Жанр: Любовные романы
Любовник
... устраивается в углу
балкона, в соломенном полуразвалившемся кресле, которое когда-то, во время
траура, мы привезли для ее отца. В ее руке сигарета, лицо напоминает лицо ее
старого отца, когда он сидел там в последние месяцы своей жизни с пледом на
коленях, мрачно принимая людей, приходивших выразить ему сочувствие,
попросить у него прощения.
Сидим молча. Каждый пьет свой кофе. Лицом к морю.
— Он придет сегодня?
— Да.
— Вы продвигаетесь?
— Потихоньку.
— Надо будет записывать часы его работы, улыбаюсь я, но она совершенно
серьезна.
— Сколько он должен тебе?
— Я не помню, надо посмотреть счет... Еще немного, и мы будем должны
ему...
Она не отвечает, уставилась в пол. Способна ли она еще влюбиться?
— Надо подсчитать... Может быть, мне пора уже вернуть ему машину.
— Уже? — тихо срывается с ее губ.
— Но если от него есть польза, можно и продолжать... Он помогает тебе?
— Да... помогает... Мы можем себе это позволить?
Этот страх передо мной, испуганный взгляд, обращенный ко мне. Жалость к этой
маленькой, охваченной страстью женщине поднимается во мне. Я улыбаюсь ей, а
она все так же серьезна.
— Что еще было в твоем сне?
— Сон? — Она уже забыла его. — Это все... Я проглотил остатки
кофе, принес ботинки, чтобы надеть их на балконе, как обычно. Она напряженно
следила за мной. Я причесался, пригладил бороду, сунул в карман бумажник с
деньгами, ключи, она встала, идет за мной, провожает до двери, как собака,
не знает, что с ней такое делается, как будто вдруг не может со мной
расстаться. У двери я говорю:
— Сейчас вспомнил... ты сказала что-то вроде...
Любимый
?
Любимый
...
— Что?
Любимый
? — Она рассмеялась, смутившись. — Я сказала
любимый
? Не может быть...
Дафи
Я просто не поняла, сначала до меня не дошло, что дверь закрыта на ключ
изнутри, кто же, кроме меня, закрывает двери в доме? Я с силой нажала на
ручку и стала крутить ее, стараясь открыть дверь, подумала, что там что-то
застряло. Даже не знаю, с чего я так на этой двери зациклилась, просто была
немного не в себе, этот переход от яркого солнца к сумеркам дома как-то
спутал все у меня в голове. Потому что сегодня я ушла с моря в полдень и
вернулась домой, вдруг и мне надоела эта нирвана на морском берегу. Оснат
перестала ходить с нами еще на той неделе, и только мы с Тали все не
сдавались. Последние дни каникул, воздух стал каким-то странным, смесь
хамсина с осенью, на небе облака, и я обнаруживаю, что Тали не хочет больше
залезать в воду, даже бегать отказывается, просто лежит на песке, о чем-то
думает, выставляя на всеобщее обозрение свое темное от загара, потрясающе
красивое тело, на которое со всех сторон бросают не совсем невинные взгляды.
Почти ничего не говорит, только улыбается этой своей отсутствующей,
бессмысленной улыбкой. А берег постепенно пустеет, я смотрю на дома города,
на шоссе с бегущими по нему машинами, и чувство одиночества охватывает меня,
я начинаю думать, что если буду общаться только с ней, то стану такой же
скучной. Сегодня я вскочила и сказала:
Я ухожу, надоело мне тут, ужасная
скука
. Но она не захотела уйти, я оставила ее, села в автобус и поехала
домой, у меня накопилась потребность поговорить с кем-нибудь, я сразу же
подошла к двери рабочей комнаты, ведь мама всегда там, и вдруг — дверь
заперта.
Я отошла, вытащила ключ из моей двери, попробовала засунуть его в отверстие
замка и тогда обнаружила, что с другой стороны вставлен ключ.
— Мама? — позвала я. — Мама?
Но ответа не было, даже ни шороха, и вдруг, ну и дура же я, в меня вселилась
уверенность, что с ней что-то случилось, что ее убили; не знаю, с чего это
вдруг возникла у меня мысль об убийстве, может быть, из-за этих
многочисленных фильмов, которых я насмотрелась во время каникул, ничего
менее ужасного, кроме как убийство, не пришло мне в голову; я начала рыдать,
царапать дверь и стучать в нее что было силы.
— Мама! Мама!
