Жанр: Любовные романы
Любовник
...оле, которую он кончил и где изучал Бялика и
Черниховского и всю эту нашу тягомотину. Чудеса! Просто свинство заставлять
их учить это. Пусть учат свою собственную.
У меня вырвалось шепотом:
— Бедные... они-то чем виноваты...
Мама сердито посмотрела на меня, а этот араб тоже немного испугался, потому
что он, как оказалось, очень даже любит Бялика, это же надо — с ходу, без
всякой просьбы, стал читать отрывки из
Мертвецов пустыни
, я чуть со стула
не упала.
Арабский мальчишка, ученик слесаря из папиного гаража, декламирует стихи
Бялика, невозможно представить! Если у него там все такие, то неудивительно,
что дело так расцвело.
Я побежала к себе в комнату за книжкой Бялика, чтобы посмотреть, точно ли он
цитирует или просто произносит строки как Бог на душу положит, и позвала
папу, чтобы он поскорее вышел из ванной и послушал, может быть, он ему
прибавит жалованье. Мама тоже обалдела. Мы, все трое, пожирали его глазами.
А он решил произвести впечатление и начал тихо, без единой ошибки, читать
отрывок, который ужасно любит Шварци и который он сует в программу всех
вечеров, неважно, подходит он к случаю или нет.
Мы соперники Рока! Род
последний для рабства и первый для радостной воли! Мы разбили ярем и судьбу
мятежом побороли. Мы о небе мечтали — но небо ничтожно и мало... И с тех пор
нет над нами владыки...
Сидит на кончике кресла, голова опущена, все еще не
поднимает глаз, произносит слова почти шепотом. А я смотрю на папу и на
маму, вижу, как они сидят, поедая его глазами, разинув рот, и вдруг будто
молнией меня ударило. Ведь этот мальчишка похож чем-то на Игала. Что-то в
нем напоминает его, а они не понимают и не чувствуют и никогда не поймут.
Они не понимают, что именно в нем притягивает их. Папа не догадывается,
почему именно его он послал сюда за сумкой и почему сейчас взял его на
ночную работу. А если я об этом им скажу, они ответят:
Глупости, что ты
вообще знаешь об Игале, ведь ты никогда его не видела
.
И в воцарившейся тишине, в сумерках уходящего дня я смотрю на этого араба, а
он замолк, глаза его блестят от удовольствия. Теперь уж мы опустили головы,
видим его босые загорелые ноги, покоящиеся на ковре. Вдруг мне ужасно
захотелось сделать для него что-нибудь. Я пошла и принесла свои домашние
туфли, поставила возле него. Ничего страшного, один раз может надеть туфли
для девочек. И только тут я сообразила, что не знаю, как его зовут, и
спросила его, он посмотрел мне прямо в глаза и назвал свое имя.
Я и не знала, что у них бывают такие обыкновенные имена.
Наим
Наконец-то сели за стол. Я с утра ничего не ел и ослабел от голода, может
быть, даже перепутал что-то в стихах из-за этого. Стол был покрыт белой
скатертью, и на нем стояли две зажженных свечи и бутылка вина. Я не знал,
что они верующие, да они и не помолились, сразу начали есть. Я сидел рядом с
девочкой и очень старался не коснуться ее, а женщина принесла еду. Сначала
были какие-то серые котлеты, сладковатые до тошноты. Эта женщина, наверно,
не умеет готовить и вместо соли кладет сахар, но никто не обратил на это
внимания, а может быть, им просто неудобно сказать ей. И я тоже заставил
себя есть, чтобы они не обиделись, моя мама, например, всегда обижается,
если не съедают все, что она ставит на стол. Я только взял побольше хлеба,
чтобы не чувствовать сладковатый привкус. А этот Адам ест со страшной
скоростью, в мгновение ока все прикончил, ему еще и добавку принесли,
которую он тут же и проглотил. А я ел медленно, стараясь жевать с закрытым
ртом, по всем правилам. Мне повезло, девчонка тоже ела медленно, так что им
не пришлось ждать одного меня. Наконец-то я покончил с этими тошнотворными
котлетами, каких я никогда до сих пор не ел и никогда больше в рот не
возьму. Я спросил, как это называется, чтобы знать, чего остерегаться, если
мне еще когда-нибудь придется побывать в еврейском доме. Они заулыбались и
сказали, что это называется
гефилте фиш
.
Хочешь еще?
