара
или портнихи, не обязательно всем быть профессорами в этой стране.
Короче, закатил обвинительную речь на четверть часа... а главное приберег на
конец — поскольку, мол, до конца года остались считанные дни и все это
длится слишком долго... и существуют подозрения, что из-за родственных
связей... а обиженный учитель требует справедливого суда... следует
исключить тебя немедленно, пусть это даже будет иметь лишь символическое
значение... иначе какой смысл... будет выглядеть просто как переход...
В конце он запнулся, как-то растерянно, все еще старается не смотреть на
меня.
Выбросить меня за несколько дней до окончания учебного года...
— Табель ты, разумеется, получишь.
К черту табель. Слезы навертываются на глаза, но я сдерживаюсь... Только бы
не заплакать, только бы не заплакать.
— Когда мне оставить школу? — спрашиваю я тихо.
Он все еще не смотрит на меня.
— Сейчас.
— Сейчас?
— Да, с этого урока.
Холод в сердце, сердце похолодело. Я смотрю на него пристально. Прощай,
Сольвейг. Но только не просить, не унижаться. Я медленно поднимаю портфель,
подхожу поближе к его столу, решаю сменить тему:
— Папа отбуксировал вашу машину?
Он смутился, покраснел, откинулся назад.
— Да, твой папа чудесный человек... тихий... очень помог мне...
— А машина здорово разбилась?
— Что???
— Кто-нибудь погиб?
— Что? О чем ты говоришь? Хватит!
— Так на тебе мой портфель...
И я со злостью бросаю портфель ему на стол, быстро выхожу из кабинета, вижу
секретаршу, сидит, вся обратившись в слух, а в углу, как это я не
заметила, — толстенький сосунок, весь красный. Я бегу к воротам,
выбегаю на улицу, слышу, как звенит звонок. Никого не хочу видеть,
останавливаю такси и говорю пухлому шоферу в смешной желтой каскетке:
— Поезжай в университет, то есть по направлению к университету.
А он, вот дурак, оле хадаш из России, не знает дороги, я должна объяснять
ему, как ехать. Мы поднимаемся все выше к вершине горы, едем по узким
дорогам через лес. Я останавливаю его, выхожу из машины, брожу между
соснами, тихо плачу. Шофер уставился на меня. Еще немного, и он тоже
заплачет вместе со мной. Я подхожу к нему, даю ему пятьдесят лир и прошу,
чтобы он вернулся сюда в четыре часа.
— Хорошо, госпожа, — говорит он. Госпожа...
Я провела в лесу много времени. Ложусь на сухую землю, брожу немного и
возвращаюсь на дорогу. Глаза уже высохли, я успокоилась, и страшный голод
напал на меня, я забыла директора, школу,
Пер Гюнта
, папу, маму и думаю
только о еде. Без четверти четыре прибыло такси. Прямо не верится. Толстый
лысый таксист ждет, молча протирает переднее стекло.
Он видит, как я бегу навстречу ему между деревьями и смеюсь, и улыбается
мне.
В полпятого я уже дома. Мой портфель лежит у входной двери. Мама очень
нервничает.
— Где ты была?
— Так просто, гуляла.
— Что с тобой?
— Меня выгнали из школы.
— Я знаю... мне уже сказали. Где ты была?
— Просто бродила. Поплакала немного... но теперь все прошло... я
успокоилась.
— Тали и Оснат были тут.
— Что ты сказала им?
— Чтобы оставили тебя сегодня в покое.
— И хорошо сделала.
— Ты ела что-нибудь?
— Нет... ничего... ужасно проголодалась.
— Ну так садись.
— Где папа?
— В Иерусалиме.
— Что это вдруг?
— Он поехал прямо туда. Наверно, напал на его след.
— След кого?
— Его.
А... поэтому она так напряжена. Глаза блестят. Стареющая женщина. А я
чувствую какую-то пустоту внутри...
Я сажусь есть. Она сделала картофельные оладьи и тефтели — коронное свое
блюдо, я все ем и ем, обед и заодно ужин. А она не может усидеть на месте.
Вскакивает с каждым звонком, но это все мои друзья и подруги, звонят, чтобы
выразить свою солидарность со мной, и мама отвечает вместо меня, а меня это
совсем не трогает.
