Жанр: Любовные романы
Любовник
...бы закрепить узлы, снова бежит к кранам и постепенно
вытягивает машину из канавы. Я смотрю на него и думаю:
До чего же быстро он
научился, просто не верится
.
И так, в молчании, едем обратно, разбитая машина подвешена сзади, только
одно ее колесо подскакивает на дороге. Едем очень медленно, дорога длинная,
солдат дремлет около меня, а на заднем сиденье сидят Дафи и Наим, молчат,
следят за буксируемой машиной, на которую падают капли дождя, проникая
внутрь через разбитые стекла. Я веду машину устало, не смотрю по сторонам,
забыл, что ищу его. Придется отказаться от этой мысли.
Ася
Огромный негр, очень элегантный, в светло-зеленом костюме, в модном галстуке
того же цвета, был гидом. Он вел меня по гигантской галерее, залитой светом,
крыша ее была сделана из стекла. Вел и рассказывал о картинах, повешенных в
нишах на большом расстоянии одна от другой. На картинах был изображен
цветущий пейзаж — сады, леса, деревни, европейский такой пейзаж, но под
сильным и ярким африканским солнцем. Не он ли рисовал их, интересуюсь я,
подняв к нему лицо, уж очень он был высокий.
Нет
, — улыбается он
уверенной белозубой улыбкой, но это пейзажи его родины, и поэтому он говорит
о них с такой любовью.
Как это чудесно, как это прекрасно, посмотрите на
новые селения, построенные нами, страна обновляется
. Я подхожу поближе и
вижу, что это вовсе не картины, а настоящая действительность, картина живая,
ясно видно, как люди и маленькие телеги движутся, толстый спокойный
крестьянин пашет землю, идет за каким-то криворогим животным. Лось, что ли?
Темнокожие люди одеты в старомодные одежды, резвятся дети с колпаками на
головах.
Сюда, посмотрите на эту картину
, — зовет он меня из другого конца
зала, и я подхожу, смотрю с высоты своего роста на открывшуюся перспективу,
ощущаю какую-то приподнятость от необъятных далей, будто обнимаю взглядом
всю вселенную. На картине изображено поле, простирающееся до голубого
горизонта, и на нем — ни души. Равнину пересекает длинный и прямой канал,
изгибающийся на горизонте, а в нем пузырится какая-то белая пена, как будто
лава поднимается из глубины земли. И хотя мне никто не говорит, но я
понимаю, что это экватор. У меня дух захватывает, словно передо мною какое-
то таинственное видение. Эта длинная, непреложная, решительная линия.
Возвращается мой араб под утро, весь перепачканный, ботинки в грязи, он уже
научился снимать их в прихожей и заходит в квартиру в носках. Входит
тихонько, но я просыпаюсь.
— Ну, нашли что-нибудь?
— Что?
— Что, что! Господи небесный, для чего же вы крутитесь по дорогам по
ночам...
Но он с трудом понимал, о чем я говорю. Тогда я бежала звонить Адаму, а он
говорил мне:
Неужто я не пришел бы к вам... если бы узнал что-то о нем...
И я перестала спрашивать у араба и перестала звонить.
У этого араба все время хорошее настроение, весь из себя довольный,
насвистывает какую-то мелодию, улыбается про себя. Господи, и чего это он
так радуется? Побродит немного по дому, съест кусок хлеба и как есть,
перепачканный, норовит залезть прямо в кровать. Но я набрасываюсь на него.
— Хаарам алеха, яа валад, мы не в Мекке, сначала пойди помойся.
А он злится, весь бледнеет от обиды, затронула я святая святых для
мусульманина.
— При чем тут Мекка? Мекка чище всего Израиля...
— Ты был там?
— Нет, но ведь и вы не были.
Совсем обнаглел. Откуда он знает, что я не была в Мекке? За свою длинную
жизнь могла побывать везде. Но я пропускаю мимо ушей, что мне с ним,
ссориться? Стыдно такой старухе, как я, спорить с мальчишкой, и что скажет
Адам, этот чудесный человек, который, не жалея сил, ищет по ночам Габриэля?
Но все-таки он научился — сначала идет мыться, а я тем временем готовлю ему
ранний завтрак, и он ест и пьет, слава Богу, не теряет за ночь аппетита,
сидит в своей удивительной красной пижаме, напоминающей мне пижаму, которую
мой покойный дедушка надевал летом после обеда, выходя на балкон своего дома
в Старом городе, чтобы посмотреть на Стену плача.