Я быстро ответил:
Нет, спасибо
. А женщина сказала:
Не стесняйся, есть еще много
, я снова
сказал:
Нет, спасибо, больше не хочу
, но она уже встала, пошла на кухню и
принесла полное блюдо, тогда я сказал уже более твердым голосом, но так,
чтобы не обидеть ее:
Нет, правда, я сыт, если можно, то не надо больше...
И она уступила и убрала все тарелки, похоже было, что на этом ужин
закончился, а мне все еще хотелось есть, и я тихонечко стал жевать кусок
белого хлеба, но и он, черт возьми, был сладковатым. Женщина возилась на
кухне, звенела посудой, а девчонка уткнулась в телевизор, который был
включен, показывали египетский фильм с танцем живота, наверно, интересно ей,
хоть и не понимает ни слова, Адам читает газету, а я ем тихонько кусок за
куском и вдруг вижу, что съел им весь хлеб.
И тут входит женщина с другими тарелками и ставит блюдо с мясом и картошкой.
Как видно, ужин еще не закончился, но нет никакого порядка, каждый сам по
себе, занят своим делом. И еще я заметил, что Адам и его жена, я уже знал,
что ее зовут Ася, не смотрят друг на друга, когда разговаривают.
И снова начали есть. Эта еда оказалась повкуснее, только не хватало
пряностей, по крайней мере ее не подслащали, и принесли черный хлеб.
Девчонка поела чуть-чуть, и мама ей выговорила. Адам наложил себе полную
тарелку и начал есть с такой скоростью, будто не ел целую неделю,
заглядывает все время в газету, лежащую на столе. И такая тишина во время
еды. Такое одиночество. Вдруг он вспомнил что-то и обратился ко мне:
— Кто-то говорил в гараже, что один из террористов, напавших на
университет, твой брат или вроде того... Это правда?
И тут же хозяйка и Дафи как по команде отложили вилки и ножи, словно очень
испугались чего-то. Я ужасно покраснел, задрожал — ну вот, все пропало.
— Какой террорист, — притворился я, что не совсем понял, —
тот, что покончил с собой в университете?
Они слегка улыбнулись, получилось так, будто Аднан пришел в университет,
чтобы тихо и мирно наложить на себя руки.
— Это сын моего дальнего родственника... соврал я, — я его почти
не знал. Он был больной, то есть не совсем нормальный... — улыбнулся я
им, но на их лицах не было улыбки.
Я снова заработал вилкой и ножом, уткнувшись в тарелку, ем один, и вдруг
возник передо мной образ Аднана, как лежит он в земле с закрытыми глазами и
идет дождь. Они переглянулись и тоже начали есть.
Ужин продолжался. Дафи рассказала что-то о своей подруге и ее родителях и
что сказал ей сегодня учитель математики. Снова убрали тарелки и принесли
блюдца с мороженым, наверно, осталось у них с лета. Я съел и его с хлебом, а
что тут такого?
Но вот ужин закончен, Дафи уселась против телевизора, меня тоже усадили к
экрану на одно из кресел, в моей пижаме и ее домашних туфлях. Я уже и забыл
стесняться. Словно я член семьи. Даже в уборную пошел и вернулся. Шли уже
передачи на иврите, сначала пели субботние песни, а потом говорили и спорили
и снова пели песни, на этот раз для стариков. А я еще ничего не знал о
предстоящей ночной работе. Можно сказать, забыл о ней, а может, и Он забыл.
Во всяком случае, так казалось. Адам тоже смотрел телевизор и одновременно
читал газету, а вернее, не делал ни того ни другого, просто немножко дремал.
Девчонка уже, наверно, с полчаса говорит по телефону, женщина моет посуду на
кухне, и только я в своей пижаме продолжаю смотреть телевизор, по которому
передают песни Второй алии, в том числе одну песню, слова которой мне
знакомы.
Голова у меня уже почти падала, я с трудом крепился, но все-таки уснул под
звуки песен, очень уж устал от этого необычного и чудесного дня. А в
одиннадцать увидел склонившиеся надо мной смеющиеся лица, телевизор уже не
работал, часть ламп погашена, они подняли меня и отвели, сонного, в комнату,
заставленную книгами, уложили в мягкую белую кровать, а Адам сказал:
Я тебя
скоро разбужу, и мы отправимся
— и укрыл меня одеялом.
Так все-таки будет ночная работа
, — подумал я, снова засыпая.
