Жанр: Любовные романы
Любовник
... виде этого древнего голубого ящика,
словно поманило из далекого сна.
— Я все равно не могу продать ее сейчас... Она пока не моя...
— Значит, ты хочешь, чтобы я вернул ее к жизни?
Можно подумать, у меня в гараже недостает работы...
Он размышляет, колеблется.
— Хорошо, только...
Но я прервал его, опасаясь, что он передумает, а у меня в голове вдруг
возникла идея — открыть новое отделение по восстановлению старых машин.
Теперь, во время экономического расцвета, найдется, конечно, много
сумасшедших, которые заведут себе хобби наподобие этого.
— Приходи через три дня — и возьмешь ее, ты еще будешь гонять на ней по
дорогам. Оставь ключи в машине и задвинь ее в угол, чтобы она не мешала тут,
посредине. Помоги ему, — приказал я удивленному сторожу и пошел обратно
в контору, раздумывая, не стоит ли сказать что-либо о стоимости ремонта, но
решил обойти этот вопрос, побоявшись, что он передумает.
Я сидел за столом, просматривая последние счета. Через окно видно было, как
он и сторож толкают машину в один из углов. Он некоторое время крутился
около машины, погруженный в свои мысли, поглядывая в сторону конторы. Потом
вышел и исчез.
Через пять минут я закончил свои дела, сунул несколько тысяч лир в бумажник,
остальные закрыл в сейфе и собрался ехать домой. Перед тем как сесть в
машину, я снова подошел к
моррису
, открыл капот, чтобы посмотреть на
мотор. И снова поразился при виде густой паутины, опутавшей все
внутренности. Открыл крышку бачка для масла — и большущий черный паук
медленно выполз из сухого ржавого мотора.
Недостает только одного
винтика...
— усмехнулся я про себя. Раздавив паука о стенку мотора, я
захлопнул капот, залез в машину, уселся за маленький руль, болтавшийся
совершенно свободно, поиграл им немного, как мальчишка, посмотрел на
устаревшие счетчики. Внутри было очень чисто, на сиденья надеты цветастые
чехлы, сшитые вручную, на заднем сиденье лежала дорожная шляпа, к которой
был привязан шарф, — женская старомодная шляпа. Я взглянул в зеркало и
увидел, что старик сторож стоит позади машины и удивленно наблюдает за мной.
Я сразу же вылез, улыбнулся ему, сел в свою машину, завел ее и быстро выехал
из гаража; метров через сто я увидел его стоящим на автобусной остановке,
хотя автобусы в этот час уже не ходят. Весь этот промышленный район пустеет
в одно мгновение. Я остановился. Он вначале не узнал меня.
— Здесь тебе придется ждать автобуса до завтра.
Он не расслышал. Повернул ко мне голову в старой зимней каскетке.
— Садись. Я еду в город.
Он снял каскетку и сел рядом со мной, вежливо поблагодарил, попросил
разрешения опустить щиток от солнца.
— Это ужасное солнце... Как вы только терпите... Я уже отвык...
— Сколько времени ты не был в стране?
— Двенадцать лет, может, больше, я уже перестал считать...
— Где жил?
— В Париже.
— И вдруг решил вернуться?
— Нет, что вы! Я не вернулся... Приехал, чтобы получить наследство
после моей старушки...
— Этот
моррис
... он и есть наследство?
Он покраснел, смутившись.
— Нет, из-за этой рухляди я бы не приехал, но есть еще дом, вернее,
квартира в старом арабском доме в Нижнем городе... и немного вещей... старая
мебель...
Он говорил откровенно, мне понравилась эта его прямота, без оправдывания,
без чувства вины за то, что покинул страну, без увиливаний, — просто
признался, что приехал получить наследство и снова исчезнуть.
— Представь себе, но этот твой
моррис
совсем не рухлядь... Это, если
хочешь знать, очень прочная машина...
Да, да... он знает, он и старуха ездили на ней в пятидесятые годы,
использовали ее на полную катушку.
Продвигаемся мы медленно, стоим в длинной очереди машин у въезда в город. Он
сидит подле меня в своих больших темных очках, все время меняет положение
щитка, чтобы укрыться от солнца, как будто солнечный свет может ужалить его.
