Жанр: Любовные романы
Любовник
... ночам на машинке, на той
стороне вади. Это он, и никто другой.
Он сошел на остановке, и я за ним. Наконец-то узнаю о нем что-нибудь.
Человек, стучащий на машинке, мой ночной сообщник. Одет небрежно, в
потрепанных джинсах, идет не торопясь, смотрит на витрины, газета засунута в
задний карман. Заходит в банк, и я за ним. Стою в сторонке и заполняю бланки
всякой чепухой, вкладываю миллион и снимаю два миллиона. Подождала, пока он
взял немного денег (всего двести лир), бросаю бумажки в корзину и иду за ним
следом. Он заходит в канцелярский магазин, я за ним, он стоит, глаза его
блестят, начинает рассматривать пачки с бумагой.
Продавщица спрашивает:
Чего тебе, девочка?
Этот господин передо
мной
, — отвечаю я. Он смотрит на меня с симпатией:
Неважно, честь и
слава молодому поколению
.
Я не тороплюсь, — говорю я, — очередь
есть очередь
.
— Так что вы хотите, господин?
Ленту для пишущей машинки
, — шепчу я про себя.
— Бумагу для пишущей машинки.
Но он ищет бумагу определенного сорта и формата, продавщице приходится
залезать на лестницу, спускаться в кладовую, пока она не отыскивает то, что
ему нужно. Он выходит, я быстро покупаю резинку и бегу за ним. Стук двери.
Он заходит в парикмахерскую.
Ждать или не ждать?
А какие у меня дела? Жаль упускать его. Я нахожу ограду, с которой удобно
следить, сажусь на нее и жду. Проходит пять минут, и вдруг появляются Тали и
Оснат, усаживаются рядом и начинают болтать. И тут неожиданно он выходит из
парикмахерской, такой же лохматый, как и раньше, может быть, сняли ему две
волосины, и я сразу же вскакиваю, не успев закончить фразу, и быстро иду за
ним следом. Теперь он заходит в магазин, где продают табак, я стою за ним,
почти касаюсь его. Он покупает табак, ершики для чистки трубки, сигареты и
кофе. Слегка задевает меня. Я вздрагиваю. Он смотрит на меня с высоты своего
роста, я улыбаюсь, но его взгляд рассеянно скользит мимо меня, он не узнает
во мне девочку, которую видел в канцелярском магазине. Расплачивается и
выходит. Я покупаю одну сигару и снова увязываюсь за ним.
Теперь он стоит возле ограды, на которой я только что сидела, и ждет кого-
то, прогуливается взад и вперед. Смотрит на проходящих мимо красоток, видно,
как он медленно поворачивает голову, меняет позу, чтобы получше разглядеть
ноги. Я вспоминаю его позу, как он где-то в третьем часу ночи свешивает
голову на пишущую машинку, нежно прижимаясь к ней щекой. Он вынимает
маленькую книжечку из кармана рубашки и что-то записывает, какую-то мысль
наверно, сам себе довольно улыбается. Как бы он не заметил, что я стою сбоку
и слежу за ним, — набравшись духу, я решаю пройти мимо него. Сейчас он
внимательно изучает и меня. Такой сверлящий, обжигающий взгляд, старый
развратник. Вдруг лицо его оживляется, он улыбается сладкой улыбкой. Не мне
— низенькому старику в белой шляпе, известному поэту-хиппи, забыла его имя.
Они болтают немного и потом расстаются. И снова он остается в одиночестве,
все время поглядывает на часы, пока к нему не подходит молодая бледная
женщина с маленькой девочкой в коляске. Он опять оживляется, целует девочку,
о чем-то спорит с женщиной. Они втроем переходят дорогу, ждут на автобусной
остановке.
А я — за ними...
