Жанр: Любовные романы
Любовник
...еного света. Потом
испугалась, точно я разбудил ее. Она немного выросла, очень похудела,
немножко подурнела, лицо бледное, под глазами черные круги.
— Наим, — она крепко схватила меня за руку, — что ты здесь
делаешь?
Мне было неловко сказать, что я просто так, без дела шатаюсь по улицам.
— Иду тут к одному...
— К кому?
— К другу...
— У тебя уже есть здесь друзья?
— Есть...
Зажегся зеленый свет, но она не торопится переходить, поток людей
отталкивает нас в сторону.
Вдруг не о чем нам разговаривать, мы оба растерялись, словно и не ездили
вместе по ночам, не были друзьями. Зажегся красный свет.
— Ты все время живешь у старухи?
— Твой отец просил меня...
— Влюбились друг в друга...
Смеется надо мной, какая-то неприветливая, глаза ее бегают по моему лицу с
каким-то отчужденным выражением. Вокруг нас теснятся люди, ждут, когда
погаснет красный свет. Она кажется далекой, гордой. Сердце мое разбито.
Вот снова зажегся зеленый, но она не двигается. Люди с силой отталкивают нас
к поручням. Как дикари. Она хмуро рассматривает меня.
— Ты очень изменился.
И не сказала, стал хуже или лучше. Неприветливая, не смеется. Серьезная.
Я закуриваю сигарету, хочу сказать ей многое, но не знаю, с чего начать. Да
и стоим мы на неудобном месте, напротив светофора, нас все время толкают. Я
не хотел спугнуть ее, еще подумает, что я навязываюсь, а то пригласил бы ее
в кафе выпить что-нибудь, посидеть спокойно и поговорить.
Она прижата к поручням, грустная и бледная. Любовь проснулась во мне со
страшной силой. Только бы она не ушла.
— И все время ты учишься, — улыбнулся я.
— А что мне еще делать, — отвечает она сердито, словно я обидел
ее, — я не могу бродить свободно, как ты, без забот... про тебя забыли,
тебе повезло...
Говорит так горько, ее слова бьют меня наотмашь. Что я сделал ей? В чем я
виноват? Отчаяние охватило меня.
Около перехода остановилось такси, она схватила меня за руку.
— Сядем, я отвезу тебя к твоему другу.
И, не спрашивая меня, будто я маленький, открывает дверцу такси, толкает
меня внутрь, и мне надо срочно придумать этого друга, начинаю
нечленораздельно бормотать что-то, объясняю шоферу, куда ехать; никогда в
жизни не ездил я в такси. Наконец прошу его остановиться у одного из домов,
выхожу, хочу сказать ей что-то нужное, она тоже, я вижу это, хочет сказать
мне что-то. Жалеет, что была неприветлива со мной, не хочет расставаться, но
такси трогается, ему нельзя здесь стоять, и она хватается за висящую сбоку
петлю и кивает мне головой на прощанье. Я остаюсь на тротуаре, совершенно
убит. Снова я потерял ее.
Дафи
Я схватила его за руку, будто коснулась самой свободы.
— Наим, что ты здесь делаешь?
На лице загадочная улыбка, самоуверенный такой. Другой Наим. Высокий, в
новой одежде, в начищенных ботинках. Красавец, разгуливающий по тротуарам.
Доволен собой, никаких забот. Уже не тот растерянный деревенский мальчишка.
Другой человек. Прямо не верится. Стоит себе у перехода, руки в карманах,
торопится, идет к другу. Уже завел себе здесь друзей. Не знаю почему, напала
на меня грусть.
Ни черта не делает, живет у старухи, нашел себе пансион. Какая-то
сомнительная работа для здорового парня. Целыми днями шатается по городу.
