Жанр: Любовные романы
Любовник
...ться тут, касаться вещей, но мне вдруг
захотелось посмотреть, а как у них на кухне, что едят евреи. Ни разу не
заглядывал я в холодильники евреев. На кухне тоже было очень чисто. Стол
прямо блестит. В раковине стоял только один стакан из-под кофе, невымытый. Я
открыл холодильник. Еды там было не так уж много. Пачка творогу, несколько
яиц, несколько банок с простоквашей, бутылка сока, кусок курицы на тарелке,
лекарства и плиток десять шоколада разных сортов. Может быть, на обед они
едят шоколад?
Ну хватит, — подумал я, — пора и честь знать
. Но тут я заметил
большой кувшин с густым красным напитком. Такого напитка я ни разу не видел.
Решил попробовать, хотя мне совсем не хотелось пить. Я взял стакан, налил
немного, стал пить, у питья был вкус свеклы, и вдруг слышу звук ключа,
повертывающегося в замке. Я быстро вылил в раковину то, что еще оставалось в
стакане, открыл кран и вымыл его. В дверь вошла девочка в школьной форме
примерно моего возраста и сразу же бросила свой портфель, еще на пороге.
Вдруг она заметила меня и испуганно остановилась, словно подумала, что зашла
не в ту квартиру, я сделал несколько шагов в ее сторону, весь красный,
размахиваю черной сумкой и быстро, чтобы она не стала кричать или что-нибудь
такое, сказал:
Твой папа послал меня за сумкой, он ее забыл и дал мне
ключ
. Она ничего не ответила, только улыбнулась приятной такой улыбкой, и я
сразу увидел, что она и правда его дочь, но очень красивая, глаза черные,
большие, а волосы светлые. Немножко маленькая, но очень красивая. Немного
толстая, но очень красивая. Жаль, что я увидел ее, теперь мне ее не забыть.
Она из тех, в которых я влюбляюсь заранее, еще не успев как следует их
рассмотреть. Она сказала:
Ты хочешь пить?
А я ответил:
Нет
, осторожно,
чтобы не задеть ее, прошел мимо, крепко зажав сумку под мышкой, и убежал.
Уже через полчаса я был внизу, в городе, по дороге в гараж. Но меня вдруг
осенила идея. Я зашел в магазин строительных инструментов и попросил сделать
мне ключ от их квартиры. Потом вернулся в гараж и сразу же отдал ему сумку и
ключ и сдачу с десяти лир. А сам в ботинке нащупываю ступней второй ключ.
Он, конечно, ничего не заподозрил, улыбается мне так же, как его дочь.
— Спасибо, прекрасно. Так быстро...
И отдал мне эту сдачу.
Вот и все.
Адам
Вот уже конец декабря. Прошло больше двух месяцев, как закончилась война.
Каждый день я все еще надеюсь получить от него какой-нибудь знак, но знака
нет. Может быть, мы ему просто надоели? Но где он? Ася почти не упоминает
его, но мне кажется, что она ждет, чтобы я нашел его. Я часто кружу по
улицам, может, увижу хотя бы его маленький
моррис
. Как это может бесследно
пропасть машина? Как-то раз я увидел голубоватый
моррис
и поехал вслед за
ним, пока он не остановился около Техниона. Из него вышел элегантно одетый
старик и гневно посмотрел на меня.
Разумеется, не проходит и дня, чтобы я не спустился к дому в Нижнем городе —
посмотреть, не открыли ли там ставни или окно. Но квартира на втором этаже
сохранялась в том же виде, в каком он оставил ее в первый день войны. Иногда
я не ограничиваюсь наблюдением с улицы, а вхожу, поднимаюсь по лестнице,
чтобы постучать в дверь. На первом этаже находится постоянно закрытый склад
одежды, принадлежащий какому-то магазину, на втором, кроме бабушкиной, есть
еще одна квартира. Там живет одинокая вдова, она внимательно следит за мной.
Только начинаю я подниматься по лестнице, как дверь ее квартиры
приоткрывается и она подглядывает за мной. Молча смотрит, как я стучу в
дверь, жду немного и спускаюсь вниз. Сначала я не обращал на нее внимания,
но через некоторое время решил попробовать извлечь из нее какие-нибудь
сведения.
Она отнеслась ко мне очень подозрительно. Видела ли она Габриэля Ардити?
Нет. Не знает ли она, есть ли изменения в состоянии бабушки? Не знает. Где
вообще она лежит? Откуда ей знать? Я объясняю ей, что я друг Габриэля и с
начала войны ничего о нем не знаю.