И вдруг я услышала ее тихий ясный голос, не похожий на голос только что
проснувшегося человека:
— Да, Дафи, что такое?
— Мама? Это ты? Что случилось?
— Ничего, я работаю.
— Так открой мне на минутку...
— Сейчас. Я тут должна закончить кое-что, не мешай мне...
А я все равно ничего не подозреваю, до того растерялась, вся еще горю от
солнца, пошла на кухню попить холодной воды, вернулась в гостиную, жду.
Через несколько минут щелкнул ключ, и мама вышла, закрыв за собой дверь,
босая, в легком халате, волосы немного растрепаны, вышла и села рядом со
мной, какая-то странная, в чем странность, я не могла бы объяснить, но
внешне вся — заботливое внимание.
— Что такое?
— Ничего, я не знала, дома ли ты...
— Была на море?
— Да...
— Что случилось, почему вдруг вернулась?
— Так, надоело, там стало ужасно скучно.
— Может, пойдешь отдохнуть? Еще немного, и каникулы кончатся, а ты
совсем не отдохнула, все в бегах. Сегодня ты опять пойдешь в кино?
— Может быть...
— Ну пойдем, — она поднимает меня, — пойди отдохни, ты выглядишь совершенно разбитой.
Она была нежной, какой-то незнакомой, глаза беспокойно бегают, а до меня все
еще не доходит, я позволила ей отвести себя в мою комнату, смотрю, как она
приводит в порядок кровать, не застеленную с ночи, поправляет подушку, потом
помогает мне расстегнуть пряжку купальника, раздевает меня догола, легкой
рукой смахивает песок с моих плеч.
— Мне бы надо помыться под душем...
— Помоешься попозже... ничего страшного... Ты просто горишь...
А я не поняла, черт возьми, не поняла ничего, забираюсь в кровать, она
укрывает меня, опускает жалюзи, чтобы мне не мешал свет, движения у нее
гибкие и быстрые.
Улыбается мне, закрывает за собой дверь, а я лежу голая под одеялом в
двенадцать часов дня, закрываю глаза, собираюсь на самом деле уснуть, как
будто она загипнотизировала меня, и вдруг я подскочила, быстро оделась и
босая тихонько подошла к рабочей комнате, остановилась у закрытой двери. Там
стояла полная тишина, только шорох бумаг, вдруг я слышу, как она говорит
тихим голосом:
Я уложила ее спать
, смеется легким смехом, ничего не
подозревает. А я задрожала, ноги чуть не подкосились, и в чем была убежала
из дому, вышла опять под палящее солнце, бегу к Оснат, мне необходимо
поговорить с кем-нибудь. Но у Оснат никого нет дома, и я бегу к Тали, может
быть, она вернулась. Ее мать с сигаретой в углу рта открыла мне дверь, на
ней грязный, весь в пятнах халат, в руке большой нож.
— Тали нет дома. — Она хотела тут же закрыть дверь, но я
ухватилась за ручку, умоляюще прошу:
— Можно я подожду ее здесь?
Она удивленно посмотрела на меня, но впустила. Я зашла в комнату Тали, чтобы
подождать ее там. Но успокоиться никак не могу, все время хожу по комнате,
взад и вперед, места себе не нахожу, натыкаюсь на стены, в конце концов не
выдержала, вышла из комнаты, пошла на кухню. Ее мама сосредоточенно
колдовала над обедом, все конфорки горят, режет лук, мясо, овощи, вся в
суете.
— Можно побыть немного тут... только посмотреть, — попросила я
дрожащим голосом.
Она удивилась, но вытащила маленькую табуретку и поставила ее в сторонке. Я
примостилась на краешке, стараясь занимать как можно меньше места, наблюдаю
за ней. Большая женщина с порывистыми жестами, с намокшей сигаретой во рту,
двигает кастрюли яростно, со злостью, агрессивно, крутится по кухне между
грудами овощей, на столе валяются рыбины с отрубленными головами. У меня
закружилась голова от запахов и дыма. Сейчас она спросит о папе и маме, и я
расскажу ей все, но она молчит, лихорадочно работает, торопится, время от
времени бросает на меня украдкой любопытный взгляд.
— Что случилось, Дафи?