Мне неясно, кто же он такой: хотя его иврит совершенно правильный, но он
употребляет всякие устаревшие выражения, вроде
моя старушка
или
финансы
.
Я продолжал нашу ни к чему не обязывающую беседу:
— Твоя старушка... бабушка... ездила в старом
моррисе
, кто же
ухаживал за машиной все это время?
Он не знает, правду говоря, у него с ней не было особой связи... Он был
немного болен... оторван... в течение нескольких лет находился в специальном
заведении в Париже.
— Заведении?
— Для душевнобольных... несколько лет тому назад... Но теперь все в
порядке... — успокаивает он меня, слегка улыбаясь.
А мне вдруг все становится понятным — и то, как он зашел в гараж, толкая
перед собой машину, и поиски винтика, и странность его речи, и эта внезапная
откровенность. Сумасшедший, который вдруг вспомнил о старом наследстве.
— Когда она умерла? Эта старушка... твоя бабушка?
Бессмысленная беседа во время нудного, бесконечно медленного продвижения вперед под палящим солнцем.
— Да она не умерла...
— Что??
Он начал объяснять
накладку
, которая произошла с ним, с той же торопливой
откровенностью. Две недели назад он получил сообщение, что его бабушка
умерла, он подсуетился, собрал деньги на билет и несколько дней тому назад
приехал сюда, чтобы получить наследство, потому что он единственный
наследник, единственный ее внук. Однако выяснилось, что старуха лежит в
больнице в бессознательном состоянии, но пока еще жива... А он застрял
здесь, ждет ее смерти. Потому и попытался поставить машину на колеса. В ином
случае ему не пришло бы в голову заняться ею... Он и сам знает, чего она
стоит... Но если придется застрять здесь на несколько дней, то он хотя бы
попутешествует по стране... посмотрит новые территории... Иерусалим, прежде
чем вернется во Францию...
Что это — цинизм или наивность?
— думал я. Но было что-то милое,
прямодушное и располагающее в том, как он говорил. Тем временем мы въезжаем
в пределы города, взбираемся на Кармель. Он пока не собирается выходить. На
вершине горы солнце врывается в окно, ослепляет даже и меня, а он совсем
сжимается, съежился на своем сиденье, точно в него стреляют.
— Ох уж это израильское солнце... совершенно нестерпимое... —
говорит он, — как только вы его выдерживаете?
— Привыкли, — отвечаю я серьезно, — теперь и тебе придется...
— Ненадолго, — улыбается он с надеждой. Беседа о солнце...
Я быстро приближаюсь к центру Кармеля. Он все еще не собирается выходить.
— Куда тебе надо?
— В Хайфу... то есть в Нижний город.
— Тебе давно надо было выйти. Он не понял, где мы.
Я остановился на углу, он очень благодарил меня, надел свою каскетку,
смотрит по сторонам, не может узнать место.
— Все изменилось тут, — говорит он с живым интересом...
Назавтра я попросил Хамида разобрать мотор и посмотреть, что можно с ним
сделать. Ему пришлось поработать целых пять часов только для того, чтобы
отвинтить заржавевшие винты, которые разваливались у него в руках.
— Неужели стоит вообще заниматься этой рухлядью? — удивлялся
Эрлих, который с первой минуты преисполнился какой-то странной ненавистью к
этой маленькой машине — может быть, она напомнила ему времена, когда он был
совладельцем гаража. Вдобавок ко всему он не мог завести на нее даже
карточку, так как я забыл спросить имя того человека и его адрес, а в машине
не было никаких документов.
— Ну что ты волнуешься?.. — сказал я ему, хотя и знал, что он
прав.
Стоило ли прилагать такие усилия, вытаскивать мотор, разбирать его, искать
старые каталоги, чтобы восстановить изъеденные ржавчиной детали, измерять
объем поршней, сверлить, обтачивать новые части, сваривать и все время
выискивать способ приладить нестыкующиеся части. Только старая женщина могла
привести мотор в такое состояние. Если бы она вместо того, чтобы шить на
сиденья цветастые чехлы, хотя бы раз смазала его...