Не бросить же все теперь. Посмотрю по крайней мере, где он живет, откуда
доходит до меня этот свет по ночам. Я сажусь в автобус вслед за ними, но это
автобус, идущий в Нижний город. Только бы они не пошли к кому-нибудь в
гости. Они выходят, идут по улицам, все время заглядывают в мебельные
магазины, наверно, ищут стол или шкаф. Оставляют коляску с девочкой у двери
магазина и заходят посмотреть мебель. А я все время слежу за ними тайком из
подъездов домов, из-за поворотов, было мгновение, когда я почти потеряла их
из виду, но потом снова нашла. Они не замечают меня, только девочка в
маленькой складной коляске, которую они тащат за собой, молча следит за
мной, смотрит на меня дружелюбно, ужасно похожа на него.
Они ничего не купили, только морочили голову продавцам. Потом пошли в
овощной магазин, взяли кило свежего гороха в стручках, сели в другой
автобус, я надеюсь, наконец-то домой. Девочке пора спать.
Уже три часа я плетусь за ними. Наступает вечер. У меня больше нет сил
прятаться, сижу в автобусе усталая, почти рядом. Они тоже выдохлись, тихо
разговаривают, время от времени украдкой смотрят на меня. Чистят горох, едят
его сырым, девочке тоже дают, а пустые стручки кладут обратно в мешочек.
Автобус проезжает по району, где живут религиозные, места совсем незнакомые
мне, хотя и недалеко от нашего дома. Через каждые сто метров остановка, люди
высаживаются; постепенно автобус пустеет. На конечной остановке они выходят,
я за ними. Дорога пустынна, домов немного. Они совсем не обращают на меня
внимания, выбрасывают мешочек на помойку и энергично шагают, тащат коляску,
в которой сидит полусонная девочка, голова ее качается из стороны в сторону.
Я внимательно смотрю по сторонам, хочу найти наш дом, но ничего не
обнаруживаю. Обычная улица, ничего особенного. Я, как загипнотизированная,
бреду за ними, укорачивая расстояние, мне просто страшно, вокруг становится
совсем темно. Зажигаются фонари. Зачем я это затеяла? Как мне отсюда
выбраться? Может быть, он пишет по ночам в другой квартире, может быть,
ведет двойную жизнь? А может, это и вовсе не он, а его брат-близнец? Но
дорога неожиданно сделала крутой изгиб, и они исчезли в подъезде нового
дома, стоящего на отшибе. А передо мной открылся внезапно чудесный вид —
море, отроги гор, я сразу же нашла наш район. Вот и мой дом, так близко,
сразу за узким вади. Вот окно моей комнаты, совершенно темное.
Я стою и смотрю, какая-то глупая радость охватывает меня — наконец-то я
нашла точку, с которой можно видеть все.
Я захожу в подъезд, только чтобы прочитать его имя и убежать. Но кто-то там,
в темноте, кто-то огромный тихо подает голос. Это он. Ждет меня. В его
голосе горечь, почти испуг.
— Чего тебе надо, девочка? Что мы тебе сделали? Кто послал тебя следить
за нами? Уходи отсюда, уходи...
И прежде чем я успела ему ответить, он скрылся на лестнице, убежал от
меня...
Наим
Обычный день. Я встаю в девять утра, если мне нечего делать даже в девять,
так зачем я буду вставать в восемь? Завтрак уже на столе, но есть мне не
хочется, съедаю кусок хлеба, пью кофе, сижу в пижаме, я уже не стесняюсь
этой старухи, привык к ней до того, что иногда забываю, что она сидит передо
мной, ноет:
Почему ты не ешь? От одного хлеба не вырастешь
. Но я
отшучиваюсь:
Ни один ребенок не остался ребенком на всю жизнь
.
Потом она спрашивает, что я видел в
синема
вчера. И я вкратце рассказываю
ей содержание фильма. Она задает вопросы, интересуется в основном артистами,
она помнит несколько имен: Кларк Гейбл, Хамфри Богарт, какая-то Дитрих, ей
интересно знать, видел ли я их, и как они поживают, и такие ли они еще
красивые, как прежде. Эта старуха — что-то особенное. Но у меня нет памяти
на имена артистов, главное для меня — содержание, что случилось — вот что
важно, сегодня один артист, завтра — другой, какое это имеет значение.
