Жанр: Любовные романы
Любовник
...оженились.
Как будто их кто-то заставлял...
Когда они, например, делают это? Если они вообще занимаются этим.
Я за стенкой не слышу даже шороха...
А ночью я иногда брожу по дому...
Странные мысли приходят мне в голову, веселыми их не назовешь.
Иногда на меня нападает страх: может быть, они хотят разойтись и оставить
меня одну, как Тали, у которой папа исчез несколько лет тому назад и она
осталась с матерью, которая ее терпеть не может?
Я слышу их дыхание. Папа тихо вздыхает. В окне — первые признаки рассвета.
Мои глаза, привыкшие к темноте, различают каждую мелочь. Ноги мои
подкашиваются от усталости. Иногда у меня возникает желание залезть к ним в
кровать и, балуясь, улечься между ними под одеялом, как я делала, когда была
маленькой.
Но теперь это уже невозможно...
Слышится слабое чириканье птички, проснувшейся в вади.
2
Как описать ее? С чего начать? Просто — цвет глаз, волос, манера одеваться,
черты характера, манера говорить, рост, ступни ног. С чего начать? Жена так
хорошо знакома, тут не только двадцать пять лет совместной жизни, но и годы
до этого, детство, юность, со дня, как я помню себя первоклассником в
маленькой школе около порта — маленькие бараки, зеленые и душные, запах
молока и гнилых бананов, качели, выкрашенные в красный цвет, большая
песочница, остов автомобиля с огромным рулем, разрушенная ограда. Вечно
летние дни, даже зимой. Я еще не отделяю себя от мира, как на поблекшей
фотографии, где она сидит среди детей. Иногда мне приходится искать ее, есть
периоды, когда она исчезает, но потом вновь появляется — маленькая худенькая
девочка с косичками сидит передо мной, или сбоку, или сзади и сосет палец.
Вот и теперь, когда она с головой ушла в чтение, я вижу, как ее сжатый
кулачок покоится около рта и только большой палец шевелится в каком-то
беспокойстве — напоминание о днях, когда она с увлечением сосала его. Она не
поверила мне, когда я сказал ей однажды, что помню, как она сосала палец.
— А я вообще не помню тебя в тот период...
— Но ведь я был все время с тобой в одном классе...
Смешные странные рассказы о годах, когда мы вместе сидели в одном классе, в
основном чтобы удовлетворить любопытство Дафи, она время от времени пристает
к нам с расспросами о том, как мы встретились, почему связали наши жизни,
что чувствовали. Ей кажется странным, что мы многие годы учились вместе и не
знали, что в конце концов поженимся.
Загадочность женщины, возникающей вдруг из тумана, первый запомнившийся миг,
когда ты увидел ее, и первые слова, которыми вы обменялись... Нет, это не
тот случай. Ася всегда была рядом со мной, всю жизнь, как дерево во дворе,
как море, которое видно из окна.
В седьмом классе, когда мальчишки начали влюбляться, я тоже влюбился, но не
в нее, а в тех двух или трех девочек, в которых влюблялись все. Влюблялись
не потому, что хотели любить, а чтобы освободиться от какого-то гнета,
словно выполнить какой-то долг, который как бы возложен на тебя. Пройти
через влюбленность, чтобы освободиться для настоящих и важных дел —
экскурсий, игр и событий, происходящих вокруг. Вторая мировая война была в
разгаре, везде войска, солдаты, пушки, военные корабли, все это требовало
внимания. Она не относилась к тем, кто создан для любви. Тихая девочка,
некрасивая, отличница, нам приходилось иногда списывать у нее уроки. Утром,
до начала занятий, мы, бывало, ждем ее, чтобы посмотреть в ее тетради, она
давала их хоть и безотказно, но с каким-то хмурым выражением лица. Смотрит,
как списывают ее интересные мысли, удачные ответы, иногда нетерпеливо
объясняет, о чем речь.
Я списывал не у нее, а у тех, кто у нее списывал. Уже тогда, перед
окончанием общеобразовательной школы, я стал плохо учиться, и не потому, что
был неспособным, а потому, что дома уже сказали мне, что я не буду
продолжать учебу, а придется мне работать с отцом в гараже. Уже тогда после
уроков я должен был помогать ему — подавать инструменты, мыть машины, менять
колеса. Трудно корпеть над учебниками, когда они все больше кажутся не
имеющими никакого отношения ко всему тому, что составляет твою жизнь.