Короче, три дня без перерыва мы занимались этой машиной, просто создали ее
заново, Хамид и я, потому что Хамид, несмотря на весь свой талант, не мог
сам справиться с ней, у него не хватало для этого воображения. Иногда я
замечал, как он стоит, оцепенев, в течение получаса с двумя маленькими
винтиками в руках и пытается сообразить, к чему они относятся. Эрлих
крутился вокруг нас, как злой сторожевой пес, записывает, сколько часов
работы затрачено и какие части заменены, пророчествует, что хозяин машины
вообще больше не появится.
Ремонт обойдется больше стоимости самой
машины
, — ворчит он. Но может быть, я втайне и хотел этого. Я хотел
завладеть ею.
На третий день мы поставили мотор, и он заработал. Но тут обнаружилось, что
тормоза совершенно расшатались, и Хамиду пришлось разобрать их. В полдень
появился он. Я увидел его смешную каскетку, мелькающую между ревущими
машинами и копошащимися рабочими. Я сделал вид, что не замечаю его. Он стоял
возле своего
морриса
и даже не мог вообразить, сколько работы в него
вложено. Эрлих поймал его, записал его имя и адрес, но, по своему
обыкновению, даже не упомянул о сумме счета. Он велел ему вернуться, когда
работа будет закончена. Надо еще испытать машину на ходу, доделать последние
исправления.
Через несколько часов он вернулся. Я сам взял его в пробную поездку. Все
время прислушиваюсь к работе мотора, который стучит тихо, но равномерно,
пробую тормоза, скорости, объясняю ему, что означают разные шумы. Он молча
сидит рядом со мной, умиляя необычной своей мягкостью, чем-то озабоченный,
бледный, небритый, время от времени закрывает глаза, до него не доходит чудо
возрождения этого древнего уникума. На мгновение мне подумалось, что он,
наверно, уже в трауре.
— Что, бабушка твоя умерла?.. — тихо сказал я. Он быстро повернул
ко мне голову.
— Нет, еще нет. Все в том же состоянии. До сих пор еще в коме...
— Если она оправится, ей будет приятно снова попутешествовать с тобой в
этой машине...
Он поглядел на меня испуганно.
Мы вернулись в гараж, я отдал ему ключи, вышел из машины и остановился
поговорить с одним из механиков. Эрлих, подстерегавший нас, подошел к нему
со счетом и потребовал заплатить сейчас же и наличными. Клиент казался ему
ненадежным, и он не доверил ему оплату счета по почте. Стоимость ремонта
составляла четыре тысячи лир. Немного жестоко, но все-таки справедливо, если
учесть количество затраченной работы. Эрлих решил провести по особо высокой
ставке каждый час, затраченный лично мною.
Человек взял счет, взглянул на него, не понимая написанного. Эрлих стал
объяснять ему, а он только покачивает головой. Наконец Эрлих отстал от него.
Я стоял в стороне, разговаривал с одним из клиентов, но искоса следил за
ним: вот он подходит к машине, топчется вокруг нее, поглядывает на счет,
лицо его хмурится, он ищет меня, видит, что я разговариваю, и не решается
подойти. Эрлих возвращается к нему, он отступает, что-то бормочет,
приближается ко мне, я заканчиваю беседу, направляюсь в контору, он идет
рядом со мной, колеблется, ничего не говорит, лицо его очень бледно, я
замечаю проседь в его волосах, хотя ему, вероятно, не больше тридцати. На
пороге конторы он начинает говорить — он не понимает, он очень извиняется,
но у него нет денег заплатить сейчас, он уверен, что затрачено много труда,
он не возражает, но такая сумма?.. А я стою и смотрю, молча слушаю с
приветливым лицом, внутренне улыбаюсь, ведь я знал, что так оно и будет, что
нет у него денег, что я втянул его в ремонт, который он не в состоянии
оплатить. Я был спокоен, но Эрлих, который тотчас же подошел ко мне и
слышал, что он говорит, ужасно разозлился.
— Так зачем же ты отдал ее в ремонт?
— Я думал, маленькая починка... винтик... Снова винтик...
Он очень бледен, смущен, но отвечает с достоинством воспитанного,
интеллигентного человека.
— Так займи эти деньги, — отрезает Эрлих.
— У кого?
— У родственников, близких, у кого хочешь. Нет у тебя, что ли, родных?
Может быть, есть, но он ничего о них не знает... у него нет с ними связи.
— У друзей, — предлагаю я.
Нету. Больше десяти лет его здесь не было... Но он готов дать расписку и,
как только раздобудет денег...