— Дафи нет дома, вернется поздно, позвоните завтра, я ей передам.
Моя секретарша. А я все ем — шоколадный пудинг, фруктовый пирог. Мама
сообщает мне о каждом телефонном звонке и сама удивляется этой демонстрации
любви со стороны моих одноклассников.
В девять я залезаю в горячую ванну, разлеглась там, нежусь в мыльной пене и
мурлыкаю про себя. Потом иду в кровать, портфель уже прибыл в мою комнату,
следует весь день за мной по пятам без моей помощи. Я открываю его, достаю
Пер Гюнта
, которого засунула туда в спешке, открываю то место, на котором
меня прервали, и читаю про себя продолжение:
И где бы ни был ты — Господь
тебя храни, А умер — в светлый рай войди ликуя. И ночи жду тебя я здесь и
дни, А если ты уж там — к тебе приду я
. И гашу свет...
Мама все еще крутится по дому. Потом идет спать, но уснуть ей не удается, я
уже специалист по бессоннице, слышу, как она вертится в кровати, идет в
уборную, возвращается, свет то зажигается, то гаснет. В одиннадцать —
телефонный звонок, но это не папа. Это, наверно, Наим. Разговаривают о
старухе, мама просит не оставлять ее, говорит, что, может быть, нашелся
Габриэль, чтобы он потерпел, пока папа не вернется из Иерусалима.
Это я слышу уже сквозь сон. Сплю не сплю, но с кровати не встаю. Проспала
всю ночь, проснусь на минутку — и снова засыпаю.
Рано утром снова звонок. Мама отвечает. Через несколько минут она стоит
одетая у моей кровати, говорит со мной. Она едет в Иерусалим, надо позвонить
директору и сказать ему, что сегодня она не придет в школу. Я киваю головой
и снова засыпаю. Просыпаюсь в восемь. Дом пуст. Я встаю, опускаю все жалюзи
в доме, отключаю телефон. Нет школы, нет родителей — нет ничего...
Возвращаюсь в кровать и снова засыпаю. Сон вернулся ко мне. Доброе утро...
Медленное такое передвижение. Мне казалось, я слышу тихую музыку. Я просто
начал медленно идти, чтобы увести его оттуда, а он тащился за мной, шляпа
сдвинута назад, он говорит и рассказывает, а я все боюсь, что он вдруг
возьмет и сбежит от меня, иду бок о бок с ним, слегка касаюсь его плеча,
вывожу его на улицу. Солнце уже светит вовсю, люди торопятся на молитву. Я
изо всех сил стараюсь не спугнуть его. Три мальчика идут за нами, они
разочарованы тем, что их поездка не состоялась, а он словно забыл о них.
Увлечен своим рассказом. И вот мы уже за пределами района религиозных, идем
по Новому городу, по старой улице Мамила, мимо древнего мусульманского
кладбища, а дети боятся выходить за пределы своего района, останавливаются и
зовут его, но он отмахивается от них:
Потом, не сейчас
— и продолжает идти
со мной.
Теперь я начинаю рассказывать, как мы искали его, об армейском управлении,
где ничего о нем не знают, пока ничего не говорю о восставшей из мертвых
бабушке, Асино имя даже не упоминаю. Рассказываю только о наших ночных
поисках. А ему, сразу видно, приятно слушать мой рассказ, улыбается про
себя, глаза блестят, он даже положил руку мне на плечо и продолжает тащиться
за мной.
Мы идем мимо гостиницы
Малех Давид
, через сады ИМКА, спускаемся по
маленькой улочке к гостинице
Мория
, и через большие окна гостиницы я вижу
накрытые к завтраку столы. Запах кофе, поджаренного хлеба. Мы стоим у
просторного входа, против стеклянного турникета. Я говорю ему:
— А бабушка твоя пришла в сознание, вернулась домой...
Он схватился за стену, чуть не упал, рассмеялся.
— А я спешил приехать. Это дурацкое наследство...
— Давай зайдем, выпьем что-нибудь.
— Не впустят нас...