Но девятый класс я все-таки одолел. Уже тогда в классе образовались первые
пары, но мне не доставляло неудобства быть влюбленным в кого-то, у кого уже
есть друг, наоборот, так было спокойнее, освобождало от обязанности
ухаживать, унижаться, любезничать на переменках. Я предпочитал любить
издали, без забот, и только когда дружба распадалась и девушка оказывалась
свободной для нового романа, на меня нападало какое-то беспокойство, меня
лихорадило, словно я был обязан занять опустевшее место, но я оттягивал,
ждал — может быть, найдется кто-нибудь другой...
В то время появился в классе новый репатриант, мальчик из
детей Тегерана
.
Сирота.
Звали его Ицхак. Учителя поручили Асе помочь ему освоиться, подтянуть в
учебе. Он сразу же откровенно влюбился в нее, все время не сводил
влюбленного взгляда, прямо преклонялся перед ней. Что-то смущало всех нас в
такой откровенной любви в устаревшем европейском стиле. Она относилась к
нему терпеливо, ходили слухи, что она только
жалеет
его, но свою роль она
выполняла старательно. Стоит, бывало, с ним на переменке и подолгу о чем-то
беседует. У меня не было с ней никаких доверительных отношений, но и без
того чувствовалось, что эта любовь придала ей уверенности в себе, в классе
ее стали выделять. Помнится, сидим мы, мальчики, на заборе и смотрим, как
девочки играют на уроке физкультуры в волейбол. Мы уже начали воспринимать
их иначе, беспрестанно оценивали, вот тогда я и заметил, какие у нее тонкие
и стройные ноги, но она еще не начала носить лифчик, а нас интересовала
больше всего грудь, это было самым главным, иногда мы ставили стул под таким
углом, чтобы через открытый рукав можно было увидеть заветный кусочек плоти.
В конце девятого класса, перед самым окончанием, мы поехали в Галилейские
горы вместе с учителями и директором. Лагерь был огромный, в нем собрались
все девятые классы города. Официальной целью было знакомство с окружающей
природой, но занимались мы в основном допризывной подготовкой. Гвоздем
программы было ночное дежурство. Поскольку девочки тоже хотели охранять
лагерь, решено было сторожить парами. И это создало некоторое напряжение,
особенно когда дошло до раздела на пары. На вторую ночь оказалось, что я
должен дежурить вместе с ней, и тогда ко мне подошел этот парень, новый
репатриант, и попросил поменяться с ним. Я, конечно, немедленно согласился.
Под вечер она подошла ко мне, чтобы показать место, где она спит в палатке,
и попросила разбудить, потому что она спит крепко и может проспать. Я сразу
же сказал ей, что не буду с ней дежурить, потому что Ицхак попросил меня
поменяться.
— Что это вдруг? И ты согласился?
Я начал оправдываться: думал, мол, что она будет довольна.
— Почему это ты должен думать за меня? Если не хочешь дежурить со мной,
тогда другое дело...
В ее голосе была какая-то сила, не вязавшаяся с внешностью маленькой тихой
девочки. Кажется, до той минуты я никогда не разговаривал с ней наедине. Я
был ужасно смущен, мне не хотелось впутываться в их отношения с этим
репатриантом.
— Но ведь он просил... — робко заикнулся я.
— Скажи ему, что я пока еще не его жена.
Я засмеялся. Что-то в ее гордом и решительном поведении мне понравилось. Я
передал ее слова Ицхаку. Он казался несчастным. В глазах стояли слезы. Я
презирал его за такую откровенную и несчастную любовь.
В час ночи меня разбудили. Я вышел из палатки и стал ее поджидать. Прошло
девять минут, она все не появлялась, и тогда я тихонько прокрался в палатку
девочек, чтобы разбудить ее. Может быть, в этот момент зародилась во мне
мысль о любви. В палатке темно, я пробираюсь среди тесно лежащих девчоночьих
тел, чувствую запах их дыхания, смешанный с легким запахом духов,
дотрагиваюсь до свернувшейся калачиком девчонки, стаскиваю с нее одеяло, в
свете луны вижу ее ноги в коротких штанах, разметавшиеся волосы, нагибаюсь,
чтобы коснуться ее лица. Может быть, это была первая девочка, до которой я
дотронулся намеренно и без всякого стеснения. Я трясу ее, окликаю. Почему-то
показалось, что сейчас она видит сон, а я прерываю его. В конце концов она
открыла глаза и улыбнулась мне, потом зажгла большой армейский фонарь,
лежавший рядом с ней. Я стоял над ней как загипнотизированный. Смотрел, как
она надевает свитер, брюки, спрашивает, какая погода. Девочки вокруг меня
зашевелились, стали что-то бормотать. Одна вдруг проснулась и увидела меня.