И я, глаза полны слез, начинаю рассказывать, но звонят в дверь, и один за
другим появляются люди: владельцы соседних магазинов, портной, хозяин
продуктовой лавки; я знала, что она создала тут маленькую столовую, готовит
обеды. Начались беседы на венгерском, на польском, раздаются смешки. Она
усаживает их за стол, властно распоряжается, бежит за первым блюдом,
несколько человек идут за ней на кухню, отпускают шуточки, нюхают кастрюли,
подмигивают мне. Некоторые из них мне знакомы, но я не знала, что они могут
быть такими симпатичными и веселыми. Мама Тали и мне дала тарелку с мясом и
картошкой, и я сидела на своей табуретке в углу, с тарелкой на коленях,
глаза уже сухие, ем в этом шуме и гаме, под звон вилок и ножей, ставлю
пустую тарелку в раковину и выскальзываю за дверь, ничего не сказав.
На улице я наткнулась на Тали, идет себе медленно мимо, даже не заметила
меня, а я побежала домой. Там никого не было, рабочая комната пуста, они
исчезли.
После обеда пошла в кино, вернулась вечером, папа и мама были дома, но мама
не смотрела на меня, я на нее тоже. Говорили о технике, как будто мы в
гараже. Я моюсь под душем, смотрю телевизор, залезаю в постель с книжкой,
буквы расплываются, я начинаю засыпать, и вдруг — удар, такой явный, словно
кто-то встряхнул меня изнутри, я просыпаюсь, продолжаю читать, ничего не
воспринимаю, папа уже спит, мама крутится по дому, встает на пороге, не
смотрит на меня:
Можно погасить свет?
Я молча киваю, она гасит. Я закрываю
глаза в уверенности, что засыпаю, но не тут-то было. Встаю, начинаю бродить
по дому, перехожу с места на место, пью воду. Очарование умирающей летней
ночи. Вдали видно темное море. Еще два дня, и начнутся занятия, а у меня
впервые нет никакого желания учиться, но и каникулы надоели, ничего не
хочется. Я возвращаюсь в постель, пытаюсь уснуть, снова встаю. Напряжение
разливается по телу, как будто в моих жилах течет электрический ток. Никогда
со мной не было такого. Я тихо зову папу и маму, но они не просыпаются. Иду
в ванную, думаю — может, помыться еще раз? Сижу обессиленная на краю ванны,
в полном одиночестве, подобного я никогда еще не испытывала. Через окно вижу
вдали, на склоне за вади, открытое освещенное окно. Много лет там строили
дом, и вот наконец въехали жильцы. Человек сидит в комнате почти без мебели,
на нем майка, волосы взлохмачены, во рту трубка, лихорадочно стучит на
машинке. Время от времени встает, бродит по комнате, снова садится и
остервенело накидывается на свою машинку. Я долго слежу за ним, находя в
этом какое-то успокоение — я не так одинока, как мне казалось.
Все завертелось с ужасной быстротой. Каникулы кончились. Дом наполнился
книгами и тетрадями Дафи, оберточная бумага, письменные принадлежности, сама
Дафи, грустная
негритоска
, постепенно светлеющая, рассеянно бродит по
дому, переходит из комнаты в комнату, совершенно не в себе из-за огромного
количества домашних заданий. В ее комнате горит свет и тогда, когда мы уже
спим. Ася начала работать и в первый же день, не спросившись меня, остригла
волосы, стоит у зеркала, девочка-старушка, и уныло рассматривает себя. А
Габриэль вроде бы исчез, но на самом деле — нет. Время от времени я нахожу
следы его посещений в доме: каскетка, темные очки, отпечаток головы на
подушке, французский журнал. Однажды я позвонил домой посреди рабочего дня,
и он взял трубку. Я не назвал себя, только попросил позвать ее, он сказал,
что ее нет дома, что она в школе и скоро придет.
— А кто вы, если можно спросить?..
— Просто друг...
Интересно, он уже любовник? Как узнать? Все погружено в тайну, никто ничего
определенного не говорит, да и я не хочу, чтобы слово было произнесено,
знаю, что мне лучше уйти в тень, не выказывать излишнего любопытства. Я
велел вывести
моррис
со склада запасных частей, помыть его, поставить
новый аккумулятор и наполнить бак бензином. Эрлих начал протестовать:
А что
со счетом?
Порви его
, — сказал я. Но он не порвал. Я нашел счет в
новой папке, красными чернилами на нем было написано:
Не оплачен
— для
финансовой инспекции.
Я привел машину домой, дал Асе ключи и сказал ей:
Отдай ему
, еще и добавил
тысячу лир как плату за его труды. Она взяла ключи и деньги и не сказала ни
слова. Машина несколько дней стояла у дома, а потом исчезла.