И действительно, швейцар остановил нас — странную пару, совершенно не
подходящую для фешенебельной гостиницы: религиозный в черной одежде, с
пейсами и бородой, в спортивных ботинках на ногах и грузный работяга в
замасленной рабочей одежде. Я вытащил бумажку в сто лир и протянул ее
швейцару:
Нам только немного позавтракать
. Он ловко схватил деньги, отвел
нас в боковой коридор, позвал метрдотеля, который подошел к нам, чувствуя
себя неловко, быстро взял вторую синенькую, протянутую мною, и, ничего не
говоря, повел нас в маленькую, но хорошо обставленную комнату, всю покрытую
коврами, и закрыл за нами дверь.
Этот завтрак обошелся мне в триста лир, но я уже давно перестал считать
деньги.
Он сказал, что не голоден, и я не стал заставлять его есть. Сидит около
меня, жует свои пейсы и смотрит, как я уничтожаю маленькие свежие булочки.
Как бы в рассеянности протягивает руку и начинает собирать крошки со
скатерти, играет ими.
— Что это за пост? — спрашиваю я.
— Семнадцатое число месяца таммуз, день, когда была пробита и разрушена
стена.
— Но ведь ее снова построили, — я показываю ему на серую стену
Старого города, которая видна сквозь занавеску.
Он даже не смотрит, улыбается смущенно.
— Это не та стена...
Он улыбается. Эта его мягкая, милая улыбка. Пожимает плечами, невнятно
бормочет, что не хочет есть. И вдруг начинает интересоваться Асей, наконец-
то. Я уж было подумал, что он забыл ее. Спрашивает, как она жила в его
отсутствие, а я осторожно рассказываю ему о ее работе, о ее тоске. Он
слушает, глаза его закрыты.
— Но как вы нашли меня?
Я кладу на стол кусок смятого железа, с которого сцарапана краска, голубого
железа, ставшего мягким из-за того, что я все время вертел его в руках.
Рассказываю ему об аварии.
Он вспомнил о ней, улыбнулся:
— Чуть не убил меня этот сумасшедший старик.
Обернувшись, я вдруг с удивлением замечаю за оградой тех трех мальчишек из
религиозного района, они выглядывают из кустов, машут руками, кричат что-то,
бросают камешки в окно. Я быстро встаю, иду к двери, нахожу швейцара, даю
ему пятьдесят лир и жалуюсь на маленьких настырных преследователей. Потом
звоню домой. Шесть утра. Звонок не успел еще зазвенеть, а Ася уже сняла
трубку. Я сообщаю ей основное, она решает приехать немедленно. Я возвращаюсь
в комнатку. Он сидит и жует булочку, которую я не доел. Я заказываю еще один
завтрак.
За оградой швейцар поймал одного из мальчишек, отобрал у него шапку, воюет с
ним.
Он выпивает кофе, съедает два яйца всмятку.
— А я думал, что вы уже и думать обо мне забыли...
Вдруг до меня дошло, что еще больше, чем я хочу удержать его, он держится за
меня, боится, что я оставлю его, верну обратно. Я выскакиваю ненадолго,
заказываю комнату, снова сорю деньгами направо и налево, неизвестно зачем,
даю официантам и швейцару. Возвращаюсь в комнатку за ним. Он уже прикончил
все, словно невесть сколько постился, вылизал масло, блюдце из-под варенья,
в его бороде застряли остатки желтка. Я увожу его, мы идем по вестибюлю, где
полно американских туристов, на нас смотрят с любопытством, провожают
улыбками. Метрдотель впускает нас в комнату на первом этаже. Он устраивается
в одном из кресел, с удовольствием откидывается.
— Снова я удираю, как тогда, в пустыне... А за окном потрясающий вид
Старого города.
Мебель обита сиреневым материалом приятного оттенка, занавески тоже лиловые,
ковер — фиолетовый. Он снимает пиджак, сбрасывает ботинки, расхаживает в
носках, заходит в ванную, моет руки, вытирает их душистыми бумажными
салфетками, включает радио, музыка словно окутывает нас.
— Какая чудесная комната.
Я спрашиваю его, не принести ли его вещи, оставшиеся в ешиве, он пожимает в
ответ плечами:
— Нет там ничего ценного.
— А машина...
Ах! Он почти забыл о ней. Протягивает мне ключи. Ему лучше не идти туда,
тяжело будет увидеть их разочарование и огорчение.