Хорошо ему. О нем забыли. Нет у него никаких проблем. Из школы его не
исключат. Мне стало жаль себя. Оперся о железный поручень, смотрит на меня
сверху вниз. Я для него уже ребенок. Где тот насквозь промокший мальчишка,
который пришел к нам домой однажды вечером накануне субботы, который стоял и
плакал около ванны? А я-то была уверена, что он влюбился в меня. Бедняжка
Дафи...
— А ты изменился... — помимо воли вырвалось у меня.
А он не ответил. Знает, что изменился, конечно. Задрал нос. Ему уже не о чем
разговаривать с такой девчонкой, как я, воображает. Многому научился за
последний месяц. Бродит по всяким заведениям, курит с важным видом. Все
выходят в жизнь, полную свободы, и только я плетусь в хвосте.
И что за дурацкое место подвернулось нам для встречи, как вообще можно
разговаривать тут, около этого мигающего светофора, среди толкающих нас
людей. Я хотела сказать:
Возьми меня с собой к твоему другу
, но вовремя
прикусила язык, чтобы он не подумал, что я навязываюсь. А он уже хочет
отделаться от меня, ему нечего мне сказать, спрашивает холодно, насмешливым
тоном:
— А ты все учишься?
Разозлил меня ужасно. Попал в самую точку. У меня вырвалось с горечью:
— А что мне делать? Я не могу шататься свободно, как ты... о тебе
забыли... тебе повезло.
Он и сам знает, что ему повезло. Опускает голову, не терпится ему
расстаться. А мне стало вдруг жаль, что все так глупо получилось. Ну почему
он такой гордый и напыщенный! Я бы взяла его с собой, если бы он согласился
отложить свою встречу с другом. Эта его совершеннейшая свобода притягивала
меня. Около перехода остановилось такси, и я сразу схватила его за руку:
Пойдем, я тебя довезу
— и втолкнула его внутрь. Сначала он был ошарашен,
но сразу же опомнился, сидит с краю насупленный, объясняет шоферу, куда
ехать. Не друг, а подруга, наверно, нашел себе какую-нибудь арабскую
девчонку. Мы проехали несколько улиц, и он попросил остановиться, смотрит на
меня, весь красный. Что-то скрывает. Но в глазах нежность. Хочет сказать что-
то, уже не гордый и не загадочный. Но такси нельзя было там стоять, он
сошел, застыл на тротуаре, не отрывает от меня взгляда, наверно, жалеет, что
вышел, но такси уже набирает скорость. Я снова потеряла его.
Забыл его у меня. И меня забыл тоже. Я здесь одна с арабским мальчишкой, так
я и кончу. Странно. Нет семьи, нет родных, нет никого, и это единственный,
кого я увижу перед смертью. Ведь смерть уже приближается. Я знаю. Такая
тяжесть во всем теле, какой я никогда не ощущала. Тяжело вставать, тяжело
ходить. Почти не ем, но все время меня раздувает. Только мозг чист и ясен.
Тело — тряпка.
Наим хороший мальчик. Мне просто повезло. Моет пол, посуду, выносит мусор,
ходит за покупками, помогает готовить. Истинное призвание арабов — домашнее
хозяйство. И мужчины справляются с этим лучше женщин. Все делают без шума,
тихо и не мусоря. Во времена турок у нас дома был слуга, старый шейх,
настоящий шейх из Силуана. Весь дом, десять душ, держался на нем. Но вот
газеты на иврите он не читал, ха, ха, — чего нет, того нет.
А этот мальчишка и газеты читает, развлекает меня. Я уже не могу ходить в
кино, и он рассказывает мне содержание увиденных картин, и я как будто
смотрю их его глазами. Но его рассказы немногого стоят, потому что он ничего
не понимает. Сразу видно — путает. Самое главное для него — стрельба. Этот
убил того, тот прицелился в этого, этот зашел сзади, тот прыгнул с дерева,
этот выстрелил в ответ. А все, что было в фильме о любви, забыл. Иногда я,
выслушав его рассказ, вынимаю из кошелька пять лир и посылаю его посмотреть
фильм второй раз, за мой счет и для меня, чтобы он выяснил точно, кто кого
любил, и кто изменил, и кто целовал, и кто разочаровался, и кто в конце
концов женился.