Я думаю:
Может быть, согласиться?
Но Эрлих все больше распаляется:
— Мы не сможем отдать тебе машину. Верни, пожалуйста, ключи.
Он почти вырывает ключи из его рук, заходит в контору и кладет их на стол.
Первая моя мысль:
Моррис
останется у меня
. Мы заходим вместе с ним в
контору.
— Если в течение месяца не заплатишь, придется продать ее... —
добавляет Эрлих победоносно.
— Мы не сможем, Эрлих, — объясняю я ему тихо, — машина не
принадлежит ему.
— Не принадлежит ему? Как это? Человек снова начинает свой рассказ о
бабушке, смерти которой он ждет...
Эрлиху все это дело явно не нравится, все эти разговоры об умирающей
бабушке. Он стоит, выпрямившись, у своего стола в коротких штанах хаки,
строго, по-армейски подстриженный, смотрит на него с отвращением.
— Что же с ней, в конце концов? — интересуюсь я, сохраняя
спокойствие. Вдруг меня тоже стала касаться смерть его бабушки.
— Она без сознания... никаких изменений... Я ничего не понимаю... Врачи
не могут сказать, сколько времени это протянется... — Он в совершенном
отчаянии, бедняга.
— Но где ты, черт возьми, работаешь? — кричит Эрлих, который уже
потерял всякое терпение. — Ты что, не работаешь?
— То есть? — Он стоит бледный как полотно, покачивается, руки его
дрожат. Эрлих нагнал на него страху. И вдруг, у меня даже голова кругом
пошла, он упал у наших ног на пол, глаза его закатились.
— Комедия... — цедит Эрлих сквозь зубы. Но я сразу бросился к
нему, поднял на руки, тело легкое, теплое, посадил его на стул, освобождаю
вокруг него место, расстегиваю рубашку. Он сразу же очнулся.
— Это от голода, — он прикрывает глаза, — я уже, наверно, два
дня не ел... У меня не осталось денег... Да, я завяз, чего уж говорить...
Дафи
Мы еще, в сущности, не кончили ужинать — папа допивает свой кофе, а мама уже
моет посуду, торопится вернуться в свою рабочую комнату; я стою у большого
зеркала, держа в руке маленькое зеркальце, и пытаюсь разглядеть, как
загорела моя спина и задняя часть бедер, осторожно дотрагиваюсь до опаленных
мест, чувствую на пальцах вкус соли. Вот уже неделя, как начались каникулы.
Летний лагерь отменили, и мы с Тали и Оснат каждое утро спускаемся к морю и
валяемся там до самого вечера, хотим к началу учебного года превратиться в
настоящих негров. Вдруг папа говорит маме:
— Мне надо позвонить Шварцу.
— Что случилось?
— Хочу спросить у него, не нужен ли ему учитель французского языка.
— Что это вдруг?
И он начинает рассказывать странную историю, которую я слушаю вполуха, о каком-
то клиенте, потерявшем сознание у него в гараже, который не может оплатить
счет за ремонт машины, который прибыл в страну без гроша в кармане, какой-то
чудак, покинувший страну и живший долгие годы в Париже, приехавший, чтобы
получить наследство, а наследства нет...
— И ты хочешь, чтобы его взяли учителем в нашу школу? — сразу же
вмешиваюсь я. — Что, не хватает у нас дураков?
— Перестань, Дафи! Это мама...
Очень редко папа рассказывает о том, что происходит в гараже, иногда мы
забываем, что у него там не только машины, но и люди.
Но и маме кажется странной его идея предложить Шварци, чтобы он взял к нам учителем этого
йореда
.
— Ну не совсем учителем... Пусть при надобности подменяет... дает
дополнительные уроки отстающим... Надо помочь ему... у него нет работы, он
упал в обморок в гараже от голода.
— От голода? Есть еще кто-то голодный в этом государстве?..
— Представь себе, Дафи, да и что ты вообще знаешь о стране?
Это мама...
Она выходит с мокрыми руками, снимает передник.
— Сколько он тебе должен?
— Больше четырех тысяч...
— Четыре тысячи? — Мы обе поражены. — Что это за починка
такая, которая обошлась в четыре тысячи?!
Папа улыбается, удивляясь нашему изумлению: бывает ремонт, который стоит еще
дороже...