Около двух он разбудил меня, в доме было совсем темно. Сначала я ничего не
соображал и заговорил с ним по-арабски. Он засмеялся и сказал:
Проснись,
проснись
— и дал мне мою одежду, сухую и затвердевшую. Я оделся в темноте,
а он смотрел на меня. На нем была другая, не рабочая одежда, меховая шапка и
черная меховая куртка, он был похож на настоящего медведя. Мы вышли из
темной квартиры, освещенной лишь двумя свечками, которые еще горели на
убранном столе, и мне уже тогда пришло в голову, что с этой ночной работой
что-то нечисто.
На улице не было ни души, моросил холодный дождь. Я не знал, куда он едет,
но понял, что мы спускаемся в направлении Нижнего города. Он остановился в
маленьком переулке, выключил мотор, вышел из машины и велел мне дожидаться
внутри, а сам исчез на некоторое время, потом вернулся и позвал меня за
собой. Я шел за ним, а он казался очень напряженным, словно какой-то
преступник. Неужто он по ночам занимается взломом квартир, неужто ему
недостаточно доходов от гаража? Мы вошли в маленький тупик, и он остановился
у большого старого арабского дома, все окна в нем были темными, он взял меня
за плечи, показывает на окно на втором этаже и говорит шепотом:
Поднимись
туда, открой ставни и залезь в квартиру, света не зажигай, подойди к входной
двери и открой мне ее
.
Так вот для чего был весь этот ужин, и пижама, и все эти милые разговоры.
Мне хотелось плакать от тоски. Если бы папа знал! Один сын уехал за границу,
другой террорист, а младший взламывает квартиры по ночам. Очень удачная
семья. Но я молчал, что я мог сказать ему? Уже поздно. Он дал мне большую
отвертку, чтобы отогнуть задвижки ставен, и сказал:
Если кто-нибудь
появится, я тебе свистну, а ты постарайся убежать
.
— Что свистнешь?
— Какую-нибудь песню... какую ты знаешь?
—
Золотой Иерусалим
.
Он рассмеялся. Но мне совсем не до смеха, я молчу, не двигаюсь с места,
грустно смотрю на него. Тогда он сказал:
Не бойся, там никого нет, это
квартира моего друга, который ушел на войну, и мне надо найти там его
бумаги...
Я продолжал молчать, от такого глупого вранья мне стало стыдно за него.
Тогда он настойчиво сказал:
Ялла...
И я пошел. Он стоял на противоположной стороне переулка и смотрел. Я стал
искать в стене выступы, чтобы зацепиться. Стена была мокрой и вонючей.
Разрушающийся арабский дом. Поднявшись приблизительно на полтора метра, я
ухватился за старую и ржавую канализационную трубу и начал взбираться по
ней, то и дело соскальзывая. Влезать было совсем не просто, я мог сорваться
и переломать себе кости, к тому же дождь все усиливался, но после вчерашнего
никакой дождь меня не страшил. И так постепенно я добрался до окна и встал
на узкий карниз. Сверху гляжу — он следит за мной. Я надеялся, что он
передумает в последний момент, но он сделал мне знак продолжать. Я
попробовал открыть ставни, почти такие же, как в нашем доме, подсунул
отвертку и поднял задвижку. Но когда я стал их открывать, раздался ужасный
скрип, словно сработала сигнализация, наверно, тысячу лет не смазывали
петли. Ставни медленно распахнулись, окно было закрыто, но не до конца, как
будто его захлопнули второпях. Я слегка толкнул его, и оно открылось. Еще
секунда — и я внутри темной комнаты. Я снова посмотрел на улицу, но его там
уже не было.
Затхлый запах давно непроветриваемого помещения, паутина щекочет лицо. Я
постепенно привыкаю к темноте. Мужская одежда валяется на кровати, груда
старых носков в углу. Дверь комнаты была закрыта, я открыл ее и вышел в
маленькую прихожую, толкнул другую дверь и оказался в большой и грязной
кухне. Там было полно посуды и пакетов и что-то варилось на маленькой
керосинке. Вот когда я действительно испугался. Здесь кто-то есть. Я быстро
вышел из кухни и толкнул еще одну дверь — уборная, еще дверь — ванная, еще
дверь — это был балкон, который снова вывел меня в ночь, к близкому морю,
передо мной открылся совсем другой вид.