Она задумывается на мгновение, а потом сообщает мне название учреждения, где
лежит старуха. В больнице для хроников, недалеко от Хадеры.
Это грузная женщина, глаза у нее светлые, над верхней губой растут усики.
Она все еще смотрит на меня с недоверием.
— Не найдется ли у вас случайно ключа от квартиры?
Нет, у нее нет ключа, она отдала его Габриэлю.
— Наверно, придется взломать дверь, — шепчу я, рассуждая вслух.
— Тогда я немедленно вызову полицию, — говорит она сразу, не
раздумывая.
— Кого? — улыбаюсь я.
— Полицию.
— Что это вдруг?
— С чего бы это вам взламывать тут двери? Этот дом даже не принадлежит
вашему другу...
Она стояла непреклонная, как скала, у своей двери, не было никаких сомнений
в том, что она вызвала бы полицию.
Я ушел.
Через несколько дней я приехал туда поздно ночью. Бесшумно поднялся по
лестнице и, не зажигая света, попытался тихонько открыть дверь ключами,
которые подобрал в гараже. Но не прошло и нескольких минут, как соседняя
дверь открылась — соседка в ночной рубашке и с чепцом на голове смотрит на
меня со злостью.
— Снова вы...
Я решил не отвечать, не обращаю на нее внимания, продолжаю свои напрасные
попытки открыть дверь ключами, которые держу в руке.
— Сейчас вызову полицию...
Но я не отвечаю; она следит за моими неудачными попытками.
— Не пойти ли вам навестить старуху, может, она согласится дать вам
ключ?
Я молчал, ничего не ответил, но эта идея сейчас же засела у меня в голове. А
почему бы и нет, в сущности? Я продолжал пробовать ключи. В конце концов
медленно спустился вниз, так и не зажигая света.
Не прошло и двух дней, а я уже посетил больницу для хроников. Старый,
окруженный зеленью дом стоит посреди апельсиновой плантации, на окраине
поселка. Я зашел в приемную и назвался родственником госпожи Армозо, пришел,
мол, навестить ее. Сразу же позвали заведующую. Энергичная цветущая женщина
моего возраста радостно приветствовала меня.
— Наконец-то пришел кто-то, мы уже боялись, что ее совсем забыли. Вы
тоже ее внук?
Странно, как это меня могли принять за ее внука.
— Нет, я родственник совсем дальний... Габриэль Ардити навещал ее?
— Да, но вот уже несколько месяцев, как он не дает о себе знать.
— Каково ее состояние? До сих пор не пришла в себя?
— До сих пор, но, по-моему, есть улучшение. Пойдемте со мной,
посмотрите, как ее кормят...
И она взяла меня под руку, проводила в одну из палат и подвела к ее кровати.
Итак, она все-таки существует, эта бабушка. Завернута в белое, похожа на
большой шар. Сидит в своей кровати и смотрит вокруг диким взглядом. У нее
длинные, еще темные волосы, они разбросаны по плечам, на шее повязана
большая салфетка, и низкорослая медсестра с очень темной кожей, наверно
кочинская еврейка из соседнего поселка репатриантов, терпеливо кормит ее с
ложки сероватой кашей, похожей на замазку.
Кормить ее было нелегко, она, как видно, не понимала вообще, что ее кормят,
и время от времени вдруг отворачивала свое лицо в сторону, как бы разыскивая
что-то в окне или на потолке. Иногда она выплевывала пищу, и сероватая жижа
размазывалась по ее подбородку. Приходилось тряпочкой осторожно вытирать ее.
Что-то горестное было в ее пустых глазах, непрестанно бегающих по палате и
останавливающихся иногда на каком-нибудь случайном предмете.
Несколько старух, находившихся в комнате, встали со своих кроватей и подошли
к нам, окружили тесным кольцом, глядя на нас с любопытством.
— Каждое кормление занимает почти час, — сказала заведующая с
улыбкой.
Я смотрел на нее как загипнотизированный.
— Сколько ей лет? — вдруг спросил я, совсем забыв, что
представился как родственник.
— Я уверена, что вы не знаете... даже если вы и родственник...
угадайте...
Я стал бормотать что-то.
— Вы не поверите... но мы видели ее метрику еще со времен Османской
империи. Она родилась в тысяча восемьсот восемьдесят первом году.
Восемьдесят первом. А теперь сосчитайте сами — ей девяносто три года. Ну не
чудо ли? Тысяча восемьсот восемьдесят первый... Вы ведь хоть немного знаете
историю? Билуим прибыли тогда в страну... Ховевей Цион... начало сионизма...