А она говорит:
Жаль твоих денег, ты ничего не понимаешь в фильмах. Они
только испортят тебя
. А я смеюсь...
Я уже настолько привык к ней, что не понимаю, как это я мог бояться ее в тот
первый вечер, когда она показалась мне похожей на ведьму. Сижу развалясь на
стуле, пижама, уже изрядно истрепанная, расстегнута; когда она пытается
поддеть меня, я только смеюсь — зачем принимать близко к сердцу.
Потом я одеваюсь, записываю на клочке бумаги, что надо купить на сегодня.
Она дает мне указания, точно это военная операция. Разные овощи следует
покупать в разных магазинах. Помидоры в одном, маслины в другом, сыр такой-
то — в одном, сыр другой — в другом. Подробно объясняет, что надо купить и
сколько и, главное, чтобы не дороже такой-то цены. Я беру сумки, закупаю что
надо и возвращаюсь, ставлю все на стол, и тут начинается заседание
правительства. Она все осматривает, нюхает, гнилые овощи откладывает в
сторону, проверяет чек, ругает меня, хозяев магазинов и власти, а потом
велит пойти и вернуть испорченные продукты. Меня уже хорошо знают в округе,
все торговцы понимают, чьи это причуды, и не сердятся, когда я морочу им
голову.
Так незаметно проходит утро и наступает время обеда, который я съедаю
подчистую, ничего не оставляя на тарелке. Потом спускаюсь вниз и приношу
Едиот ахронот
, а спустя некоторое время отправляюсь за
Маарив
, а потом
воцаряется тишина, потому что она все оставляет, усаживается в кресло,
надевает очки и погружается в газеты. Теперь мне остается быстренько вымыть
пол и посуду, и можно бежать в кино. Каждый день я хожу в кино. Хорошо, что
в большинстве кинотеатров Хайфы идут фильмы, которые мне по вкусу. Но иногда
случается, что картинки в витрине вводят меня в заблуждение, и я попадаю на
какой-нибудь слишком сложный фильм, и тогда я, как только он заканчивается,
глаза мои даже еще не успевают привыкнуть к свету, снова подхожу к кассе и
покупаю билет на тот же фильм, на вечерний сеанс, потому что я не все понял
и хочу разобраться. Почему это герой, который казался мне все время хорошим
и вел себя как надо, — почему именно он погибает в конце.
Я возвращаюсь и нахожу ее дремлющей в вечерних сумерках, лицо прикрыто
газетой, с трудом дышит. Я убираю газету, чтобы открыть доступ воздуху. Она
открывает глаза, точно возвращается с того света, похоже, не узнает меня. Я
говорю ей:
Может, хотите чаю?
, и она кивает головой. Я завариваю чай себе
и ей и, не дожидаясь ее просьбы, рассказываю о несчастьях, которые
происходили в фильме, чтобы ей стало легче на душе. А она слушает и начинает
плакать. Ничего не понимает, думает, наверное, что понимает, но на самом
деле ничего не понимает. Когда она начинает плакать, я сейчас же отношу
пустые стаканы на кухню и прячусь в свою комнату. Не могу слышать ее плач,
для этого я, наверно, слишком еще молод. Потом она успокаивается и идет
готовить ужин. Слышно, как она там с трудом передвигается, возясь с
кастрюлями и сковородами, словно все части ее тела заржавели.
Ужинаю я почти без всякого желания, мне кажется, что ее слезы капали в еду,
пока она ее готовила, и что я их глотаю. От этой мысли меня всего
передергивает. Я выношу мусор, чиню что-нибудь в доме, колонку с водой или
кран, все трубы уже никуда не годны в этом старом-престаром арабском доме.