Потом он шел спать, поворочается немного в кровати и засыпает. Часа через
два я захожу в его комнату, поправляю одеяло, беру его одежду и бросаю в
грязное белье, осматриваю карманы штанов, нет ли там какой-нибудь маленькой
бомбы или гашиша. Надо следить за ним. Вот напасть на мою голову.
Сначала я ничего не обнаруживала в карманах, даже носового платка. Тогда я
положила ему платок и две лиры, пусть купит себе какое-нибудь лакомство.
Потом я стала находить там деньги — пятьдесят, сто лир. Адам дает ему
деньги, он заработал их, но какой все-таки транжира, через неделю у него уже
почти ничего не оставалось. Купил себе большой перочинный нож, который я
сейчас же, не раздумывая, забрала, бросила его в уборную и спустила воду. Мы
уже знаем, что случается, когда арабы ходят с ножами.
В полдень он просыпается, снова ест, выносит мусор, моет пол, чинит
неисправный кран, прочищает раковину или уборную, если не проходит вода, и
идет прогуляться по городу, заходит в кино. Возвращается в шесть вечера,
полный впечатлений, глаза блестят, садится почитать мне газеты, читает каким-
то сомнительным тоном, с насмешкой, но по крайней мере правильно произносит
айн
и
хет
.
Ужинает он без особого аппетита и снова выходит на небольшую прогулку, с
каждым днем возвращается все позже, все меньше нуждается в сне. И так
проходит время, тягач приезжает ночью, возвращается под утро, а о моем
Габриэле ни слуху ни духу. Я плакала в трубку, разговаривая с Адамом:
Что
же это такое?
Теперь это совсем другая усталость, настоящая, нет той пустой раздражающей
усталости бессонных ночей. Приятная усталость с болью во всем теле от долгой
ночной езды.
Возвращаемся в три-четыре утра и отправляемся спать. Мама встает первая,
будит нас, готовит завтрак. Непривычно видеть папу по утрам дома, сидеть
втроем за завтраком. В школе одолевает вялость, на переменках валюсь на
камень во дворе, а Тали садится рядом со мной. После истории с Арци меня
пересадили, и сейчас на моем месте дремлет другой ученик. Мне определили
место в среднем ряду на третьей парте, прямо в самом центре класса, и
учителя не спускают с меня глаз. Я отдана им на растерзание, все время меня
спрашивают, и все время приходится улыбаться их сомнительным шуткам, дай я
себе волю — и отключусь от всего. Одноклассники кажутся мне уже скучными,
ничего странного, я вижу настоящую жизнь, в то время как они заняты своими
снами. Даже Оснат стала надоедать со всеми ее переживаниями. Только с Тали
было мне хорошо, потому что она молчалива и ее тихое внутреннее
помешательство не тяготит. Она всегда соглашается со всем, что бы ей ни
говорили.
С уроками литературы, Танаха, историей и даже Талмудом все было в порядке.
Хотя мне не всегда удавалось уследить, о чем говорится на уроке, выкроить
время на домашнее задание, меня еще хватало на всякие интересные соображения
и необычные вопросы, и я иногда поднимала руку и говорила что-нибудь
дельное, отчего учитель приходил в восторг и забывал все мои грехи. Но вот
на уроках математики у меня не возникало никаких интересных соображений,
хотя я и старалась придумать что-нибудь оригинальное. Сосунок уже владел
классом, и некоторые мальчишки были очень им довольны, он подбрасывал им
всякие математические головоломки, а меня они ужасно раздражали — для чего
усложнять и без того сложные вещи? Мы и так неслись галопом по Европам. Едва
я успевала понять, как решается какой-нибудь вид задач, а он уже переходил к
другому. Все успели забыть убитого на войне учителя, быстро изменили ему. А
я вспоминала его, вернее, вечер, который устроил Шварци в его память, и
стихотворение, которое я взволнованно прочитала тогда тихим голосом:
Вот
лежат наши тела в длинном ряду. Мы не дышим
. Какая-то странная тоска
охватывала меня, хотя, в сущности, было неясно, о чем я тоскую.
Как-то, когда я бродила по коридору в обнимку с Тали (потому что из-за
ужасной усталости я всегда опиралась на нее на переменках), мы остановились
перед маленькой мемориальной табличкой у входа в физический кабинет.