Я уже не говорю о мировой истории. Она просто сокровище... Может быть, она
скрывала от вас свой возраст? А волосы у нее до сих пор черные... кожа
гладкая... совсем не морщинистая... чудеса... правду сказать. Ведь мы
работаем в больнице для стариков, и ни разу не было у нас такой старухи...
Заведующая подошла к ней, вынула из ее волос маленький гребешок и начала
расчесывать ей волосы, поглаживает по щекам, слегка пощипывает их. Старуха
не смотрит на нее, ничего не чувствует, глаза прикованы к окну.
— Я говорю вам, если бы она не потеряла память, то могла бы жить еще
много лет... А может, и наоборот, именно потому, что она потеряла память,
проживет еще много лет. Подойдите поближе, не бойтесь, может быть, она
узнает вас. Может быть, что-то в вас заставит ее очнуться.
— Вы еще надеетесь?
— Конечно. Ведь в ней все время происходят изменения. Вам незаметно, но
я наблюдаю за ней постоянно и вижу, как она раскрывается. Год назад, когда
ее привезли сюда, она была похожа на растение. Что растение? Куда хуже...
камень... большой безмолвный камень. Но постепенно в ней что-то изменилось.
Она стала двигаться, как растение или примитивное животное, что ли. В
последние месяцы произошел прямо переворот. Вы улыбаетесь? Вам, конечно,
трудно понять, но она снова превращается в человека, у нее человеческие
движения, и глаза ее приобрели выражение. Она еще не говорит, но уже мыслит,
произносит первые слоги. Однажды ночью она даже попыталась убежать, мы нашли
ее на близлежащей плантации. У нас есть еще надежда. Это вы, родственники,
потеряли ее. Этот господин Ардити, пропавший внук...
Я нерешительно подошел поближе к кровати, и тогда старуха вдруг повернула
голову и посмотрела на меня, жмурит глаза, будто вспоминает что-то. Из угла
ее рта, в котором еще застряла каша, медленно потекли две тонкие струйки.
— Нет, она не может узнать меня... я дальний родственник... она не
видела меня много лет...
— И все-таки вы пришли навестить ее... очень хорошо с вашей стороны...
Старуха просто не сводила с меня глаз, уставилась на меня и смотрит, какие-
то странные звуки стали исходить из нее.
— Борода... борода... — вдруг закричала старуха с воодушевлением —
борода напомнила ей о чем-то.
Руки бабушки дрожали, что-то взволновало ее, она не отводила глаз от моей
бороды, как будто хотела ухватиться за нее.
Я оробел и начал пятиться назад, испугался, что сейчас память вернется к ней
и я влипну.
Темнокожая сестра вытерла струйки каши, медленно стекавшие из ее рта.
— Вы делаете тут великое дело.
— Я рада, что вы оценили это. — Лицо заведующей просияло. —
Может быть, хотите немного посмотреть нашу больницу... другие отделения...
если располагаете временем?
Она, во всяком случае, располагала временем. И понимала важность того, что
называется
налаживанием связей
, — повела меня по палатам, показала
стариков и старух, лежащих, играющих в карты, поглощающих второй завтрак.
Она беседовала с ними, прикасалась к ним как к вещам, поправляла что-нибудь
в их одежде, даже причесывала некоторых. А они улыбались ей немного
испуганно. В то же время заведующая посвящала меня в проблемы своего
учреждения. Говорила о том, что плата за стирку белья возросла, а
правительство отпускает все меньше денег, попытка же привлечь пожертвования
не удалась. Никто не хочет вкладывать деньги в больницу для хроников.
— Я готов... — сказал я вдруг уже у самого выхода.
— В каком смысле?
— Я готов пожертвовать немного денег для вашей больницы...
Она была поражена, покраснела вдруг, схватила меня за руку.
— Может, зайдем в мой кабинет?..
— Нет необходимости... я тороплюсь... но... — И, стоя у двери, я
вынул кошелек и дал ей пять тысяч лир.
Она взяла деньги, немного колеблясь, но не могла скрыть своей радости,
удивляясь такой большой сумме.
— Господин... господин... — бормотала она, — но что сделать
на эти деньги? Может быть, у вас есть какое-нибудь определенное желание...
— Распоряжайтесь деньгами по своему усмотрению... может, купите игры
для стариков... или какое-нибудь оборудование... Главное, я прошу, чтобы
хорошо ухаживали за этой старухой, чтобы она не умерла...