Кто это?
— закричала она, а я сразу же выскочил из палатки. Через
несколько минут вышла Ася в армейской штормовке. Ее экипировка произвела на
меня впечатление. У нее вообще водилась разная армейская амуниция,
перепадало от отца, имевшего отношение к правительственной верхушке: как я
смутно знал, он занимался делами государственной безопасности. Мы стали
ходить между большими палатками, время от времени проводя по зарослям травы
и кустам тяжелыми оструганными палками. Потом уселись на камень в конце
лагеря и стали наблюдать за скрытым в темноте вали, время от времени Ася
направляла в ту сторону свой фонарь, шаря во тьме сильным лучом света.
Мы сразу разговорились, как будто подготовились заранее. Я неотрывно смотрел
на нее, изучал, пытался решить, стоит ли влюбиться в нее, хотя уже начал
влюбляться. Она говорила об учителях, об учебной программе, спрашивала мое
мнение. У нее были определенные, твердые взгляды, очень критические. Ей не
нравились формы обучения, изучаемый материал и самое главное — учителя. Я
удивился: ведь в классе она была тихой и очень дисциплинированной и учителя
любили ее. Я и не предполагал, что она втайне презирает их. Я рассказал ей,
что ухожу из школы, что буду работать с отцом в гараже. Она отнеслась к
этому с восторгом, позавидовала, что я вступаю в жизнь именно теперь, когда
происходят большие перемены, когда с окончанием войны назревает настоящая
революция. Будь ее воля, она бы тоже оставила школу.
В ней было что-то противоречивое, эти ее путаные, но смелые идеи, что-то
чуждое мне, интеллигентность на грани болтливости, но мне было довольно
интересно. Мы говорили и говорили и не заметили, что наполовину уже
отдежурили, как вдруг на нас набросился учитель физкультуры, ответственный
за охрану, вырвал зажженный фонарь у нее из рук и швырнул в траву, а нам
приказал замолчать, лечь на землю подальше друг от друга и тихо следить за
врагом.
Когда он исчез, а мы еще лежали на земле, злясь и в то же время хихикая, я
сказал ей:
Когда я разбудил тебя, ты видела сон
. И она ужасно удивилась:
Откуда ты знаешь?
— и не отставала от меня, допытываясь, как это я в
темноте палатки сумел догадаться, что она видит сон, а потом рассказала мне
его. Что-то о ее отце.
Дежурство кончилось, мы вернулись каждый в свою палатку. Я взял ее фонарь,
чтобы починить. Назавтра во время учений и экскурсий мы не обменялись ни
словом, так что у меня было время решить, влюбиться мне в нее или не стоит.
После обеда я отдал ей починенный фонарь. Она благодарит меня, слегка
дотрагивается до моей руки, хочет что-то сказать, но я, смешавшись,
ускользаю, еще колеблюсь, боюсь унизить себя.
К вечеру пропал Ицхак, сирота. Он исчез, видимо, еще в полдень, но лишь
вечером его отсутствие заметили. Все учения и мероприятия были отменены, и
мы все, даже ученики других школ, пошли искать его. Идем цепью по горам,
осматриваем каждый куст, каждую расселину, а самое главное — кричим не
переставая, зовем его по имени. Поисками руководит директор, кричит,
сердится, идет между нами бледный, подавленный. А она вдруг оказалась в
центре внимания. Все обвиняли ее, смотрели на нее с любопытством, даже
ученики других школ приходили на нее взглянуть. Все уже знали причину его
исчезновения. Ее снова и снова вызывали к директору, чтобы выяснить о нем
всякие подробности. Директор стоял и кричал на нее, словно она виновата в
том, что не ответила ему взаимностью.
Утром прибыли два английских полицейских с собаками, очень довольные,
рассматривают лагерь, пользуются возможностью поискать оружие. Через
несколько минут беглеца нашли. Он прятался в маленькой пещере в ста метрах
от лагеря.