Табличка уже успела потемнеть и испачкаться. Так быстро. И тогда я поймала
Шварци в коридоре и сказала ему, что надо почистить табличку, что это не
делает школе чести, а он ужасно удивился, думал, что я просто морочу ему
голову, но не нашелся что ответить и таки послал завхоза почистить табличку.
Сосунок очень хорошо знал, чего я стою в математике, но все равно не давал
мне покоя, и, когда ему нужна была жертва, чтобы поиздеваться, он вызывал к
доске меня. Я вставала и говорила, горько улыбаясь:
Напрасная трата
времени, я этого не понимаю, если хотите, можете и так поставить мне в
журнале двойку
, но он заставлял меня подойти к доске, и от злости я делала
такие дурацкие ошибки, что весь класс покатывался со смеху, а я готова была
заплакать, но только глупо улыбалась.
Как-то я не удержалась и спросила его, для чего нужно учиться делать все эти
вычисления, когда существуют карманные компьютеры, хочешь, носи их везде с
собой, хоть в пустыне, а он ужасно разозлился, словно я собираюсь лишить его
заработка, и ответил мне длинно и запутанно, в сущности, совсем не ответил.
А сегодня у меня и вообще не было настроения. Я бродила грустная, потому что
ночью мы отбуксировали разбитую машину, в которой погиб ребенок, видели
кровь и маленький ботиночек, оставшийся на сиденье. Я хотела вообще уйти с
урока математики, чтобы избежать лишних неприятностей, но Шварци
патрулировал в коридорах, а в кабинете сестры делали уколы. И я осталась в
классе, а сосунок явился в приподнятом настроении и сразу же набросился на
меня, словно не существует еще сорока учеников, на которых можно напасть.
Честное слово, иногда я думаю, что Тали права, когда говорит, что он, может
быть, влюблен в меня, но если это и так, то любовь эта тяжелая и действует
мне на нервы. Я пошла к доске, и неприятности начались. Вдруг я вижу, что он
вытаскивает из своего портфеля знакомую записную книжечку — книжечку нашего
погибшего учителя с именами и оценками, очевидно, передали ему, чтобы он
вывел среднюю оценку. Издали я узнала мягкий наклонный почерк, и такая
жалость меня охватила, что прямо ноги подкосились, и я оперлась о доску. А
сосунок сказал:
— Просто диву даюсь, как это прежний учитель поставил тебе в табеле
почти хорошо
...
— А вы не смейте так говорить о нем, — сейчас же оборвала его я.
Он страшно покраснел, растерялся. В классе воцарилась мертвая тишина.
Тут мне надо было остановиться, остановись я вовремя, ничего бы не
произошло. Но меня понесло. Эта тишина вокруг понравилась мне — может быть,
в конце концов и я стану учительницей, как мама. Но у меня на уроках будет
такая вот тишина.
— Жаль, что вас не убили вместо него... Класс затаил дыхание.
Теперь эта тишина испугала меня, я расплакалась и выбежала из класса,
побежала прямо домой. А сосунок, так рассказали мне потом, до того был
потрясен, что с трудом продолжал урок. Он так расстроился, что сам делал
ошибки в сложении и вычитании. В конце концов не выдержал, прервал урок и
еще до звонка побежал к директору, чтобы рассказать ему все, а директор
сейчас же вызвал маму, и только тут сосунок понял наконец, что между нами
существует связь, может быть, он даже раскаялся, что дело так далеко зашло,
но было уже поздно раскаиваться и для него, и для меня.
Чудесно, я просто счастлив. Такая свобода. Я уже не жалею о школе. Разве
может быть лучше? По ночам я работаю по-настоящему, стал специалистом, и
Дафи с уважением смотрит, как я привожу в действие подъемный кран и
справляюсь со всякими непредвиденными трудностями. Мы с ней стали совсем
друзьями.
Возвращаюсь утром, моюсь, надеваю пижаму, старуха подает мне завтрак, как
какому-нибудь принцу, потом я иду в свою комнату, любуюсь прекрасным видом
просыпающегося порта, ложусь, не могу уснуть от захлестывающего меня счастья
и от желания, онанирую и засыпаю, в полдень встаю свежий, готов к новым
приключениям.
В кармане у меня деньги, и я — свободная пташка. Первым делом иду на дневной
сеанс, смотрю какой-нибудь хороший вестерн, чтобы проснуться окончательно.