Он снимает рубашку, берет в руки журнал, перелистывает его, рассматривает
картинки.
Я закрываю его на ключ, быстро спускаюсь и возвращаюсь в религиозный
квартал, сначала немного заблудился, но в конце концов добрался до двора
ешивы.
— Господин, куда вы увели его?
Но я не отвечаю им, сажусь в машину и начинаю заводить ее. Аккумулятор уже
здорово сел, мотор кашляет.
Дети быстро позвали несколько молодых парней, которые сразу же окружили
машину.
— Куда, господин? Куда вы хотите увести машину?
Наконец-то мне удалось завести мотор. Я был, наверно, немного встревожен,
ничего не ответил им, но мое молчание лишь усилило их агрессивность. Они
ухватились за машину и не давали ей сдвинуться с места. Я думал, что они
обессилели от поста, но пост только прибавил им бодрости. Машина не
двигалась с места, сколько я ни жал на газ.
Старик подошел к нам, стал выяснять, что происходит. Они растолковывают ему
на идише.
— Где он? — спросил он меня.
— Он человек свободный... — ответил я, — не обязан ни перед
кем отчитываться.
Старик улыбается.
— Что это такое — свободный человек? Пошел бы он... Я не отвечаю.
Тем временем трое аврехов залезли в машину и уселись на заднем сиденье. Вокруг нас собирается народ.
Я выключаю мотор, выхожу из машины, к черту машину, зачем мне все эти
заботы, кладу ключи в карман, пусть разберут ее на части...
Старик по-прежнему стоит и смотрит на меня.
— Так скажите мне, господин, что вы имели в виду, когда сказали —
свободный человек?
Я молчу, устал до изнеможения, чуть не плачу. Сорокапятилетний мужчина. Что
это со мной?..
— И себя господин тоже считает свободным человеком?
Только религиозных диспутов мне сейчас не хватает...
Я открываю дверцу, нахожу паспорт машины, показываю, что она записана на имя
старухи, объясняю, что следует вернуть ее хозяйке.
Один из аврехов берет паспорт, быстро читает, что там написано, что-то
шепчет на ухо старику.
— Так господин хочет взять автомобиль? Пусть берет, только не говорит,
что в мире существует хоть один свободный человек.
Я смотрю на него, качаю головой, словно загипнотизированный, беру паспорт,
влезаю в машину, аврехи нехотя освобождают заднее сиденье, путь открыт. Я
выезжаю из квартала, подруливаю к гостинице, ставлю машину на стоянку,
вхожу. Около стойки вижу Асю. Она в отчаянии, дежурный ничего не знает.
Увидев, что я вхожу один, она побледнела.
— Где он?
Я беру ее под руку. Она вздрагивает от моего прикосновения. Мы поднимаемся
по лестнице, она идет, опираясь на меня. Я вытаскиваю ключ, открываю дверь,
интересно, он еще здесь или выскочил через окно?
Хотя я и знаю, что дома никого нет, я звоню и жду немного, звоню еще раз и
жду, звоню последний раз — нет ответа, звоню окончательно — никого, тогда я
стучу — ответа нет.
Я вставляю ключ, звоню еще раз и открываю дверь. В доме темно, жалюзи
опущены, словно все надолго уехали. Напишу коротенькую записку и уйду.
Только сначала зайду в ее комнату, полежу немного на ее кровати и исчезну...
Звонят в дверь. Кто бы это мог быть? Снова звонят. Я не встаю, не хочется
мне вставать. Если это почтальон, пусть сунет под дверь. Еще звонок.
Настойчивый. Стучат. Может, встать? Как будто поворачивают ключ... Короткий
звонок, и дверь открывается. Кто это? Вот он идет прямо сюда. Мамочка...
Но там кто-то есть... Дафи лежит на кровати, в комнате темно. Голова ее на
подушке, светлые волосы разметались. Она одна в доме. Бежать уже поздно. Она
увидела меня.
— Это только я, — пробормотал я, — думал, никого нет дома. Ты
что, больна?
Но это Наим. С чего это вдруг? Папа и ключ от дома ему дал? Этот милый
палестинский вопрос
явно испугался, увидев меня, весь покраснел. Быстро
бормочет, запинаясь:
— Это только я. Думал, никого нет дома, ты что, больна?