— Что же ты будешь делать?
— Что можно сделать?.. Машину Эрлих у него забрал, но это ничем не
поможет, потому что машина вовсе не принадлежит ему... Ее нельзя даже
продать...
— Так что же ты сделаешь?
— Придется отказаться от денег...
Так вот просто. Папа вроде благотворительного общества...
— От четырех тысяч лир? — Я прямо расстроилась. Сколько можно
накупить всего на четыре тысячи лир...
— Это не твое дело, Дафи. Это мама...
Она стоит на пороге рабочей комнаты, не входит, и она тоже удивлена, как это
папа готов отказаться от денег с такой легкостью.
— Может быть, найдешь ему работу в гараже?..
— Что он сможет там делать? Это не для него... Ладно, неважно... — И папа собирается уйти.
— Приведи его сюда, — сказала я.
— Сюда?
— Да, почему бы и нет? Пусть моет посуду и пол и таким образом
потихоньку выплатит долг.
Папа рассмеялся.
— Это идея.
— Почему бы и нет? Пусть гладит, стирает, убирает комнаты, — я
сейчас же увлеклась, как всегда, — выносит мусор.
— Довольно, Дафи... Это мама...
Но и она улыбается. Такой странный семейный совет: я стою у зеркала
полуголая, мама с мокрыми руками — у двери в рабочую комнату, папа — на
пороге кухни с чашкой кофе в руке.
— Человек вдруг застрял в таком положении, — пытается объяснить
папа, — это очень печально, а он человек симпатичный, тонкий,
культурный, даже немного учился в университете в Париже... Может, тебе нужен
кто-нибудь, кто будет тебе переписывать, переводить... я не знаю, что еще?..
— С чего это вдруг?
— Просто подумал... неважно...
— А вот мне будет нужен такой секретарь... — снова загораюсь я,
хочу рассмешить их, — кто-нибудь, кто будет переписывать, переводить,
делать за меня уроки... я найду для него дело...
Мама смеется, наконец-то, и, может быть, из-за этого смеха идея не кажется
ей уже такой странной; или действительно ей было жаль потерянных денег,
потому что назавтра, когда я вечером вернулась с моря, растрепанная,
обгоревшая и выпачканная в мазуте, я обнаружила, что кто-то сидит в гостиной
напротив мамы и папы; может быть, первый раз в жизни им удалось удивить
меня. Сначала я не сообразила, что это тот самый человек, подумала — просто
гость, они тоже были немного смущены и растерянны, сидят в темной комнате, в
сумерках, смотрят на худого бледного человека с большими светлыми глазами,
выглядящего так, словно он перенес недавно тяжелую болезнь. Нет ничего
удивительного, что упал в обморок, услышав цену. Он покраснел, приподнялся с
места, когда я вошла, протянул руку. Сказал:
Габриэль Ардити
— и пожал мне
руку. С чего это вдруг рукопожатия, что за манеры, с первого мгновения он не
понравился мне, я даже не назвалась, сразу же убежала в свою комнату,
разделась, слышу, как мама расспрашивает, где он учился, папа бормочет что-
то, а он рассказывает о себе мягким голосом, говорит о Париже.
Я пошла под душ, оттерла пятна мазута, а когда вышла, его уже не было в
гостиной, мама тоже исчезла, только папа продолжал сидеть, погруженный в
свои мысли.
— Он еще здесь?
Папа кивает головой, указывает на дверь рабочей комнаты.
— Когда будем есть?
Он не отвечает.
Я возвращаюсь к себе в комнату, надеваю кофту, шорты, выхожу в гостиную,
папа сидит на том же месте, не двигаясь, словно окаменел.
— Какие новости?
— Ты о чем?
— Он ушел?
— Еще нет...
— Что тут происходит?
— Ничего...
— Вы действительно хотите, чтобы он работал здесь?
— Может быть...
Я иду на кухню, все убрано и чисто, нет никаких признаков ужина. Я беру
кусок хлеба, возвращаюсь к папе, перелистываю газету, лежащую возле него,
подхожу к двери рабочей комнаты, прислушиваюсь, но папа замечает меня и,
ничего не говоря, знаком приказывает отойти.
— Что они там делают? Сколько он собирается еще здесь пробыть?
— Какое тебе дело?