Выхожу из кино, заглядываю в магазины, вхожу и выхожу, осматриваю товары,
прицениваюсь, иногда покупаю себе что-нибудь, большой перочинный нож или
зонтик. Покупаю фисташки, пью сок для аппетита, возвращаюсь к ужину,
опустошаю всю тарелку, чтобы она не подумала, что мне не нравится ее
стряпня, тем более что все очень вкусно.
Читаю ей немного из
Маарив
и
Едиот ахронот
, все больше о том, что
положение ухудшается, и иду спать. Но через две недели мне стало трудно
засыпать по вечерам. Я уже не так нуждался в сне. Я стал выносить мусор.
Потом ставлю ведро в прихожей, а сам незаметно убегаю на первый вечерний
сеанс, выбираю фильм, где почти не стреляют и много музыки и любви. Меня без
всяких пропускали на фильмы, которые не разрешалось смотреть детям до
шестнадцати лет, из-за моего роста, но вот на фильмы, на которые не пускали
до восемнадцати лет, пробраться не удавалось. Контролер и представители
Гражданской обороны не пропускали меня. В полдесятого, окончательно
нагулявшись, я возвращался домой. Старуха уже начинала волноваться. Снимаю
ботинки, ложусь в одежде на кровать, жду звонка, но ни разу не удалось мне
первому взять трубку, всегда она меня опережала.
Лежу в темноте, вижу в окно, как постепенно затихает город. Даже в заливе
тускнеют огни, редеет поток машин. Старуха заглядывает в комнату, и я быстро
закрываю глаза, чтобы она не начала морочить мне голову. Иногда я вижу сон,
вот вчера, например, приснилось, что я иду по университету, и хотя бывать
мне там никогда не доводилось, я знал, что это университет. Большие залы, и
в них сидят студенты в белых халатах, как в больнице. Я спросил, где
приемная комиссия, и мне показали какое-то помещение, похожее на контору
Эрлиха, только в сто раз больше, какое-то гигантское, и там у маленьких
столов сидело штук сто Эрлихов, и все что-то подсчитывали. А я тихо брожу,
осматриваю стены, замечаю, что в тех местах, куда попали пули, нет выбоин,
а, наоборот, появились выступы, словно заживающие раны, которые немного
припухли. Один из стариков служащих поднимает на меня глаза, словно
спрашивает, кто ты такой, и я уверенно отвечаю, хотя и не слышу вопроса:
— Я тоже еврей.
И продолжаю бродить, дотрагиваюсь до маленьких выступов, как будто Служба
безопасности послала меня осмотреть это место.
А в зал входят еще люди, и я уже стал беспокоиться, потому что среди них был
араб, который подмигнул мне, подошел и стал говорить со мной по-арабски.
— Пик, Наим, телефон уже звонил, они выехали, простись со своими снами.
Это старуха...
Усталость становится невыносимой.
До каких пор?
— спрашиваю я себя. Иногда
мы возвращаемся домой, а заря уже занимается, ночи становятся все короче.
Мне удается поспать какой-нибудь час или два, а Ася уже ласково будит меня.
Она видит, как мне трудно расстаться со сном, и спрашивает:
Может, поспишь
еще немного?
, но привычка не залеживаться по утрам в постели у меня уже,
наверно, в крови. Странно, что она не говорит ни слова о наших ночных
поездках, словно ей нет до них дела, даже никак не реагирует на тот факт,
что Дафи участвует в поисках ее любовника.
Вначале Дафи делилась с ней своими ночными впечатлениями, а Ася слушала ее с
каменным лицом. Кого мы буксировали, что видели, с кем говорили. Потом Дафи
выдохлась, сидит по утрам около меня, обхватив голову руками. Я приезжаю в
гараж уже после начала работы, прямо в самый ее разгар. И для меня есть
теперь дело. Хозяева машин, которые мы притащили ночью, ждут меня, наседают
представители страховых агентств, иногда и полицейские, надо заполнять
бумаги, давать свидетельские показания, отвечать на телефонные звонки. Надо
говорить, что делать дальше с машиной, которую начали чинить ночью. Голова
тяжелая, глаза щиплет, я весь в деле, мечусь между конторой и боксами, руки
в саже и масле, даю указания рабочим. А дела наши процветают, Эрлих смотрит
на меня с любовью, в цехе починки корпусов надо увеличить количество
рабочих.