Шатается себе по улицам целыми днями. С кем он видится и с кем
разговаривает? Мне говорит — просто так. Просто со всякими людьми. Как это —
просто так? А потом глядишь, еще один
фаттах
созрел, от нечего делать, от
лишних мыслей. Самые опасные те, кого забывают.
Но расстаться с ним я не могу, все больше завишу от него. Я, которая была
известна всем как мужественная и сильная женщина, хотя и одинокая. Десять
лет я жила в этом доме без страха, а теперь вот начал одолевать меня страх.
Тело едва повинуется мне, а вот мысль, слава Богу, работает беспрестанно, до
изнеможения. Трудно мне засыпать, видеть сны, я не могу позволить себе снова
потерять память. Один раз стоило потерять — и вспыхнула война, сменилось
правительство.
Обстановка плохая. Я уже не говорю о ценах, черт с ними, с деньгами, будем
есть баклажаны вместо мяса, но газеты — пропало все удовольствие от чтения
газет. Темень в глазах, а где же утешение? Слишком много подлецов, слишком
велики ошибки, а мертвые слишком молоды. Он сидит в кресле напротив, молодой
араб, собака проклятая, читает тихим голосом, чувствуется, что он получает
удовольствие от всего этого, да и как не быть ему довольным нашими бедами?
Прерывает чтение, поднимает голову, молча смотрит на меня, словно ему все
равно, а может быть, и правда все равно.
Мне хочется заплакать из-за этого тяжелого положения, из-за этого страшного
одиночества нашего государства, но я удерживаюсь: зачем мне доставлять ему
лишнее удовольствие? Иногда я подхожу к телефону, чтобы позвонить Адаму и
сказать ему:
Возьми его отсюда, пусть возвращается в свою деревню, мне
будет лучше одной
, но в последний момент одумываюсь. Не теперь, есть еще
время.
Потому что некоторые его движения напоминают мне моего Габриэля. Особенно
когда он с приближением вечера начинает бродить по комнатам или стоит молча
и серьезно у окна, смотрит на открывающийся перед ним вид. Молодой, сильный,
с белыми блестящими зубами. Когда он садится за стол и орудует ножом и
вилкой, молча уничтожая еду, я думаю:
Горе мне, я ращу тут маленького
бандита, который в конце концов зарежет меня
.
Адам забыл о нем, а ему хоть бы что. Поместили его тут, и он живет себе.
Забыл своих мать и отца, свою деревню, прижился. Приспособился прекрасно,
будто родился здесь, а я — его бабушка. И эти тоже способны с легкостью
лишаться своих корней. Денег у него достаточно, и он целыми днями ищет
развлечений. И о чем он думает в глубине души? Иногда мне хочется проникнуть
в его мысли. Посреди ночи я вхожу в его комнату, сажусь на кровать и
пристально смотрю на него, парень все цветет, даже во сне.
Уже лето, на улице тепло. А он все еще ходит в своей старой зимней одежде. Я
обнаружила у себя в шкафу кое-какие вещи Габриэля, которые остались еще с
тех пор, когда Габриэль был в его возрасте, и решила отдать ему пару брюк и
какую-нибудь рубашку. Была уверена, что он откажется, но он ничего не сказал
и взял все. Ему ничего не стоит надеть подержанную одежду, принадлежавшую
кому-то другому.