Встречаются ли они все это время тайком? Пока я ни в чем не был уверен, но
одна мысль об этом возбуждала во мне сладкую боль, однако дни эти были какие-
то шальные и промчались неимоверно быстро. Уже начались праздники, нет, не
праздники,
страшные дни
. Тысяча девятьсот семьдесят третий год.
А если
это
человек, который лежит в кровати, и люди приходят и смотрят на
него, так почему бы ему молчать. Пусть скажет что-нибудь, надо говорить, и
правда, начал говорить без перерыва, слышит свой голос, слабый голос,
разбитый голос, бормотание старухи, которая говорит и говорит — может быть,
остановится на какой-нибудь мысли. Потому что у нее глубокое горе, она
потеряла много, может быть, найдет что-нибудь. Кругом улыбаются, но не
понимают, поднимают подушку, поправляют одеяло, переворачивают ее с боку на
бок, говорят — так будет лучше. Еще чуть-чуть. Поспи немного. Но если надо
спать, так лучше умереть, и здесь этот бродит. Дорогой, знакомый,
необходимый, приходит и уходит, постоит и исчезнет. Где
это
? Приведите!
Покажите мне, я очень хочу.
Это, это
, — зовет из подушки рот,
раздираемый криком.
И
это
вдруг приходит. Вдруг идет. Вдруг стоит. Вдруг исчез. Смотрит хмуро,
всегда торопится, руки в карманах — и ночь.
Если бы было единственное слово, чтобы перевернуть мир, но мир в руках,
которые в карманах, равнодушно крутятся, забыли обо всем, ничего не хотят.
В окне — звезды.
Это
шепчет, выплывает слово,
это
отбрасывает одеяло,
толкает подушку, скатывается на пол, встает, падает, ползет, встает, идет,
перекатывается, толкает дверь, и еще дверь, в небо, поле, сад. В ногах
колючки, в голове холод, раздвигает ветви, опускается на землю, роет, ищет
слово, которое откроет все.
Снова их убивают, а когда их убивают, мы должны сжаться, понизить голос,
вести себя осторожно, не смеяться громко, даже просто шутке, не имеющей к
ним никакого отношения. Сегодня Исам утром в автобусе во время передачи
новостей говорил громким голосом и смеялся, а евреи с передних сидений
повернули к нам головы и посмотрели на нас как-то косо, и сразу же Хамид,
всегда серьезный, несущий за всех ответственность, хотя никто его и не
обязывает, властно дотронулся до Исама кончиком пальца, и Исам сразу же
умолк.
Надо всегда знать свое место, и это главное, а кто не хочет, пусть остается
в деревне и смеется там один в поле или проклинает евреев в своем
винограднике сколько душе угодно, а мы, те, кто почти весь день находится
среди них, должны быть осторожны. Нет, они не ненавидят нас. Тот, кто
думает, что они ненавидят нас, ошибается. Мы для них — всего лишь тени, а
тени невозможно ненавидеть. Возьми, принеси, поймай, почисти, подними,
подмети, разбери, отодвинь. Так они думают о нас, но когда их начинают
убивать, они становятся какими-то усталыми, словно замедленными, рассеянными
и могут вдруг распсиховаться ни с того ни с сего, до последнего выпуска
новостей или после него, а мы вовсе и не слушаем эти новости, слышим, что
говорят о чем-то, но не знаем, о чем точно, понимаем слова, но не хотим
вникать. Они не врут, но и не говорят правду, точно так же, как станции
Дамаска, Аммана и Каира. Наполовину правда, а наполовину вранье, просто
морочат голову. Уж лучше послушать приятную музыку из Бейрута, новую
стремительную арабскую музыку, заставляющую сердце трепыхаться, кажется, что
кровь начинает течь по жилам быстрее. Когда мы чиним их машины, первое, что
мы делаем, — это избавляемся от
Голоса Израиля
и от
Волн Цахала
и
ищем в эфире какую-нибудь хорошую станцию, без болтовни, только песни, новые
сладкие песни о любви. Эта тема не надоедает никогда. Самое главное — без
этой бесконечной трепотни о проклятом конфликте, которому конца не видно.
Когда я лежу под машиной, подтягиваю тормоза, музыка, которая доносится из
машины, словно гуляет в моей голове. Честное слово, иногда глаза у меня
бывают на мокром месте.