Потом я сажусь почитать ей газеты, маленькие объявления, которые не по ее
глазам. Кто умер, кто женился, кто родился, читаю ей на закуску статью о
палестинской проблеме, вставляя что-нибудь от себя, мы вот-вот сцепимся, и
тогда я встаю и ухожу.
Но вот наконец и ночь. Я живу один, никогда я не был таким одиноким. Иногда
меня охватывает ужасная тоска по деревне, по полям, но я стараюсь отогнать
ее. Мне очень не хватает Дафи, бывают дни, когда я поднимаюсь на Кармель,
брожу вокруг их дома, но даже следов ее не вижу. Может, Адам держит ее при
себе, жалеет, что разрешал ей ездить с нами ночью. От него ни слуху ни духу
уже три недели. Даже не он, а старуха сказала мне, что мы пока прекращаем
ночную работу, но через некоторое время начнем снова, а пока я останусь у
нее, и передала мне от него триста лир на карманные расходы.
Так зачем мне задавать лишние вопросы... Живется мне хорошо. Жаловаться не
на что. Пока...
Я ни от кого не завишу, работать не надо, и обо мне заботятся...
Пока есть у меня деньги на кино...
Все равно сейчас у меня в голове только фильмы...
Я иду на первый сеанс, выхожу сам не свой. Что там Бялик, что Черняховский,
как мог я находить в них интерес, когда, в сущности, мир совсем другой, с
другими, действительно тяжелыми проблемами.
Возвращаюсь домой, думая о фильме, пытаюсь насвистывать мелодию, которая в
нем звучала. В этот час в нашем районе тихо, промежуточное время — все
торговцы уже ушли, а проститутки еще не вышли.
Я звоню, она открывает мне дверь, лицо у нее серое, мы не обмениваемся ни
словом. Наговорились уже сегодня. Я иду прямо в свою комнату, считаю
оставшиеся деньги, прикидываю. Яа Алла, что я тут делаю, в этом доме, в этом
чужом городе?
Начинаю раздеваться, а она вдруг входит, тихонько так, одета в другое
платье, выглядит совершенно свежей, садится на кровать. Что будет со мной?
— Ну, Наим, что с тобой?
Я тут, иналь динах, чего тебе еще надо.
— Что было в фильме?
— Не волнуйтесь, хорошие победили в конце и поженились.
Она вздыхает:
— Ты испортился за последний месяц. Берет мои брюки, рассматривает их,
встает, идет в другую комнату, роется в шкафу, возвращается с парой почти
новых брюк:
— Померь, посмотрим, подходят ли они тебе. Это брюки моего внука, когда
он был в твоем возрасте.
Я надеваю. Что мне стоит? Засовываю руки в карманы и вытаскиваю оттуда
шарики нафталина, нюхаю их.
— Это тебе, — говорит она, — я хотела сохранить для его сына, но нет ни его, ни сына.
Я думаю, не сказать ли ей что-нибудь утешительное, что он, может быть, все-
таки вернется и родит сына, но говорю только:
Большое спасибо
, потом,
поколебавшись, тихонько подхожу, чтобы поцеловать ей руку, единственное
место, куда можно целовать стариков, так делают у нас в деревне. А брюки и
правда красивые.
Она улыбается. Ей приятно, это заметно.
Она начинает рассказывать мне всякие истории о евреях, которые жили в
Иерусалиме, в Старом городе, и как они хорошо относились к арабам, которые
потом зарезали их. Вздыхает и вздыхает. Потом замолкает и выходит из
комнаты.
Я быстро раздеваюсь, залезаю в постель, но нет у меня настоящей усталости.
Что я делал весь день? В сущности, ничего. Долго ворочаюсь с боку на бок,
вспоминаю виденный мною фильм об ужасном горбуне, колдуне с обожженным
лицом. Вдруг я чуть не взвыл.