Снял все свое, надел то, что я дала ему, крутится у зеркала, улыбается,
нравится сам себе. У меня прямо сердце болело, что я отдала ему такие
хорошие вещи, у меня были совсем другие планы. Вдруг он подошел ко мне и
поцеловал мне руку. Сам. Я не сказала ничего, не ожидала даже, что он
поблагодарит меня. Сердце мое затрепетало от радости. Тронул меня до глубины
души. Так мы, дети, в начале века целовали руку старикам, чтобы выразить
свое уважение к ним. Откуда он научился этому? Его молодые губы на моей
коже, приятное ощущение свежести. Назавтра я отдала ему пиджак бордового
цвета. И снова он подошел и поцеловал мою руку. О Господи, немного отрады в
конце жизни. Я чуть не сказала ему:
Не называй меня больше госпожа
Армозо
, зови меня хануна
, но подумала, что это уж слишком.
Сегодня на уроке истории в класс вдруг вместо нашего учителя вошла мама. Наш
историк две недели назад ушел на военные сборы. Обычно мы в таких случаях
играем в волейбол, вместо того чтобы изучать историю ишува.
Все сразу же посмотрели на меня, а я покраснела, не знаю почему. Мама
никогда не заходила в мой класс, я думала, она сделает вид, что не замечает
меня, но она обратилась прямо ко мне и спросила, что было задано прочитать
по учебнику. Я сразу же ответила, что мы вообще не принесли учебники, потому
что учитель на сборах. Но оказалось, несколько учеников, и даже не так уж
мало, все-таки пришли с учебниками. Подлизы. Кто-то сейчас же сказал ей, на
какой мы странице, и она взяла книгу, протянутую одним из учеников,
заглянула в нее на минутку и сразу же начала урок.
Сначала она стала задавать вопросы, а ученики ей отвечали. Удивительно, до
чего она разбирается в материале, хотя специально и не готовилась. Она вела
урок в виде вопросов и ответов, было немного шума и болтовни, некоторые
хотели вывести ее из себя, хотя и знали, что она моя мама. Да и вообще
большого желания учиться у нас не было, мы уже успели забыть все, что учили
по истории.
Но постепенно в классе наступила тишина. Никогда я не видела ее такой
симпатичной, уверенной в себе, запросто владеет классом. Выдает анекдоты,
вовсе не смешные, на мой взгляд, но весь класс покатывается со смеху. Она
знала некоторых девочек и, спрашивая их, обращалась к ним по имени. Особенно
наладилась у нее связь с Оснат, которая почему-то вся воодушевилась. Как
будто больше всего на свете ее интересует возникновение сионизма. То и дело
тянет руку и умоляюще шепчет:
Учительница, учительница
. И мама все время
давала ей высказаться. Даже Тали немного оживилась.
И вообще весь класс пришел в экстаз, отвечают, рассуждают, а мама
поворачивается то к одному, то к другому, улыбается каждому, даже если он
сморозил глупость и она это знает, выражает свое несогласие с улыбкой,
тактично, не обижая.
На ней старая юбка, которую я помню, наверно, со своего рождения, седые
волосы немного растрепаны, на ногах туфли со стоптанными каблуками, которые
папа уже не раз просил ее выкинуть. Я думаю про себя — им просто повезло,
что они не должны питаться той безвкусной едой, которую она готовит. Если бы
кто-нибудь из класса узнал, что у нее был любовник, его бы удар хватил на
месте. Меня не трогает, пусть будет такая милая с моим классом, но почему
дома она всегда такая хмурая...
Пол-урока я сидела тихо, хотя мне и было что сказать, историю я люблю. Не
хотела ее смущать. Но потом я тоже увлеклась и несколько раз поднимала руку,
но она ни разу не спросила меня, точно хотела наказать за то, что я не
принесла учебник, хотя не я единственная.