Я ничего не понимал. Все здесь старое и запущенное. Большой добычи здесь не
будет. Я сунулся еще в одну дверь и оказался в большой комнате, там стояла
кровать, а на ней лежало что-то завернутое в одеяло, старуха какая-то, что
ли. Я тихонько вышел и наконец обнаружил входную дверь. Замок был взломан,
кто-то взломал его до нас. Дверь была закрыта на задвижку. Я открыл ее, за
порогом стоял Адам и улыбался. Он быстро вошел, захлопнул за собой дверь,
зажег свет.
— Задвижка была закрыта.
— Задвижка??? — Он был в совершенном смятении.
— Наверно, твой друг уже вернулся.
— Что? — растерянно сказал он.
Но в этот момент скрипнула одна из дверей и появилась толстая маленькая
старушка в ночной рубашке, еще более потрясающей, чем моя пижама, смотрит на
нас. Она стояла молча, не испугалась, волосы распущены по плечам. Я сразу
почувствовал, что она догадалась, что я араб.
Мне очень хотелось удрать отсюда, надоела мне эта ночная работа, которая еще
может кончиться убийством.
Я ведь всего только мальчик!
— хотел я крикнуть
ему. Он ведь не понимает этого.
Но самое странное, что они оба совсем не были испуганы. Наоборот, приветливо
улыбались друг другу.
— Что, уже стали заниматься групповым взломом?..
Он подошел к ней, слегка поклонился.
— Госпожа Армозо... бабушка Габриэля Ардити... не так ли?
— А это ты, тот бородач?
— Бородач? — удивился он, будто у него никогда не было бороды.
— Где Габриэль?
— Я ищу его все время...
— Так, значит, он действительно вернулся?
— Конечно.
— Где он?
— Это вопрос, который я не перестаю себе задавать.
Говорят тихо, спокойно. Помолчали. Но чувствуется, что оба очень
взволнованны. Вдруг заговорили разом.
Она: Что это ты вдруг ищешь его?
Он: Когда вы вернулись из больницы?
— Вчера.
— Но ведь вы потеряли память...
— Снова нашла ее...
Как все это началось? С запаха рынка. Да, с запаха рынка. Вот уж сколько
времени я говорю себе:
Что это за запах, который ты чувствуешь? Что это?
И
тут до меня доходит. Это запах рынка в Старом городе. Запах арабов, запах
помидоров, зеленого лука и маленьких баклажанов, запах паленого мяса,
жарящегося на огне, и запах корзин, свежей соломы и дождя. А после запаха —
голоса, слабые, неясные, и я вылезаю из этой ямы, держась за зимнее платье
бабушки, бабушки Ведучи, которая бродит по темным переулкам, прямая и
высокая, завернувшись в черный платок, стучит длинной палкой, лицо у нее
белое, а там, под сводами, застыл туман. Я прыгаю по лужам, заглядываю снизу
в глаза арабов, закутанных в свои коричневые абайи. А на церквах, мечетях и
синагогах лежит белая вата, слой снега. Я хочу показать его бабушке, но она
не обращает внимания, лицо у нее очень бледное, она ищет что-то, ее корзина
все еще пуста, но она не останавливается. Я тяну ее за палку, хочу, чтобы
она остановилась у прилавка со сладостями, но она отталкивает меня и
продолжает свой путь, идет по переулкам, проходит мимо Стены плача, старой и
низкой, как в прежние времена, дома мешают видеть ее, поднимается в
Еврейский квартал по выщербленным высоким ступеням. Значит, еще не было
Войны за независимость, и я очень удивлена, потому что хоть я и маленькая,
но разум у меня старушечий. Все еще цело, не разрушено. А бабушка не
обращает на меня никакого внимания, будто я случайно прилипла к ее платью.
Время от времени она подходит к какому-нибудь прилавку, чтобы пощупать
помидор, понюхать баклажан, ворчит по-арабски на смеющихся торговцев.
Спрашивает, но ничего не покупает. И вдруг я понимаю — не овощи она ищет, а
человека. Араба? Еврея? Армянина? И тогда я заплакала. От усталости, от
голода, от тумана, ужасно хочу пить, но бабушка не слышит, а если и слышит,
то это ее не трогает, словно она мертвая. Надоела я ей со своим плачем.