— Ясно... конечно... ведь вы и сами видели...
— Я позвоню узнать, как она себя чувствует... и если кто-нибудь другой
придет сюда, господин Ардити...
— Мы всегда рады вас видеть, сделаем все, что можем... и без денег
тоже...
Она держала деньги в двух ладонях... смущенная, полная благодарности.
— Может быть, все-таки какую-нибудь квитанцию... я даже не знаю вашего
имени.
Но я не хотел называть себя, не хотел, чтобы Габриэль знал, что я искал его
здесь. Я пожал руку заведующей и сказал с улыбкой:
— Запишите в своих книгах —
неизвестный жертвователь
.
Черная рука пытается накормить мои глаза, подвинуть голову, что ли, и
подставить ей ухо. Прикасание маленьких белых и мягких червей, текущих там.
Кислое молоко, которое было сладким. Голоса в цитрусовых плантациях и запах
людей. Внизу мокро, сокрытая лужица, текущий источник. А во всех окнах
солнце. Сосчитать людей. Четыре шесть одна три. Но почему зашел веник
ходячий. Человек перепутал все. Перевернутый веник шатается по палате,
бродит один, волнуется, приближается сейчас к смеющейся и цветущей, хочет
подмести ей лицо, хочет подмести женщину в кровати. Ах, ах, ну, веник,
подойди, борода на лице. Знакомый веник. Таких полно бродило в маленьких
переулках, черные веники там, там, в старом том месте, разрушенном месте. И
вдруг не плантации, а колючие маленькие кусты. Камни и палящее солнце, дома
на домах и склоны. Как это называется? Как называется? Ах, ах, неизвестная
женщина, женщина без имени. Ах, ах, как называется это место? Знать имя,
надо поскорее узнать имя, вспомнить имя. Непроницаемая стена упала тут,
серые камни, покрытые мхом. Как это говорили? Как говорили? Как
говорили? — Ошлям. Только схватить — Ошлям. Это Ошлям. Нет, не
о
,
иначе — Рушлям, да, Рушлям. Важное место, тяжелое место — Рушлям. Но и это
неправильно, хотя и очень похоже. Найти, найти. Ох, ох, все лицо дрожит, но
найти, найти. Это очень важно. Ох-ох — найти внутри, есть внутри маленький
свет, далекий свет. Ой, ой, маленький проблеск. Ушалем? Ушалем? Но не так
тяжело, не
лем
, более легко — Ашалим или Ушалим. Наконец-то. Не
у
, снова
у
? Рушалим? Рушалим, наверняка называли Рушалим, это место, эти камни, эти
колючки. Теперь спокойно.
Веник исчез. Что? Солнце в другом окне. Что? Да, Ушлем. Снова Ушалем. Чего
хочет Ушалем. Снова вернулся Ушалем. Извините, ошибка, Рушалим. Рушалим —
сейчас ясно. Где родилась? В Иерусалиме. Откуда мы — из Иерусалима. На
будущий год — где? В Иерусалиме. Но на самом деле говорили Рушалим, ведь
так? Очень похоже. Но немного иначе. Забыла. Отдохнуть.
Черные руки поворачивают меня. Вытаскивают простыню, стелют простыню. Пропал
свет, нет солнца. В окнах темно. То же место со стеной и башнями, с
переулками, то же место с пустыней в конце. Совсем рядом пустыня. Как
называется? Не Ушлим — Рушлим. Но в начале было что-то: Грушлим, Шрушлим,
Мрушлим. Ах, ах, ах, Ерушалим. Ерушалим — точно так, но нет. Я плачу — какая
боль! Просто — Ерушалаим. Вот оно — Ерушалаим.
И с того времени я постоянно ищу его глазами. Я чувствую, даже не видя,
когда он находится в гараже, а когда его нет. Я чувствовал его по запаху,
почти как собака. Я даже различал звук его большой американской машины среди
других машин. А ведь большую часть времени я провожу теперь на полу под
машинами, возясь с тормозами, и мир вижу в основном между ногами проходящих
мимо моей головы. Ключ от его квартиры я все время таскаю с собой,
перекладываю из кармана в карман, ночью кладу его под подушку. Очень
занимает меня этот ключ, как будто я держу без разрешения маленький
пистолет. Когда я, лежа под машиной, смотрю издали на него, окруженного
людьми, мне вспоминается его квартира, затемненные комнаты и синее море,
которое открылось передо мной из большого окна. Чистая, убранная кухня, и
плитки шоколада в холодильнике, и как внезапно открывается дверь и красивая
девочка входит из света, бросает портфель и улыбается мне.