Темой урока была вторая алия, и мама старалась объяснить, насколько те люди
были одиноки, и какую маленькую часть народа они составляли, и почему они
думали, что единственный выход — это приехать в страну. И тогда я подняла
руку, мне было что сказать, но она не спросила меня, обращается к другим,
хотя они подняли руку позже. Я уже по-настоящему стала злиться на нее, весь
класс принимает участие, даже Заки открыл рот и сказал какую-то глупость, а
меня она не замечает, словно я не существую. Что же это такое? А мама
рассказывает о других национальных движениях, о разнице между ними и об
общих чертах. К концу урока она уже почти не спрашивала, а больше говорила
сама. Я смотрю на часы — еще немного, и звонок, время прошло с удивительной
быстротой, теперь только я поднимаю руку, даже поддерживаю ее второй рукой,
чтобы не болела. Я решила проявить настойчивость. Черт возьми, что я ей
сделала?
— Да, Дафи, — сдается она наконец, улыбается, смотрит на часы. В
классе тишина. И вдруг звонок, из соседних классов слышен обычный рев, а я
жду, чтобы звонок перестал звонить, а все уже начинают нервничать, потому
что никто не любит, когда урок продолжается за счет переменки.
И тут я начинаю говорить, но почему-то страшно заикаюсь, говорю не своим
голосом, сдавленным, искажаю слова. Мама побледнела, испугалась, подошла ко
мне. Весь класс обернулся в мою сторону. Но в конце концов я взяла себя в
руки.
— Я не понимаю, — говорю я тем временем, — почему ты
утверждаешь, что они были правы, я имею в виду людей второй алии, думая, что
это был единственный выход, разве после стольких страданий можно считать,
что не было другого выхода? Можно сказать, что это был единственный выход?
Я видела, что она в недоумении.
— Страданий чьих?
— Всех нас.
— В каком смысле?
— Все эти страдания вокруг... войны... убитые... и вообще... Почему это
был единственный выход?..
Никто, очевидно, не догадывается, к чему я клоню. Мама улыбается и старается
увильнуть:
— Это уже философский вопрос. Мы старались понять, что они думали, но
уже был звонок, и вопрос этот, я боюсь, мы не сможем решить на перемене.
И все рассмеялись. Я готова была провалиться сквозь землю. Вот дураки. Что
тут смешного...
В сущности, живешь в полном одиночестве. Семья разваливается. Возвращаешься,
например, домой в первый летний день, страшная жара, и, как обычно, находишь
квартиру погруженной в полную тишину. Аси нет дома, она занята и носится по
своим делам, почти не оставляя следов своего пребывания. Ее любовь к порядку
в последние недели превратилась в сумасшествие. Посуду после обеда она моет
немедленно, вытирает и ставит в буфет. Иногда, чтобы узнать, обедала ли она
вообще, мне приходится заглянуть в мусорное ведро — нет ли там остатков.
Следы Дафи более явные — портфель, брошенный в гостиной, тетрадь по
математике на кухонном столе, кофта и лифчик в рабочей комнате. Но и ее нет
дома, в последнее время она непрестанно шатается по улицам.
Ешь в таком одиночестве, как неприкаянный. Что-то среднее между обедом и
ужином. В последнее время еда потеряла вкус, стала совершенно пресной. Я уже
сказал Асе, наполовину в шутку, наполовину всерьез, что найму повариху. Я
раздеваюсь, по крайней мере могу себе это позволить в покинутом всеми доме.
Брожу от зеркала к зеркалу и вижу хмурого человека с седеющими волосами на
груди. Захожу в ванную и, закрыв глаза, подставляю себя под струю воды.
Снова наступили времена, когда я возвращаюсь с работы, а руки у меня чистые,
как у служащего. Я выхожу из ванной не вытираясь, ужасная жара. Надеваю свои
старые короткие штаны цвета хаки, брожу босиком, ищу утреннюю газету. Вхожу
в комнату Дафи и останавливаюсь на пороге, пораженный. В комнате темно,
жалюзи опущены, на кровати лежит посторонняя девушка и спит. Подруга Дафи,
ее зовут не то Тали, не то Дали. А я хожу по дому голый, думая, что никого
здесь нет... Что тут творится? И такая свобода — сняла сандалии и разлеглась
в коротких физкультурных штанах и расстегнутой кофточке. Уже не девочка. У
меня захватывает дыхание при виде длинных стройных ног, покоящихся на
утренней газете. Спит непробудным сном, а у меня была уже мысль, не сменить
ли Дафи матрац, может, наконец будет спать по ночам.