Не то чтобы я ненавидел эту работу, да и попал я в гараж относительно
хороший и достаточно большой, так что на тебя не натыкаются постоянно и не
стоят над душой. Сын моего дяди, Хамид, работает рядом, и хотя он
притворяется, что не замечает меня, но все-таки следит, чтобы ко мне не очень-
то приставали. Но, по правде говоря, мне хотелось учиться дальше, а не
работать в гараже. Я кончил восьмилетку с очень хорошими отметками. Учитель,
молодой студент, был доволен мной. На уроках иврита я даже думал на иврите и
знал наизусть, может быть, с десяток стихотворений Бялика, сам выучил, хотя
и не задавали; из-за своего ритма они застряли у меня в голове с
необыкновенной легкостью. Раз в нашу школу приехала группа учителей-евреев
на инспекцию, чтобы посмотреть, чем мы занимаемся, и учитель вызвал меня, а
я встал перед ними и выдал им тут же на месте две строфы из
Сказания о
погроме
. Их чуть удар не хватил от удивления. Может, учитель этого-то и
хотел, ведь о нем нельзя сказать, что он очень уж любит евреев. Короче, я
мог бы учиться дальше, учитель даже ходил к отцу, чтобы убедить его — жаль
мальчишку, головастый. Но отец уперся. Достаточно мне двух сыновей в семье,
которые учатся. Как будто мы связаны веревкой, и если один учится, то и
другой из-за этого становится ученым. Фаиз скоро кончает медицинский в
Англии, он учится там уже десять лет, а Аднан на будущий год поступит в
университет. Он там тоже будет изучать медицину, а может, электронику. А я,
младший, должен работать. Кто-то же должен зарабатывать деньги. Отец решил
сделать из меня механика, специалиста, как Хамид, а тот зарабатывает
неплохо.
Я, конечно, плакал, кричал и умолял, но ничего не помогло. Мама молчала, не
хотела ссориться из-за меня, не могла сказать, почему Аднан и Фаиз — да, а
Наим — нет, потому что они от другой, старой, жены, умершей несколько лет
назад, и отец уже обещал ей.
До чего же трудно было вначале вставать по утрам. Отец будил меня в половине
пятого, боялся, что я сам не проснусь, а я и правда не хотел просыпаться.
Кругом темень, а папа ласково вытаскивает меня из кровати, садится и
смотрит, как я одеваюсь, пью, ем. Провожает меня по просыпающейся деревне,
на улицу льется свет от электрических ламп и от огня в печках, идет к
автобусу по грязным, в лужах улицам, переулкам, между ослами и мешками.
Передает меня Хамиду, словно я арестант, меня поднимают в холодный автобус
вместе со всеми рабочими, в руке я держу нейлоновый мешочек с мамиными
лепешками. Автобус постепенно наполняется, и Мухаммед, шофер, усаживается за
руль и начинает разогревать мотор, гудит опаздывающим. А я через запотевшее
окно смотрю на отца, сидящего согнувшись под навесом. Сморщенный старик,
завернутый в черную абайю, время от времени поднимает руку, чтобы
благословить всякого, кто проходит мимо, завязывает с кем-то беседу, но все
время косится в мою сторону. А я, очень на него сердитый, сразу же опускаю
голову на спинку переднего сиденья и притворяюсь спящим; когда автобус
трогается и папа стучит мне в окно, чтобы попрощаться, я делаю вид, что не
слышу.
Сначала, хотя я на самом деле спал, всю дорогу подремывал, приезжал я к
евреям совершенно разбитым. Все время зеваю, инструменты валятся из рук.
Каждую минуту спрашиваю, который час. Но постепенно привык. Утром я уже
просыпался сам, приходил одним из первых, садился подальше от шофера, в
дороге уже не спал. Вначале пробовал брать с собой книгу, чтобы читать в
пути, но заметил, что все подсмеиваются надо мной. До того странным казалось
им, что я еду работать в гараж с книгой, да еще с книгой на иврите. Думали,
что я ненормальный. Тогда я бросил это дело, да и сосредоточиться
невозможно. Без конца читаю одну и ту же страницу, но ничего не доходит.
Голова становится тяжелой. Тогда я начинаю смотреть в окно, вижу, как
темнота рассеивается и исчезает, как вырастают горы. Мне не надоедает эта
дорога, каждый день полтора часа туда и полтора обратно. Уезжаем из
Палестины и приезжаем в Палестину, и самое приятное — это дорога обратно.