Я улыбаюсь про себя, нащупываю ключ в кармане рубашки. Могу зайти туда,
когда хочу, могу прийти снова утром, тихо открыть дверь и побродить по
квартире, поесть шоколаду или взять какую-нибудь маленькую вещь на память, а
если она вернется из школы, и снова откроет дверь, и удивленно посмотрит на
меня, я скажу ей тихо:
Твой папа послал меня, чтобы привести тебя в гараж,
ты ему очень нужна
. А она сначала удивится:
В гараж? Что это вдруг? Может,
мне позвонить ему сначала?
Нет, — скажу я, — телефон там
испорчен. Поэтому он послал меня сюда
. И тогда она сдастся и пойдет за
мной, спустится со мной по лестнице. А я веду ее к остановке автобуса, плачу
за билет, усаживаю рядом с собой и, гордый и серьезный, беседую с ней,
спрашиваю, что они проходят в школе, а она удивляется, что я не просто
темный рабочий, а тоже кое-что знаю. Я могу даже прочитать наизусть целое
стихотворение. Я начинаю нравиться ей. А потом мы выходим и направляемся,
как настоящая пара, к гаражу, входим в ворота и подходим сразу же к ее отцу,
который стоит там в окружении людей и удивляется, видя, как я подвожу к нему
его дочь посреди рабочего дня. И прежде чем он успевает сообразить что-
нибудь, я вытаскиваю свой ключ, протягиваю ему и тихо говорю:
Видишь, я мог
бы изнасиловать ее, но пожалел вас
. И прежде чем он успевает схватить меня,
я убегаю из гаража навсегда, исчезаю из этого города, возвращаюсь в деревню,
иду в пастухи. Пусть приводят полицию, ничего у них не выйдет.
А отцу я скажу со слезами:
Надоело мне все. Или ты отдашь меня в школу, или
я такое натворю, что ты стыда не оберешься
.
Я так был увлечен этими своими мечтами, что, вместо того чтобы закрепить
ремень, освободил его совсем, и он вырвался у меня из рук и с силой полоснул
меня по лицу и по руке, просто взбесился. Такая жгучая боль. Потекла кровь.
Я медленно выполз из-под машины, и толстый еврей, который стоял и ждал,
когда я кончу, испугался, увидев кровь, текущую по моему черному от копоти
лицу.
Наверно, меня здорово полоснуло, кровь никак не останавливалась. Этот Адам
прервал свой разговор с кем-то и сразу же подбежал ко мне, испугался, словно
никогда в жизни не видел порезавшегося человека. Привел меня в контору,
посадил на стул и крикнул старику, чтобы тот сделал мне перевязку. Я не
знал, что этот старик еще выполняет и обязанности санитара в гараже. Он
открыл маленький шкафчик с медикаментами, вытащил разные старые и грязные
бутылочки со щиплющими жидкостями и стал выливать их на меня. Потом взял
вату и бинты и своими сухими сильными руками начал бинтовать. Было ужасно
больно. А Адам все не отходил от меня. Лицо его побледнело. После перевязки
меня оставили немного отдохнуть в конторе, но бинты намокли, и кровь
закапала на счета, лежавшие на столе. И тогда поняли, что придется отвезти
меня к врачу. Завели машину, которая должна была пройти осмотр, и сам Адам
подвел меня к ней. Он вытащил свой знаменитый, набитый деньгами кошелек и
дал мне двадцать лир, чтобы я взял на обратном пути такси. Сразу видно, что
у этого человека слишком много денег. Меня привезли на станцию
Скорой
помощи
, к медсестре. Она легкой рукой сняла бинты и рассмеялась:
Кто это
забинтовал тебя так...
, а потом начала промывать порезы и даже немножко
зашила и помазала мазью и всякими жидкостями, которые совсем не щипали.
Сделала мне и укол, а руку мою замотала в большой платок. Они ни капли не
жалеют там материала. А потом отослали меня.