Я совсем один. Что это за жизнь? Ото всех оторван в этой дыре. Адам забыл
обо мне, забыли меня и мать, и отец, и Хамид — все. Я встаю с кровати,
подхожу к окну посмотреть на корабли в заливе. Я уже могу отличить подводную
лодку от ракетного катера. Занимают свои посты первые проститутки. Прибывает
патрульная машина, из нее выходят полицейские, чтобы поговорить с ними. На
улице уже тепло. Окно открыто.
Я смотрю и смотрю, пока глаза не начинают слипаться и я не падаю на кровать.
Утром встаю в девять, если и в девять мне нечего делать, так зачем же
вставать в восемь?
Я уже обратила внимание, это ведь не в первый раз — я могу напугать даже
взрослых, и не только учитель математики стал бояться меня, другие тоже.
Сила моя в необузданности. Иногда я начинаю преследовать кого-нибудь на
улице, просто так, выбираю, например, пожилого человека, старика, иду за ним
по пятам полчаса, час, пока он не побледнеет от злости. Оснат и Тали с ума
от меня сходят. Я даже сама себя могу испугать.
Однажды сидели мы в кино на дневном сеансе, шел ужасно скучный детский
фильм. Перед нами маячил лысый старик с каскеткой на голове, и я подумала —
что это он вдруг ходит на детские фильмы, и шепнула Тали и Оснат:
Хотите, я
потяну его за ухо?
— и не успели они понять и отговорить меня — для чего
это тебе, как я уже схватила его противное ухо и сильно дернула за волосатую
мочку. Это-то и пугает меня. Не успела подумать — и уже сделала. Эта
быстрота, внезапный переход от случайной мысли, возникшей в моем мозгу, к
действию. Старик молниеносно обернулся, словно ждал, что его дернут за ухо,
и он тоже не очень-то был увлечен фильмом, и в тишине темного зала раздались
его громкие ругательства. Он был уверен, что это Оснат, хотел убить ее. Мы
сейчас же удрали все втроем, пока нас не загреб администратор.
Весь вечер я была в плохом настроении. Оснат рассердилась на меня, даже
разговаривать со мной не хотела, пошла домой, только Тали, молчаливая, как
всегда, тащилась за мной по улицам, ее совсем не трогало, что она не
досмотрела фильм. Она даже не спросила меня, почему я сделала это, какой в
этом смысл.
А что я могла бы ответить ей? Какое-то беспокойство нападает на меня в
последнее время, не могу усидеть на месте, вроде мамы, которая все время
носится с педсовета на курсы усовершенствования учителей и на всякие
семинары в университет, черт ее знает, что она там делает. Я же не делаю
ничего, лишь брожу неприкаянно, гуляю по городу, езжу на такси. Да,
последнее время я катаюсь на такси. Денег у меня хоть отбавляй. По ночам я
беру их из папиного кошелька, он все равно не заметит, потому что у него
бумажник всегда набит сотнями. Очень-то разгуляться на эти деньги я не
могла. Если бы купила кофту или юбку, сразу бы усекли, поэтому и стала
разъезжать в такси. Купила себе карту города, чтобы по ней выбрать улицу,
куда поехать. Иду на стоянку, потому что остановить такси посреди улицы мне
не удавалось, шоферы думали, что я начну уговаривать их подвезти меня
бесплатно, влезаю в первое такси, говорю название какой-нибудь улицы и еду.
Совершаю короткое путешествие по окрестностям, еду на расположенную
невдалеке гору, гуляю себе между соснами, любуюсь закатом солнца и
возвращаюсь в город, и все это стоит мне не больше тридцати-сорока лир.
Таксистов это забавляет, сначала они удивляются, что девчонка так вот едет
одна на прогулку, но потом безропотно возят меня по городу. Как-то один
спросил, прежде чем я села, есть ли у меня вообще деньги, тогда я показала
ему бумажку в сто лир и сказала:
— Но я не поеду с вами, потому что вы не поверили мне, — и пошла
искать другое такси.