После работы, в четыре часа, мы уже стоим на остановке, ждем, когда прибудет
автобус Мухаммеда. Со всего города стекаются жители нашей и соседней
деревень: строительные рабочие, садовники, мусорщики, мойщики посуды,
землекопы, домработницы, рабочие гаражей, все с пустыми нейлоновыми
мешочками в руках и удостоверением личности, лежащим наготове в левом
кармане, чтобы вытащить по первому требованию. С нами едут и самые разные
евреи с тяжелыми корзинами; большинство из них выходят, не доезжая Акко. В
Акко подсаживаются еще арабы и евреи, только другие — новые репатрианты из
России в тяжелых пальто и марокканцы. Иврита почти не слышно. По дороге
выходят евреи и немного арабов, а в Кармеле высаживаются последние евреи,
последние уцелевшие
, и остаются только арабы. Солнце приятно согревает
спину, и дорога бежит навстречу. Хайфа скрылась за горизонтом, Кармель
поглотили горы, электрические столбы попадаются все реже. Евреев в этом
районе нет и в помине. Запах евреев улетучился. Чтобы развлечь нас, Мухаммед
переключает радио на Багдад, передающий суры из Корана. Дорога глубоко
врезается в горы, мы едем между фруктовыми садами по узкой ленте, петляющей
среди полей, и нет ни одного еврея, даже военная машина не промелькнет.
Только арабы в полях, босые пастухи со стадами овец. Как будто и не было
Декларации Бальфура, не было Герцля, не было войн. Маленькие, тихие деревни,
все как было, по рассказам, много лет назад, и даже еще лучше, а автобус
наполнен трелями этого имама из Багдада, мягкий голос трепетно произносит
суры. Йя арс! И мы, как загипнотизированные, начинаем произносить слова
вместе с ним.
Во время споров на наших встречах в канун субботы, пустых разговоров над
миской арахиса и расплывшейся тхины, когда начинались эти политические
рассуждения об арабах, об арабском характере, ментальности и прочем, на меня
находила какая-то тоска, я начинал ворчать, в последнее время я стал
нетерпимым во время споров:
— Что вы, в сущности, знаете об арабах? У меня работают, наверно,
тридцать арабов, и, поверьте, с каждым днем я все меньше в них разбираюсь.
— Но это другие арабы.
— Что значит — другие, чем они отличаются? — взвинчиваюсь я, встаю
с места. Сам не знаю, на что сержусь. Ася краснеет, напряженно следит за
мной.
— Они зависят от тебя... боятся тебя...
— С чего это вдруг? О чем вы говорите?.. Но как объяснить? Мысли у меня
путаются.
Я снова сажусь, молчу. Вот, например, Хамид...
Он, наверно, мой ровесник, но тело у него очень тонкое, как у юноши. Только
лицо морщинистое. Он мой первый рабочий, работает у меня почти двадцать лет.
Молчаливый, гордый, этакий одинокий волк. Старается не смотреть в глаза, но
если тебе удается поймать его взгляд, то видишь, какие они темные, как
застывшая в стакане кофейная гуща.
О чем он думает? Что он думает обо мне, например? Трудно вытянуть из него
слово, а если и говорит, то только о деле — о моторах, машинах. Когда я
попытался как-то перевести беседу на другие темы, он замял разговор. Его
преданность необычайна, а может быть, это вовсе и не преданность. Он
работает уже много лет и не пропустил ни одного дня, и не потому, что боится
увольнения. Он постоянный работник и обладает всеми правами. Первого числа
каждого месяца Эрлих выдает ему наличными четыре тысячи лир, которые Хамид
тотчас же, не считая, молча сует в карман рубашки. На что он тратит эти
деньги, неизвестно, всегда он ходит в потрепанной одежде и в стоптанных
ботинках.
Механик высшего класса. Последние годы он работает в своей
мастерской
,
которую отгородил себе в одном из углов гаража. Это его царство. Он
восстанавливает старые моторы. Это сложная, требующая фантазии работа. У
него золотые руки и бездна терпения. Он разбирает старые, совершенно
безнадежные моторы, сверлит, обтачивает новые детали и вдыхает в них жизнь.
Работает без отдыха, возле него нет радио, без пустых бесед и разговоров с
другими рабочими, без анекдотов, не шутит с клиентами. Обеденный перерыв он
кончает первым, но когда заканчивается рабочий день, он сейчас же прекращает
работу,
...Закладка в соц.сетях