Собака заставила его вылезти оттуда. Он вышел, горько плача, причитая со
своим галутским акцентом:
Не убивайте меня!
Упал на колени перед
директором и перед ней. Его невозможно было даже ругать, таким он был
жалким. Ей приказали не оставлять его, утешать; я не мог подойти к ней до
самого нашего отъезда из лагеря.
Но, очевидно, я заразился его безнадежной любовью. В каникулы все время
думал о ней, по вечерам бродил около ее дома, искал встречи. Я уже начал
работать в гараже полный день и в школу на следующий учебный год не
записался. Отец становился все слабее, ему уже было не под силу отвернуть
некоторые болты, большую часть работы приходилось делать мне. Он усаживался
у машины на стул и объяснял мне, что надо делать. Иногда, если выдавалось
свободное время, я подходил к школе как был — в грязной рабочей одежде.
Сидел на ограде и ждал перемены, чтобы увидеть друзей, пытался сохранить с
ними связь. Ищу ее, иногда вижу ее урывками, но не успеваю как следует
поговорить, тем более что этот Ицхак все еще ходит за нею по пятам и ей
приходится остерегаться. Очевидно, они все-таки дружили. Постепенно я
перестал приходить в школу, все связи оборвались, работа в гараже занимала
все больше и больше времени. Прежние друзья со своими книгами, тетрадями и
вечными разговорами об учителях вдруг стали казаться мне какими-то детьми.
Посреди десятого класса она исчезла. Ее семья переехала в Тель-Авив. Иногда
в газетах упоминалось имя ее отца как одного из крупных закулисных деятелей,
имевшего отношение к тайной службе безопасности. За несколько месяцев до
возникновения государства в стране усилились волнения. По вечерам я пытался
учиться, хотел подготовиться к экзаменам на аттестат зрелости, но оставил
это дело.
В начале Войны за независимость отец умер, а меня мобилизовали, и я работал
в мастерской — подготавливал броневики к войне; ее я не видел несколько лет.
Только в конце войны мы увиделись снова — на встрече старших классов нашей
школы. Так уж вышло, что пригласили не только тех, кто отучился в ней до
конца: многие, вроде меня, оставили школу, пошли учиться специальности, были
взяты в армию и в Пальмах, некоторые погибли во время войны.
Встреча должна была стать знаменательным событием. Торжественное заседание,
банкет, речи, пение у костра до рассвета. Сначала я не узнал девушку,
которая подошла ко мне. За те годы, что мы не виделись, я сильно вытянулся,
и она показалась мне вдруг маленькой.
— Как поживает революция? — сказал я, улыбнувшись.
Она, кажется, удивилась. Потом улыбнулась.
— Еще настанет... еще настанет...
Весь вечер она не отходила от меня. Мы оба чувствовали себя там чужими. Оба
оставили эту школу еще в десятом классе. Со многими даже не были знакомы. А
многие уже обзавелись семьями и привели с собой жен и мужей. Мы сидели сбоку
в одном из последних рядов и слушали длинные речи. Она все время шептала мне
на ухо, рассказывала о себе, об учебе в педучилище. Когда мы встали, чтобы
почтить память погибших, и слушали, опустив голову, длинный список имен,
среди которых был и Ицхак, я посмотрел на нее. Она стояла с опущенной
головой, ничем себя не выдавая. Я не знал, как держаться с нею. Она не
оставляла меня весь вечер, переходила со мной с места на место, усаживалась
рядом, старалась не вступать в длинные беседы с другими. Имя ее отца часто
повторялось в то время в новостях в связи с каким-то темным делом, с какой-
то непродуманной и жестокой акцией. Он был отстранен от должности, требовали
предать его суду, но в конце концов оставили в покое, учтя прежние его
заслуги.