Я всегда сажусь на заднее сиденье, с правой стороны, записываю в записную
книжечку имя шофера и номер такси на случай, если вдруг ко мне начнут
приставать или еще что, держусь за петлю и раскатываю по городу, пока
счетчик не покажет двадцать или двадцать пять лир. Иногда спускаюсь к порту,
поброжу немного около ворот, посмотрю на корабли, куплю себе фисташек или
швейцарский шоколад, быстро съедаю и возвращаюсь на автобусе домой.
Однажды меня чуть не обнаружила мама. Такси остановилось у светофора на
расстоянии полуметра от маминого
фиата
, я быстро пригнулась. Она сидела за
рулем, глаза прикованы к светофору, словно это флаг, вся в напряжении. Я
внимательно присмотрелась к ней. Лицо твердое, задумалась о чем-то, на
секунду закрыла глаза, но, только зажегся желтый свет, сразу же ринулась
вперед, самая первая, и исчезла среди других машин, словно опаздывает куда-
то.
А дни становятся все длиннее, ночи бесконечней. В школе дела идут плохо. С
той самой истории с сосунком я как бы вишу в воздухе, все время обсуждают
мою судьбу, хотят исключить из школы. Учителя оставили меня в покое, не
пристают ко мне, не спрашивают даже по тем предметам, по которым я делаю
уроки, словно я не существую.
И я тоже рву все связи. Выхожу в три часа дня, сажусь в такси и еду в Нижний
город. Я уже не ищу горы и не любуюсь красивым видом, а еду туда, где много
народу, чтобы затеряться в толпе, среди потных и шумных людей, захожу в
магазины посмотреть одежду или посуду, прицениться к овощам или фруктам.
Меня все время толкают, общий поток куда-то несет меня, меня тошнит от всего
этого, но я все слоняюсь. И вдруг кто-то слегка дотрагивается до меня и тихо
говорит:
— Дафи...
Это Наим, его я не забыла.
Ну что ж, забыли меня. Уже шесть недель, как мы перестали буксировать машины
и он забыл меня здесь. Две недели назад я пошел к нему в гараж, чтобы
выяснить, что со мной будет. Зайти внутрь не решился, не хотелось, чтобы рабочие-
арабы увидели меня и начали расспрашивать. Я ждал на улице, сидя на камне,
пока он не появился. Он тут же остановил машину.
— Что-то случилось, Наим?
— Нет... я только хотел узнать, сколько еще времени мне у нее жить, у
этой старухи...
Он растерялся (сразу заметно), обнял меня за плечи, ходит со мной вокруг
машины и объясняет, как важно, чтобы я остался с ней, и что это будет мне
засчитываться как работа в гараже. Чем плохо мне там? Если у меня не хватает
денег, он даст, и он вытаскивает из своего бумажника двести лир и дает мне.
Это для него самое легкое дело — всучить деньги, лишь бы я не начал задавать
неприятные для него вопросы. Обнимает меня, говорит:
— Не волнуйся, я позвоню тебе, еще наладим связь. Я не забыл
тебя, — и влезает в машину.
Что я мог сказать ему?
— Как поживает Дафи?.. — выпалил я, пока он не уехал.
— Хорошо... хорошо... она тоже не забывает тебя.
Он улыбается и уезжает.
С тех пор много дней прошло, и он не позвонил, никак не дал о себе знать.
Забыл.
А зима совсем кончилась, и я все время шатаюсь по улицам. Фильмы мне уже
надоели. Гуляю по городу, поднимаюсь в центр Кармеля, в самое сердце
еврейского района, много хожу пешком. Один раз даже добрался до
университета, но не пошел в канцелярию, не зашел, а заглянул в одну из
аудиторий и послушал, как какой-то молодой парень с горячностью говорил о
поведении мышей. Проходя мимо досок с объявлениями, я останавливался,
интересовался, где какие лекции читают. Однажды забрел даже на вечер стихов
в подвал районного Дома культуры. Народу было немного. Трое пожилых мужчин,
несколько старух и я. Мы сидели в полутемной комнате и слушали в тишине, как
двое парней в потрепанной одежде читают нерифмованные стихи о смерти и о
своих страданиях. И после каждого стихотворения объясняют, что они имели в
виду. Эти двое заворожили меня, и, когда они закончили, я пошел за ними в
кафе и сел поблизости. Я слышал, как они жалуются организатору вечера, что
публика состояла из стариков, говорят и шарят вокруг голодными глазами.