Ночные клиенты не желают говорить ни с кем, кроме меня, я чувствую, что
рабочие смотрят на меня с уважением — наконец-то я взял бразды правления в
свои руки. А я устал, брожу как пьяный. Открыл вулкан, и лава вырвалась. И
для чего все это? Иногда наведываюсь к старухе, а она как завидит меня, так
вся дрожит — думает, я принес весть. Но его нет, иногда я думаю — может, его
вообще не было и все это просто галлюцинации. Сдается мне, что и она знает о
нем, в сущности, очень мало.
— Где Наим?
— Пошел в кино.
— Он вам хоть помогает тут немного?..
— Все в порядке... все в порядке...
А усталость все накапливается. Я сплю всего несколько часов в сутки. Телефон
начинает звонить уже в десять вечера. Некоторые звонят сами, слышали от
своих друзей о ночном избавителе и обращаются прямо ко мне.
Надо кончать все это...
Сегодня я приехал в гараж совершенно без сил. Ночью мы отбуксировали вконец
разбитую после тяжелой аварии машину, в которой погиб ребенок. Не успел я
войти в гараж, а мастер уже бежит ко мне, возбужден до крайности. У него
замечательная идея. И показывает мне на разбитую машину, которая стоит уже
под одним из навесов, подвешенная на специальных крюках. Он хочет разрезать
ее пополам и половину, которая осталась целой, присоединить к половине
машины той же марки — из лома, который мы купили недавно по его совету.
Сумасшедшая и дерзкая идея получить так вот, без затрат, целый автомобиль.
Он говорит и говорит, подробно объясняет, водит меня вокруг машины и
показывает, как можно ее разрезать и как он из половинок двух разбитых машин
сделает новую, заровняет и покрасит, и никто даже не заметит. Глаза его
блестят от возбуждения; в этой затее есть что-то уголовное, но возможности
прямо фантастические, перспективное дело, он уже потихоньку обсудил детали
со страховым агентством, нужно только мое согласие. Я стою и слушаю, а глаза
мои закрываются сами собой. Зима вдруг кончилась, весна в самом разгаре,
небо голубое, рабочие ходят в майках, и только я все еще в своей тяжелой
куртке, словно уже ни на что не реагирую.
Я прислоняюсь к смятой машине — разбитые окна, следы крови на сиденье,
ботиночек ребенка и рядом с ним игрушечная машинка той же марки и того же
цвета, копия раздавленной. Голова моя кружится, сердце проваливается куда-то
вниз, еще немного, и я потеряю сознание.
— Делай что хочешь, — говорю я мастеру, залезаю в машину и еду
домой.
Десять часов. Дома тишина. Я опускаю жалюзи, раздеваюсь, остаюсь в одном
белье, снимаю покрывало, залезаю в постель и пытаюсь уснуть. Смутное
воспоминание о болезни в далеком детстве поднимается во мне. Никогда в жизни
не позволял я себе так нежиться. Лежу. Глаза закрыты, плоть моя начинает
томиться. С улицы доносится детская песенка из находящегося где-то далеко
детского сада, кто-то выбивает ковер, кто-то играет на скрипке, женский
смех. Израильское утро. Моя страсть разгорается постепенно, какая-то
смутная, неясная, ни на кого не направленная. В окна проникает запах
цветения. Что-то со мной происходит, от усталости последних недель что-то во
мне размякло, растворилось напряжение многих лет. Я сбрасываю одеяло,
раздеваюсь догола, изучаю в зеркале отражение своего отяжелевшего тела.
Открывается входная дверь. Дафи. Она, как и я, совершенно не в себе из-за
этих последних ночей. Идет на кухню, открывает дверцу холодильника, бродит
по дому, заходит в мою комнату. Я лежу под одеялом голый.
— Папа? Ну и напугал ты меня. Что случилось? Ты заболел?
— Нет, только устал ужасно.
Она садится на кровать. Уже настоящая девушка. Лицо у нее печальное,
осунувшееся, глаза покраснели, словно от слез. Хватит этих ночных
самоистязаний.
— Что, занятия уже кончились?..
— Нет, я просто ушла... повздорила с учителем математики.
— Что случилось?
— Да ерунда, неважно.
— Больше не будем работать по ночам.
— Почему? — Голос у нее упал, но она не кажется удивленной.
— Хватит. Нечего искать там больше...
— Ты потерял надежду...
— Почти.
— А мама?
— И она в конце концов смирится. Серьезные и взрослые ее вопросы...