Я беспокойно брожу по гостиной, надеваю рубашку. Вид гладких ног, лежащих на
моей утренней газете, стоит перед глазами. Жар затопляет все тело. Я
задыхаюсь. Вновь захожу в комнату Дафи, слегка касаюсь девичьего плеча. Она
открывает свои голубые глаза, покрасневшие от сна.
— Прошу прощения, — словно это я пришел в чужой дом и должен
извиняться, — можно взять газету?
Но она даже не знает, что улеглась на газету, тогда я быстрым движением
приподнимаю ее легкие ноги, вытаскиваю и со смущенной улыбкой показываю
лист, согретый ее телом. Она улыбается в ответ, закрывает глаза и снова
погружается в сон.
Умереть можно. Я выхожу из комнаты, в руках газета, шатаюсь, задыхаюсь от
желания, много лет уже не испытывал я этого ощущения, что-то внутри меня
переворачивается, горит во мне, в глазах темнеет, я сбрасываю рубашку, с
силой сминаю газету, пока она не превращается в комок, падаю на кровать,
весь дрожа, хочу умереть, чувство смерти, смешанное с желанием. Мне
необходимо видеть ее снова, взглянуть на нее, встаю с кровати, надеваю
рубашку, не застегивая на пуговицы, вхожу в комнату Дафи, не зная, что
сказать.
Она лежит, думая о чем-то, глаза открыты. Я спрашиваю, где Дафи.
Дафи с мамой пошли купить юбку, и Дафи велела ей подождать тут.
— Когда?
— Часа два назад. Который теперь час?
— Скоро шесть. Ты собираешься еще подождать?
Она приподнялась, волосы упали на лицо, за открытой кофточкой видны
маленькие груди. Она думает, что я хочу прогнать ее.
— Да, подожду, а что мне еще делать?
— Ты что, устала?..
— Нет, я просто люблю полежать так...
Она говорит странно медленно, словно что-то внутри мешает ей.
— Хочешь пить? Может быть, ты голодная?.. Блестящие мысли, которые
подсказывает мне страсть.
— Да, немного холодной воды...
— Сок?
— Нет, только воду...
Я выхожу. Этот переход из темной комнаты в квартиру, освещенную пылающим
солнцем. Я с ума схожу, словно влюбился в нее. Подавлен этой внезапной
страстью. А ведь она все время вертелась тут, в нашем доме, и я ни разу не
обратил на нее внимания. Мне становится страшно за нее, может, лучше просто
уйти из дома.
Я открываю холодильник, вынимаю бутылку с водой, наливаю в стакан, ищу
блюдечко, чтобы поставить на него стакан, стакан выскальзывает у меня из
рук, осколки разлетаются по полу кухни, я собираю их дрожащими руками.
Сердце бьется с ужасной быстротой. Смерть пришла ко мне. Страсть и смерть. Я
наливаю другой стакан и несу ей.
— Вот... — голос изменяет мне.
Она приподнимается, берет, не открывая глаз, выпивает полстакана, вытирает
рот, возвращает мне стакан и ложится снова, можно подумать, что она больна.
— Вы так добры...
Меня тянет к ней. Не могу оторваться. Стою над ней, охваченный страстью, не
испытывая стыда.
— Ты уже сделала уроки? Словно меня это очень интересует, очень важно
для меня.
— Я для того и пришла к Дафи...
— Зажечь тебе свет?
— Зачем?
— Чем занимаются твои родители?
— Папа не здесь...