— До смерти хочу есть...
— Так поешь...
— Нет, я подожду...
Он кажется мне каким-то странным — сидит в темной комнате, без газеты,
ничего не делая, спиной к морю.
— Зажечь тебе свет?..
— Не надо...
Я беру еще кусок хлеба, но это лишь усиливает чувство голода. На море мы
почти ничего не едим, уже восемь вечера, от голода я совсем с ума схожу.
— Но что же все-таки происходит?
— Чего ты нервничаешь? Хочешь есть, так возьми и поешь, — вдруг
взрывается он, — кто тебе мешает... можно подумать, мама должна кормить
тебя...
— Ты же знаешь, я не люблю есть одна... пойдем, посиди со мной.
Он смотрит на меня недовольно, вздыхает, поднимается с места, сумрачный
такой, заходит в кухню, садится рядом со мной, помогает нарезать хлеб,
достает творог, маслины, салат и яйца, постепенно и сам начинает что-то
жевать, достает вилкой прямо из миски. А дверь в рабочую комнату все еще
закрыта, она совсем с ума сошла, всерьез приняла мою идею, эксплуатирует его
как следует.
Вдруг дверь открывается, мама выходит к нам, в лице ее чувствуется напряжение, она очень возбуждена.
— Ну? — подпрыгиваю я.
— Все в порядке... — она улыбается, — он сможет помогать мне,
по крайней мере с переводом... Уже переводит...
— Сейчас?
— У него ведь есть время... Почему бы нет?
— Иди поешь с нами, — предлагаю я.
— Неудобно оставлять его одного. Я приготовлю несколько бутербродов и
кофе, продолжайте без меня.
Она быстро делает бутерброды, наливает кофе, кладет маслины на тарелочку,
ставит все это на большой поднос и снова скрывается в рабочей комнате. Мы
кончаем ужинать, папа требует, чтобы я вымыла посуду и убрала со стола, а
сам идет и садится у телевизора.
Девять... десять... Они не выходят, время от времени слышатся их голоса.
Папа идет в свою комнату, а я не нахожу себе места, не знаю почему, но это
чужое внезапное вторжение выводит меня из равновесия, раздражает. Я медленно
стягиваю одежду, надеваю пижаму, чувствую, как болит мое сожженное солнцем
тело, сижу в гостиной и слежу за закрытой дверью. Без четверти одиннадцать
он уходит из нашего дома. Я сейчас же врываюсь в рабочую комнату. Мама все
еще сидит на стуле, в комнате, наполненной дымом сигарет, разрумянившаяся,
бумаги и книги разбросаны вокруг нее в беспорядке, напоминающем мою комнату,
легкий запах пота в воздухе, в ее руках ворох длинных страниц, исписанных
каким-то витиеватым, странным почерком.
На Эрлиха это, конечно, не произвело никакого впечатления, он не смягчился,
этот упрямый
еке
, стоит возле меня прямой, огуречной формы голова откинута
назад, враждебно смотрит на бледного человека, что-то бормочущего
заплетающимся языком. Он считает, что весь этот обморок инсценирован, чтобы
увильнуть от платежа.
— Ничего, Эрлих, — сказал я, — все в порядке... Можешь идти домой, увидимся завтра...
Эрлих растерялся, сильно покраснел, обиделся до глубины души, никогда не
слышал он от меня такого неприкрытого приказа. Взяв свою старую сумку, он
сунул ее под мышку и ушел, хлопнув дверью.
Тем временем гараж опустел. Всегда меня поражает эта внезапная тишина,
которая наступает сразу же после ухода рабочих. Старик сторож входит в
ворота, Эрлих набрасывается на него, собака начинает лаять на Эрлиха, Эрлих
пинает ее и удаляется.
Я задел Эрлиха, я знаю, но мне хотелось остаться наедине с этим бледным
человеком, поддерживающим свою голову ладонями. Неужели уже тогда я
догадывался о своих намерениях? Возможно ли? Я знал о нем очень мало, но
достаточно, чтобы почувствовать, что вот невзначай забросил я сеть и человек
запутался в ней, трепыхается в моих руках. Участие, которое я ощутил,
помогая ему подняться с пола, наверняка не было связано с раскаянием из-за
того, что я впутал его в та
...Закладка в соц.сетях