Может быть, в этом крылась причина ее необщительности — только для меня почему-
то было сделано исключение, а в самый разгар торжества она и вовсе решила
уйти и вернуться домой в Тель-Авив. Она попросила меня проводить ее на
автобусную остановку. Я подвез ее на своей машине, старом отцовском
моррисе
, без заднего сиденья, загроможденном всякими инструментами,
запасными частями моторов, канистрами из-под бензина. Мы стояли и ждали
автобуса на пустынной остановке в Нижнем городе. А она все придвигается ко
мне, говорит о себе, спрашивает о моих делах. Она помнит, как мы вместе
дежурили и что я ей тогда говорил. А автобуса все нет. Я решил отвезти ее в
Тель-Авив на своей машине. Мы приехали туда после полуночи. Маленький
скромный дом, окруженный запущенным садом, на юге Тель-Авива. Она настояла,
чтобы я остался у них ночевать. Я согласился, мне было любопытно увидеть ее
отца. Внутри дом выглядел мрачным, во всех углах навалены огромные груды
газет. Ее отец вышел к нам. Волосатый человек, кажется более старым и
маленьким, чем на газетных снимках. Тяжелое лицо. Она сказала ему что-то обо
мне, он рассеянно кивнул и исчез в одной из комнат. Я думал, что мы еще
посидим и поговорим, но она постелила мне на диване в гостиной, дала чистую
отцовскую пижаму и отправила спать. А мне все не спалось, я был взбудоражен
резким переходом от праздничного шума, речей, встреч со старыми друзьями к
этому мрачному тихому дому между остатками апельсиновых плантаций на юге Тель-
Авива. Но в конце концов я уснул. В три часа ночи я услышал, что кто-то
бродит у моей постели. Это был ее отец в штанах хаки и рваной пижамной
рубашке. Наклоняется над приемником, крутит ручку, переходит со станции на
станцию, передачи Би-Би-Си, передачи на русском, венгерском, румынском, на
языках, которые я и вовсе не мог определить. Ловит станции просыпающегося
Востока, послушает немного и переходит на другую станцию, не открывая
глаз, — наверно, привычка со времени, когда он был начальником
информационной службы, не может от нее избавиться. Или ищет что-то
касающееся его, какие-либо сообщения о его деле из чужих и далеких
источников. На меня он не обращал никакого внимания, словно меня не
существовало. Его совсем не трогало, что он заставил меня встать с постели,
а я, совершенно разбитый, сижу подле него, слушаю вместе с ним.
В конце концов он выключил приемник. Я посмотрел на его сумрачное, строгое
лицо.
— Ты тоже учишься в педучилище?
Я рассказал ему, чем занимаюсь.
— Как фамилия твоего отца?
Я назвал.
Он сейчас же сказал, что отец умер полгода тому назад, хотя мы и не помещали
объявления в газетах о его смерти из-за того, что шла война. И сразу же
добавил несколько сухих фактов об отце, совершенно точных.
— Вы знали его? — удивился я.
Нет, он никогда не видел его, но знал о нем все, как будто его личное дело
лежало перед ним.
Но вот наконец он оставил меня в покое...
А я уже не мог уснуть. В пять утра встал, сложил простыни; нужно было
вернуться в Хайфу, чтобы в семь открыть гараж. Только несколько месяцев тому
назад я возобновил работу, всю войну гараж был закрыт. Конкуренция в то
время была жестокой. Приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не
потерять клиента.
Я вышел из дома. Летнее сероватое утро. Дымка. Я побродил по запущенному
саду, голодный, всклокоченный из-за того, что неудобно было спать, небритый.
Разносчики газет один за другим пробегают по улице и бросают на порог дома
все газеты на разных языках, какие только выходят в государстве. Я хотел
попрощаться с ней, прежде чем уехать, но не знал, где ее комната. Потом
тихонько постучал в одно из окон.
Прошло немного времени, и она вышла ко мне, причесанная, в легком утреннем
платье, со свежим лицом. Она подошла ко мне и сразу же произнесла серьезно и
почти торжественно:
Ты снился мне
. И рассказала мне сон, ясный,
последовательный, логичный, почти невозможный сон. Сон, который можно было
истолковать так, словно она прямо сказала мне:
Я готова выйти за тебя
замуж
.
Старый барак молодежного лагеря, только чуть побольше обычного, первые
вечерние часы. Очевидно, идет подготовка к спектаклю. Несколько человек
бродят в одежде из тряпья, в соломенных шляпах, в мантиях из одеял,
подпоясанных веревкой. У кого-то загримировано лицо. Один из ребят пишет
музыку для спектакля, девочки окружили его, а он сидит на полу, скрестив
ноги, наклонившись над тетрадью, и быстро, быстро пишет слова. Они напевают
ему что-то, а он пишет слова, только слова, но слова, в которых заключается
уже и мелодия. Из своего угла, поверх голов девушек, я могу различить эти
музыкальные слова, которые он записывает с необычайной скоростью. Но все
ждут появления еще кого-то. Ведущего артиста? Режиссера? Кого-то важного,
очень почитаемого, без которого спектакль не может состояться. И вот мы
слышим, что прибыл поезд, короткая остановка — и состав продолжает свой
путь. Мы спешим на площадь, чтобы встретить его.