Начинают звонить колокола, падает легкий снежок. И звуки выстрелов. Люди
бегут, бабушка тоже торопится, размахивает палкой, расчищает себе дорогу,
бьет по головам арабов, которые толкутся перед нею, что-то кричат, и в этой
суматохе она бросает меня, ее платье вырывается из моей руки, а я все еще
хнычу, но не в переулке, а в коридоре какого-то дома. Неслышно плачу, но это
не детский плач, а сдавленный плач старухи, ослабевшей от слез. Но я не
чувствовала себя несчастной, наоборот, какая-то истома охватывает меня,
плача, я избавляюсь от чего-то, с чем мне давно надо было расстаться, все
вокруг становится более легким. Я открываю глаза и вижу приоткрытое окно над
кроватью, а за окном ночь и идет дождь, сильный дождь, но совершенно
неслышный, словно он не падает на землю, а парит в воздухе. И холодно, но
туман рассеялся, это я сразу заметила, туман, который окутывал все, —
исчез.
Я встала с кровати и выпила стакан воды. Все еще плачу...
Потом мне рассказали, что я проплакала без перерыва полтора дня и все вокруг
меня очень разволновались, держали меня за руки, гладили меня, не понимали,
что случилось. Так все это началось, так вернулось ко мне сознание. Только
сознание? Нет, что-то большее, больше, чем свет. Такой свет, что то, что
казалось мне светом раньше, не сравнится с ним. Но это еще было сознание без
знания. Ясное сознание пробивается медленно, раскрывается постепенно. В
поддень на другой день я перестала плакать, словно внутри сломался какой-то
аппарат. И когда сестра принесла обед, я уже знала то, о чем они еще и не
догадывались. Я вернулась. Я здесь. Я уже могу все вспомнить. Все готово к
этому. Недостает лишь имени. Только имя мое кто-нибудь должен мне напомнить,
а остальное я сразу же найду сама. Я улыбнулась чернявенькой сестричке, а
она улыбнулась в ответ, испуганно и удивленно, увидев, что я уже улыбаюсь, а
не плачу. Я спросила ее:
Как тебя зовут, девочка?
, и она сказала мне свое
имя.
А как зовут меня?
— спросила я.
Вас?.. — Она совсем
растерялась. Подумала, что я смеюсь над ней. — Ваше имя?.. — Она
приблизилась к кровати, нагнулась, поискала какую-то бумажку на решетке
кровати, заглянула в нее и говорит мне шепотом, как бы стесняясь: — Тут
написано — Ведуча Армозо
.
А мне только это и надо было — услышать свое имя, и сразу голова моя
прояснилась. Бумажка с моим именем все время висит на моей кровати, а я,
дура старая, не видела. Теперь я знала, кто я, и вспомнила всех остальных.
Сразу поняла все. Голова у меня закружилась от всех этих сведений, которые
вернулись ко мне. Мать, отец, Хемда и Габриэль. Государство Израиль, Голда,
дом, залив, Галилея и Никсон. Госпожа Гольдберг — соседка, и самое последнее
— маленький мой
моррис
и еврейский народ... Все это затопило меня со
страшной стремительностью. Лишь одно было мне не ясно: что это за приятное
место, где я лежу, эти белые комнаты с кроватями, цитрусовые плантации за
окном, и кто эти милые девушки, которые суетятся вокруг меня. Ведь я не
умерла и это не загробный мир?..
Я быстро встала с кровати и попросила свою одежду, и маленькая сестричка
принесла мне ее. Две старухи в халатах вошли в комнату и, увидев, что я
одеваюсь, чуть не закричали. Я их напугала. Они поняли, что со мной что-то
произошло. Потом они рассказали мне, что в моих глазах появился свет.
Изменилось выражение лица.
И до чего же я была счастлива. Вот она, свобода и радость, я одевалась и
пела. И все вокруг интересовало меня. Имена старух, которые мне
представились. Старая газета
Маарив
, лежащая на стуле. Я сразу же
набросилась на нее, стала читать. Ведь я известная любительница газет. И
сразу обнаружила много нового и интересного. Нет, мир не спал все это время.
Голова у меня кружилась...
А слух о том, что ко мне вернулось сознание, распространился с молниеносной
скоростью. В комнату ворвались заведующая и секретарша, очень взволнованные,
обняли меня, привели в канцелярию, позвали врача, чтобы он осмотрел меня, а
сами смеются. Я тоже смеялась.
Ну вот я и проснулась, — сказала я
им, — а теперь расскажите мне обо всем
.
И они рассказали мне, страшная история, как привезли меня почти год назад
совсем без сознания; они уж и не надеялись вовсе. Наверно, месяцев десять я
лежу, как камень, как растение, как глупое животное, никого не узнаю, даже
себя. Говорю, как младенец, что-то невразумительное, какой-то бессвязный
бред.
На столе лежала пачка сигарет, и я вспомнила, что когда-то курила и даже
получала от этого удовольствие, и попросила разрешения взять одну сигарету.