Я обратил внимание — меня уже никто не принимает за араба. Во всяком случае,
евреи. Только у арабов еще возникает сомнение. Может быть, во мне изменилось
что-то? Может быть, я уже не совсем я?
Изредка я езжу в деревню, повидать отца с матерью. Привожу им подарки. Один
раз — зонтик, другой — две пижамы, которые я купил на распродаже в том же
магазине в Нижнем городе, где когда-то купил себе. Они очень радовались и
мне, и подаркам и даже в честь меня пригласили родню посмотреть на меня.
Он
крупный автомеханик
, — говорит папа всем. А мне стыдно признаться, что
уже больше месяца мои руки не касались мотора и я только ухаживаю за
старухой еврейкой, меняю масло и отлаживаю тормоза.
Своих блужданий по городу я не прекращаю, иногда встаю в шесть утра и выхожу
на улицу, иногда нежусь в кровати до двенадцати. Стал заходить в кафе,
заказываю себе пиво, закуриваю сигарету, слушаю, о чем говорят вокруг, и все
больше взрослею.
Иногда я чувствую себя настолько взрослым, что по ошибке могу зайти поздно
ночью в сомнительный бар, сажусь рядом с накрашенной женщиной и вежливо
улыбаюсь ей, пока официант с ублюдочным лицом не выгонит меня:
— Ну-ка, дуй отсюда, мальчишка, можешь привести сюда свою сестру или
мать, если она еще в пригодном состоянии.
Вот подонки...
Есть люди, которые меня притягивают. Арабы с территорий, настоящие
палестинцы, отупевшие рабочие, которые бродят по городу какие-то затюканные.
Ничего не понимают и не ориентируются. И я помогаю им. Показываю дорогу,
перевожу на другую сторону, и они очень удивляются, узнав, что я тоже араб.
Они рассказывают мне по пути, переходя улицу или садясь в автобус, о своих
делах, о том, как все дорого, говорят что-нибудь о великой палестинской
проблеме. Иногда какая-нибудь девушка улыбнется мне, что-нибудь скажет, а я
думаю — пришло время влюбиться в кого-нибудь другого, внимательно смотрю
вокруг — ищу.
Старуха становится все тише. Распространяет вокруг себя запах смерти. Целыми
днями сидит в кресле не двигаясь, все больше и больше нуждается во мне. Я
спросил ее:
— Что, у тебя нет никаких друзей или родственников?
Но она ничего не ответила. Наверно, вот-вот умрет. Мне надо бежать отсюда, а
то скажут, что я виноват в ее смерти. Я все время хочу позвонить Адаму, но в
последний момент не решаюсь.
Я уже не такой счастливый и не такой веселый. Меня забыли. Что со мной
будет? Я брожу в толпе, уже не смотрю на витрины, только на людей,
протискиваюсь между ними, изучаю их. Иногда увязываюсь за кем-нибудь, за каким-
нибудь мужчиной, или молодым парнем, или за девушкой, слежу за ними
некоторое время, изучаю. Иногда пристраиваюсь за кем-нибудь, кто сам идет за
кем-то следом. Вот сегодня, например, иду за стройными ногами девушки и лишь
через несколько минут сообразил, что это Дафи, которая за кем-то увязалась.
Я стал догонять ее и у светофора, только она собралась переходить улицу,
слегка коснулся ее. Дикая радость охватила меня. Она сначала даже не
почувствовала моего прикосновения. Стоит и ждет зел
...Закладка в соц.сетях