И он действительно здесь. Поезд, остановившийся на минутку и уже исчезнувший
(видны только блестящие рельсы), оставил на платформе большую больничную
койку, на которой кто-то лежал. Мы окружили его. Он был болен, не то чтобы
действительно болен, скорее ослаблен, что-то лишило его сил. Оказывается,
его измучили роды, он произвел на свет детей и ослаб, но был счастлив, горд
собой, легкая победоносная улыбка блуждала на его лице. Смесь Цахи с кем-то
еще, лежит в одежде цвета хаки, под армейским одеялом.
Ребята стали хлопотать над ним, повезли кровать к бараку, а вокруг всеобщее,
массовое веселье, какое-то всеохватное, включая и новорожденных, лежавших
как какая-нибудь куча мешков. Сложенные в сторонке, тихие и улыбающиеся, уже
человеческие создания, не младенцы, — с волосами и зубами, одетые в
маленькие дорожные костюмчики с пуговицами и пряжками. Вот их поднимают на
деревянные подмостки с навесом для багажа, и царит суматоха и всеобщее
веселье, и только этот одинокий, породивший детей человек растерян и даже
печален. А я стою в стороне и смотрю, чувствуя себя покинутой. Ведь любил же
он меня когда-то? А сейчас лежит на койке, откинувшись на подушку, и смотрит
на толпу, которая кудахчет вокруг детей, родившихся без матери, детей,
рожденных им для всех, и это главное. Я нерешительно приближаюсь к нему,
отводя глаза, взгляд мой падает на младенцев, неподвижно лежащих с крепко
запеленатыми ногами. Я знаю, что у них какой-то дефект, тайный, ужасный. А
толпящиеся вокруг люди берут то одного, то другого на руки и снова кладут на
место, выбирают для себя и подбивают меня тоже взять себе одного из них, а я
вижу — там, в углу, лежит ребенок, уже довольно большой, такой старый
недоносок с маленьким бельмом на глазу, и протягивает ко мне свои маленькие
ручонки. Скорее, скорее — слышу я вокруг себя...
Так я по крайней мере понял. Испуганный, взбудораженный, стою я в воротах
увядающего, запущенного сада ясным летним утром, опершись о крыло своей
маленькой машины, смотрю на девушку, стоящую передо мной, чужую и знакомую,
вижу ее серьезное лицо, по-птичьи заостренное личико, толстую косу,
спускающуюся на грудь, окидываю быстрым взглядом ее фигуру, ступни ног в
сандалиях, изгиб лодыжки и слушаю, как она рассказывает свой ясный и
определенный сон; в первый момент мне показалось, что она придумала его,
чтобы признаться мне в любви. Лишь позднее, уже после женитьбы, я
удостоверился, что такими были ее сны — ясными и определенными. И всегда она
запоминала их со всеми подробностями. Никакого сравнения с моими снами: я
видел их очень редко и были они смутными и запуганными.
Мы решили поддерживать связь...
Но я приехал к ней в тот же вечер, на этот раз захватив с собой пижаму,
бритву, зубную щетку и рубашку на смену, уже влюбленный в нее, будто по какому-
то тайному повелению; мне даже не пришлось приложить усилий, чтобы
влюбиться. Достаточно было вспомнить девушку, которую я разбудил тогда ночью
в палатке и которая казалась мне несравненно красивее ее теперешней. Я был
влюблен не в нее и не в ту девочку, а во что-то среднее между ними.
Она слегка удивилась, увидев меня в тот же день. Ее отец, бродивший по дому,
как лев в клетке, остановился на минутку и посмотрел на меня, а потом
продолжил свое хождение. (Так он бродил по дому многие годы, почти не выходя
за порог, не встречаясь с друзьями. Гордый и злой на весь мир, уверенный в
своей правоте, в том, что с ним поступили несправедливо.) Только ее мать,
мягкая и чуткая женщина с подслеповатыми глазами, подошла и пожала мне руку.
Большую часть вечера мы провели в Асиной комнате. Она говорила о своей
учебе, и о своих планах, и о том, что творится в мире. Ее мысли заняты
политикой, общественными процессами, она сопоставляет, анализирует, сы
...Закладка в соц.сетях