И так вот сижу перед ними, курю сигарету за сигаретой, восстала из мертвых,
слушаю все их беспорядочные рассказы о себе и о том, что происходит вокруг.
Во-первых, о войне. Я и не знала, что была еще одна война и как они,
проклятые, неожиданно напали на нас без всякого стыда. А они получали
удовольствие, перебивая друг друга, с увлечением рассказывают мне о войне, и
врач тоже вставляет свои замечания. Описывают все несчастья, все ужасы,
рассказывают и о правительстве, которое оказалось недостойным доверия. Кто
бы мог поверить, что все это случилось, пока я лежала, как бревно, в
кровати. А я впитываю еще истории, еще несчастья, еще мертвых. Никак не могу
насытиться рассказами, и дым сигарет смешивается с дымом пушек. Слух о том,
что я вернулась к жизни, распространился очень быстро. Сестры, санитарки,
служащие заглядывают в дверь посмотреть на меня, доброжелательно улыбаются.
Некоторые даже представляются, некоторые жмут мне руку, словно они мои
старые знакомые. И действительно, эти люди знали меня, они все время
ухаживали за мной, мыли меня, кормили, а я ничего не знала о них. Очень
приятные и преданные люди. А я тем временем выкачиваю из них еще
подробности, несмотря на то что они уже начали от меня уставать. Спрашиваю
их о ценах, намного ли поднялись, сколько, например, стоит сейчас ротель
помидоров и за сколько можно купить хорошие баклажаны, хочу знать, как
повлияла война на рынок.
Так прошли дни радости и возвращения к жизни. Я заражаю всех своей
веселостью, радуюсь своему второму рождению. Брожу по разным отделениям,
завязываю знакомства со стариками и старухами, врачами и сестрами. Задаю
вопросы и получаю ответы. Все время болтаю, словно мне надо заполнить
опустевший мешок. По ночам я тоже бродила, беседовала со сторожами и
сестрами ночной смены, почти совсем не спала, вздремну немного — и сразу же
просыпаюсь, потому что боялась снова лишиться памяти.
Врачи выговаривали мне, но улыбались...
И уже намекают мне о возвращении домой...
Они достали папку с моими данными и колеблясь, осторожно стали рассказывать
мне о нем. О внуке Габриэле. Я не знала, что он вернулся в страну. Приехал.
Через месяц после того, как меня привезли сюда. О Господи, для чего?
В голове у меня помутилось. Я, наверно, сильно побледнела. Мне сразу же
принесли валерьянку для успокоения, хотели даже уложить в постель.
Габриэль вернулся! Вот уже десять лет он бродит по свету и даже не собирался
возвращаться, и вдруг — вернулся. Стоило мне лишиться памяти, и он тут как
тут. Привел специалиста по потере памяти, чтобы осмотрел меня, привел
адвоката посмотреть на меня. Устроил совет у моей кровати. Консилиум.
Наверно, наследством интересуется мой взбалмошный внук.
Теперь я схожу с ума от беспокойства. Подробности неясны, похоже, все
потеряли память. Полная путаница. Сначала он приходил сюда каждую неделю,
сидел возле кровати, силой пытался заставить меня говорить, ждал посещения
врача, заглядывал во врачебные записи и уходил. Потом стал приходить
изредка, ненадолго, даже к кровати не подходил, шел сразу же в регистратуру,
сам вынимал мою карточку, хмуро просматривал ее и уходил. Но с тех пор, как
началась война, он совсем не появлялся, исчез. Испугался и сбежал.
Правда, однажды позвонили и спросили, нет ли изменений в моем состоянии, но
неизвестно, был ли это он или кто-то другой. И только несколько недель назад
пришел какой-то человек, пожилой, с большой бородой — все запомнили его
бороду (но кто он? кто это?), — и сказал, что он мой родственник, но
говорил как-то неуверенно, стоял у моей кровати и долго смотрел на меня,
интересовался, был ли тут Габриэль. Больше, чем мною, интересовался он
Габриэлем, искал его.
Прямо детектив...
Еще фильм из этого сделают...
И вдруг мне стало грустно. Уже не было счастья первых дней пробуждения, а
наоборот — тоска и подавленность. В газетах — ничего хорошего. Лишь теперь я
поняла, насколько тяжелой была война. Габриэль вернулся из Парижа, а я не
узнала его, и он, наверно, отчаялся и уехал. И надо
...Закладка в соц.сетях