Не замечая, я выпиваю воду, оставшуюся в стакане, и облизываю краешек. Она
рассматривает меня молча, словно моя страсть передается ей.
— Сначала, когда вы разбудили меня, я испугалась... мне показалось, что
какой-то большой зверь вошел в комнату... Ни разу я не видела такого
волосатого человека...
Тихий ее голос и особенно эта необыкновенная тягучесть... Какое-то
наваждение. Хоть бы умереть наконец. Я начинаю склоняться над ней, не могу
удержаться. Глаза мои затуманиваются, мне хочется укусить ее, поцеловать,
заплакать. Я знаю, что в любой момент могут прийти Ася и Дафи. Она
протягивает руку к моей бороде и дотрагивается до нее. Я закрываю глаза.
Только не прикасаться к ней. Какая боль... Я покрываюсь потом, кулаки сжаты,
начинаю успокаиваться резко, с болью, семя изливается из меня, словно
открылась рана, само собой, без прикосновения к ней, внутри меня, без звука,
без движения, непроизвольно. Смерть отступает от меня. Я открываю глаза. Ее
лицо испуганно. Она чувствует, что со мной что-то происходит, но не понимает
— что. Уйти отсюда...
Я пытаюсь улыбнуться, подхожу к окну, поднимаю жалюзи, впускаю в комнату
свет, молча выхожу, иду в свою комнату, закрываю дверь, падаю на кровать и
зарываюсь головой в подушку.
Проходит некоторое время. Я слышу, как она встает, начинает бродить по
квартире, ищет меня. Тихонько стучит в дверь, дергает за ручку, но я не
шевелюсь. В конце концов она выходит из квартиры.
Снимаю штаны. Острый забытый запах. Словно взрослеющий мальчишка. Надеваю
чистые трусы, брюки, подхожу к окну и вижу краснеющее небо, смотрю на улицу,
на пробегающие мимо машины. На ступеньке тягача сидит она, сжавшись в комок,
такая маленькая.
Ждет Дафи или меня...
Я не знаю, что делать, но потом встаю, одеваюсь, спускаюсь вниз, подхожу к
тягачу. Она медленно встает, краснеет.
— Можно поехать с вами?
— Куда?
— Все равно.
Неужели она поняла? Маленькая девочка, очень красивая. Теперь я могу
рассмотреть ее хладнокровно. Она смотрит на меня покорно, с любовью. Я
открываю ей дверь, она влезает и садится, не отводя от меня взгляда. Мы
начинаем в молчании ехать по улицам города, становится все темнее. Выезжаем
на дорогу с большим движением, едем без всякой цели.
— Вон Дафи, — кричит она вдруг.
И действительно, это Дафи стоит там на тротуаре, какая-то потерянная. Я
останавливаю машину, Тали сразу же спрыгивает вниз и обнимает ее.
Но я, конечно, не могу промолчать, я ей не спущу. Бегу в учительскую, жду ее
там, протискиваюсь между учительницами, которые пьют чай или вяжут. Дым
сигарет наполняет комнату. Я замечаю ее в углу, она стоит и разговаривает со
Шварци, я сразу же налетаю на них, встаю между ними, прерываю их беседу,
хватаюсь за ее платье, как годовалый ребенок.
— Мама...
Она делает сердитое лицо.
— Минутку, Дафи, подожди в коридоре.
А я будто не слышу, притворяюсь дурочкой, не отстаю от нее.
— Мама...
Шварци демонстративно поворачивается ко мне спиной. После случая с сосунком
он не здоровается со мной в коридоре, подумывает, не исключить ли меня из
школы.
Мама тянет меня в сторону, просто толкает.
— Что случилось? Что ты врываешься так?
— Я хотела только напомнить тебе, что сегодня в четыре мы встречаемся с
тобой в центре, ты обещала купить мне юбку. Чтобы ты опять не забыла... как
всегда...
Она забыла только оди
...Закладка в соц.сетях