Она молчит, думает. Что-то не дает ей покоя.
— Машина, которую мы тащили вчера... Несчастье с этим ребенком... Уже
известно точно, как это произошло? Кто они?
— Я не знаю...
Она очень напряжена, взгляд какой-то отсутствующий. Маленькая морщинка
появилась в углу рта. Скрывает что-то. В последнее время она все больше
становится похожа на Асю.
— Иди спать.
— Не могу. Слишком устала...
— Так садись за уроки... Что произошло у тебя там с учителем
математики?..
Она улыбается грустно, не отвечает, выходит из комнаты.
Я звоню в фирму техпомощи и аннулирую наш договор.
— С какого времени?
— С этой ночи. Звоню старухе.
— Где Наим?
— Пошел в кино.
— Хорошо. Скажите ему, пусть возвращается в свою деревню, а завтра
пусть явится в гараж, как обычно. Больше он мне не нужен по ночам. Я больше
не буду этим заниматься.
Молчание...
— Госпожа Армозо?
— Да.
— Так передайте ему...
Она молчит. У меня вдруг от жалости к ней защемило сердце. Ведь это была ее
последняя надежда. Она забормотала:
— Но он не мешает мне... Он может остаться жить здесь...
Я сразу же понял.
— Если хотите, пусть остается, я не возражаю. Может даже не приходить в
гараж, пусть продолжает помогать вам...
Словно он вещь...
Ее голос дрожит, будто она вот-вот заплачет.
— Спасибо, спасибо, пусть останется еще немного, пока я снова не
привыкну к тишине...
— Сколько захотите...
— Спасибо, спасибо, еще немного. Благослови вас Господь. Хороший вы
человек.
Поздняя ночь. Все спят. В доме темно. На улице дождь, буря. Слышно, как
ветер стучит ставнями. Я на кухне, на мне большой фартук, занята стряпней,
готовлю рыбу. Отрезаю головы, очищаю от чешуи, разрезаю белые тела, чтобы
вытащить внутренности. Руки мои в крови и грязи. А рыба какая-то особенно
противная, жуткая какая-то, огромная, мертвые глаза желтого цвета,
зеленоватая чешуя твердая и острая, точно перья. На плите стоит кастрюля,
вода уже закипает. Надо торопиться.
Кто-то сидит за моей спиной у обеденного стола, я знаю, кто это. Я медленно
поворачиваюсь, в руках у меня нож, он читает газету и ест тонкий кусок
хлеба, на нем военная форма, на лице черная щетина.
— Габриэль, что случилось? Где ты?
Он не поднимает глаз от газеты, переворачивает страницы.
— Но ведь война еще не кончилась. Это вы послали меня...
— Как это не кончилась? — говорю я с отчаянием. — Все
кончилось, а от тебя никаких вестей. Адам ищет тебя по ночам.
— Где он ищет?
— Вот послушай...
И мы замолкаем, прислушиваемся, слышим чьи-то тяжелые шаги в комнатах, кто-
то открывает шкафы, выдвигает ящики.
Габриэль иронически улыбается, лицо его как-то повзрослело, он стал более
зрелым, более уверенным в себе. Он складывает газету, подходит ко мне,
заглядывает в булькающую кастрюлю, прибавляет огонь.
— Что ты варишь?
— Рыбу.
— Рыбу? — удивляется он. — Рыбу?
А я вся дрожу, надеясь, что он прижмет меня к себе, обнимет.
Но он уже собирается уходить.
— Куда ты?
— Я возвращаюсь туда.
— Но ведь война кончилась... — почти кричу я.
— Как это кончилась, — он начинает злиться, — посмотри на
календарь.
И правда, на стенном календаре еще только десятое октября.
— Но это ошибка, мы просто забыли оторвать, — кричу я, кидаюсь к
календарю и испачканными в крови руками начинаю исступленно отрывать листок
за листком, с силой мну их и зажимаю в кулаке, но он уже исчез.
И, охваченная каким-то беспокойством, я еду в центр искать купальник на
лето. В автобусе рядом со мной усаживается человек, лицо которого кажется
мне знакомым. Я напрягаюсь, просто с ума схожу, но не могу припомнить, где я
его видела, он словно вышел из моего сна. Огромный мужчина. На голове буйная
грива волос, ему лет сорок, уткнулся в вечернюю газету. Наконец до меня
дошло — это тот самый человек, который стучит по
...Закладка в соц.сетях