— Нет, я не больна... просто лежу... Папа послал тебя взять что-нибудь?
— Да... нет... не совсем. Я ищу его. Он еще не вернулся из Иерусалима?
— Нет... а что?
— Я хотел сказать ему что-то.
— Скажи мне.
— Нет, я не больна... — Она вся покраснела... натягивает на себя
одеяло, может, она там совсем голая. — Просто лежу... Папа послал тебя
взять что-нибудь?
Что сказать ей? Если узнают про ключ, мне несдобровать.
— Да...
Но ведь она узнает потом, что я соврал.
— Нет... не совсем... я ищу его... Он еще не вернулся из Иерусалима?
— Нет, а что?
— Я хотел сказать ему что-то.
— Скажи мне.
Она улыбается такой милой улыбкой.
Что сказать ей? Лежит передо мной в этой своей цветастой пижаме. Что сказать
ей? Я люблю тебя. Всегда любил тебя.
— Старуха умирает... я пришел сказать, что ухожу...
— Откуда ты уходишь?
— Я ухожу с работы... у меня больше нет сил...
— Сил для чего? — Она насмешливо улыбается.
Эти проклятые вопросы...
— Сил ухаживать за ней. Она на самом деле умирает.
— Я думала, это она ухаживает за тобой... так папа рассказывал...
— С чего это вдруг? Неправда...
Я просто обозлился. И вдруг на меня напала какая-то слабость, перехватило
дыхание. Ступни ее высунулись из-под одеяла, она выпрямилась немного,
рубашка открыта... она без лифчика, и виднеется что-то нежное и белое, а две
ее ноги снова скрываются.
Я весь дрожу внутренней дрожью... я убью ее...
До чего же он серьезен, этот мальчишка, умереть можно. Не перестает
краснеть. И вообще он очень изменился. Вытянулся, и эта лохматая голова с
кудрявой гривой, и эта одежда. Кто его приодел? Смотрит на меня таким
пронизывающим взглядом, точно убить меня хочет. Рассматривает и изучает. Эти
горячие арабские глаза, но что-то неясное в их глубине. Только бы не убежал
так вдруг.
— Старуха умирает... и я пришел сказать, что ухожу.
Он с ума меня сведет. Тоже мне премьер-министр — в отставку уходит.
— Откуда ты уходишь?
— Я ухожу с работы, у меня сил больше нет...
Интересно, для чего нет сил? Можно подумать, он тяжело работал последнее
время. Такой смешной, и до чего же серьезный и хмурый. Хоть бы чуть-чуть
улыбнулся.
— Сил для чего? — улыбаюсь я ему. Видно, что мои вопросы злят его,
но что же мне делать, иначе он убежит отсюда.
— Сил ухаживать за ней.
Вот свинья! Он ухаживает за ней. А папа рассказывал, что она заботится о нем
все время, просто влюбилась в него.
— Я думала, это она ухаживает за тобой. Теперь он рассердился на самом
деле. Обиделся.
— С чего это вдруг? Неправда...
Я сажусь на кровати. Его глаза горят. Голос хрипловатый такой, с милым
акцентом. Еще немного — и весь вспыхнет. Бедняга влюблен в меня. Я знаю. Но
боится за свою честь, эта их знаменитая честь. Надо удержать его, успокоить
его раньше, чем он убежит.
— Может, присядешь на минутку, если у тебя есть время? Уволиться
сможешь и попозже.
Наконец-то он улыбнулся. Ищет стул, но на стуле одежда. Подошел к кровати и
сел сбоку. Пышет жаром на расстоянии.
Тишина. Я все время смотрю на него. Он сидит опустив голову, подыскивает
слова.
— Что, занятия у вас уже кончились? — внезапно спрашивает он.
— Для меня.
Она ничего не понимает. И никогда не поймет. Как мне больно. Как я одинок.
Живет с отцом и матерью в этом красивом доме. Лежит себе в кровати, и нет у
нее никаких забот. Что она вообще знает? А она вдруг улыбнулась такой милой
улыбкой. Я люблю ее все больше и больше. Можно ли надеяться, а вдруг все-
таки есть надежда.
— Может, присядешь, если у тебя есть время. Уволиться сможешь и
попозже...
Такая м
...Закладка в соц.сетях