Было одиннадцать часов утра. И снова я в городе, брожу себе с двадцатью
лирами в кармане. Возвращаться в гараж мне не хотелось. Все равно не смогу
работать сегодня. Прошелся немного по магазинам, купил плитку шоколада, а
потом сел в автобус, идущий на Кармель, сам не знаю почему. Может быть,
хотелось погулять немного и увидеть море. Ну конечно, доехал до его дома,
может, хотел убедиться, что он не сменил квартиру. Тихо вошел в подъезд и
быстро поднялся, чтобы посмотреть на дверь и уйти. Потом постучал и
позвонил, хотя и знал, что в такой час никого там быть не должно. Ответа не
было. Я вытащил ключ и вставил его в замок, он немного скрипел, но дверь
открылась легко, словно ее смазали маслом. И вот я снова в квартире, совсем
как в мечтах, немного дрожу, сразу же в прихожей вижу свое отражение в
зеркале — весь забинтованный, пятна крови на лице и на рубашке, как у героя
войны в кинокартине.
На этот раз я рисковал, но не мог удержаться. В квартире, как и тогда, было
темно и так же чисто убрано, словно ею не пользовались все эти недели, что я
в нее не заходил. В гостиную я не заглядывал, а сразу же направился в
спальни, чтобы познакомиться с теми местами, которых еще не видел. Сначала —
комната его и его жены, аккуратно убранная. Снова я вижу фотографию
маленького мальчика. Это их сын или нет? Не видно никаких признаков его
присутствия, какой-нибудь игрушки или одежды, как будто он умер или исчез. Я
спешу, надо поскорей выбираться отсюда, но не удерживаюсь и захожу в другую
комнату. Сразу ясно, что это ее комната. По всему видно. Я прямо дрожу от
любопытства. Потому что это единственная комната во всей квартире, которая
не убрана, как будто не имеет ко всем остальным никакого отношения. В ней
полно света, жалюзи подняты. На стенах разные объявления. Яркие краски.
Книги и тетради разбросаны на столе. А кровать, кровать в полном беспорядке:
подушка в одной стороне и подушка — в другой, а в середине — пижама из
тонкого материала. У меня даже ноги подкосились, и я присел на кровать на
минутку, наклоняюсь и опускаю лицо в ямку посредине, покрываю простыню
легкими поцелуями.
Совсем с ума сошел.
Словно я на самом деле влюбился в нее...
Ялла, надо поскорее уйти, пока и правда не привели полицию. Но я не мог
убежать оттуда, не взяв чего-нибудь на память. Может быть, какую-нибудь
книгу. Если пропадет книга, никто не подумает, что ее украли. Я стал рыться
в книгах. Открыл одну — Бялик. Снова Бялик. Тот же самый учебник, по
которому и мы учились. Открыл другую книгу — математика. Третья — книга какого-
то Натана Альтермана. Не слышал, попробую почитать. Я кладу книгу в большой
платок, на котором подвешена моя рука, и быстро выхожу из квартиры, почти
теряя сознание. Начинаю спускаться по лестнице. Но на первом этаже открыта
дверь, и какая-то старуха с лицом ведьмы стоит там, словно ждет меня.
— Кого ты ищешь, мальчик?
— Семью... Альтерман...
— Альтерман? Здесь нет таких... Кто послал тебя к ним?
Я молчу. Она стоит на моем пути; если оттолкнуть ее, закричит. Знаю я этих
ведьм. У нас в деревне таких не меньше десятка.
— Кто послал тебя, мальчик?
Я все еще молчу. Ничего путного не приходит в голову.
— Ты из гастронома?
— Да, — отвечаю я шепотом.
— Так зайди, возьми у меня пустые бутылки.
Я зашел к ней на кухню и взял десяток пустых бутылок и пять банок и дал ей
десять лир. Она была очень довольна. Ее совсем не озадачило, что я весь в
бинтах.
— Приди еще через неделю.
— Хорошо.
Я поскорее ушел. До чего же быстро они забирают свои деньги назад, эти
евреи.
Через три поворота я выбросил все на помойку. Вернулся в гараж. Порезы снова
стали болеть, бинты запачкались. В гараже беспокоились обо мне. Даже
собирались послать кого-нибудь на станцию
Скорой помощи
, чтобы узнать, что
со мной.
— Где ты был? Куда девался? Как твои раны?
— Все в порядке, ничего особенного...
Я стараюсь не смотреть ему в глаза. Если бы он знал, где я был, то не стал
бы меня поглаживать. Я мог передать ему привет от его соседки.
За Кармелем, когда в автобусе остались одни арабы, я вытащил книгу из-под
рубахи, открыл первую страницу.
Звезды за окном
— и круглым почерком
написано
Дафна
. Я приложил это место к губам. И впрямь немного спятил.
Перевернул страницу.
Еще песня звучит, что забросил ты зря, и дорога лежит пред тобою, облака ...
Закладка в соц.сетях
