Жанр: Любовные романы
Любовник
...н раз, но я не простила ей этого...
Она краснеет от ярости, хочет стукнуть меня, но ей приходится сдержаться из-
за присутствия других учителей.
— Только поэтому ты ворвалась сюда таким образом?
— Ну и что тут такого? Ты ведь скоро уходишь из школы, а дома мы не
увидимся.
— Почему именно сегодня?
— Потому что так мы договорились с тобой... сколько можно откладывать.
Ты ведь знаешь, что у меня нет ни одной юбки, которую можно было бы
носить... все уже старые и не лезут на меня...
— Хорошо... хорошо... перестань ныть...
— Я не ною...
— Что с тобой?
— Что со мной?
— Почему ты такая необходительная?
— Что это значит — необходительная?
Я знаю, как действовать ей на нервы, умею быть нестерпимой.
— Что ты имела в виду тогда на уроке? Чего именно хотела?
— Ничего.
Но она с силой схватила меня, загнала в угол, ее даже не трогает, что другие
учителя все видят.
— О каких страданиях ты говорила?! Что ты хотела?
— Никаких страданий. Я ошиблась. Я думала, что есть немного страданий в
этой стране, но ошиблась, все тут ужасно счастливы... я просто ошиблась...
Ей хочется разорвать меня на части. Губы ее сжаты.
— Что с тобой?
— Ничего...
Тут зазвонил звонок, и я убежала.
Конечно, никакой юбки мы не купили, мне хотелось только отомстить ей. И
вообще покупки превратились в последнее время в какой-то кошмар. Она водила
меня в магазины своих старух, и старухи выбирали мне что-нибудь старушечье,
серое такое, с длиной и шириной, которые давно не в моде, и начинали давить
на меня со страшной силой, чтобы я купила. И только в последний момент,
когда уже бывали воткнуты булавки и все что надо помечено мелом, а мама уже
начинала торговаться, я восставала, и отказывалась от покупки, и тащила ее в
другой магазин, для молодых, находила там в одной из корзин какую-нибудь
тряпку с заплатами, которая стоит в два раза больше, и настаивала, чтобы она
купила ее. И тогда восставала она, и неизвестно, что раздражало ее больше —
разноцветные заплаты или двойная цена, и мы шли в какой-нибудь нейтральный
магазин и покупали что-то нейтральное, не в радость ни мне, ни ей, и потом
эта вещь висела в шкафу без употребления.
Так было и сегодня. Она не знала, что для меня, в сущности, важна не юбка, а
она сама: я хотела отомстить ей за блестящий урок, и за то, что она
продержала меня четверть часа с поднятой рукой, и за то, что она не
понимает, что был и другой выход, кроме сионизма.
Мы встретились в центре, я немного опоздала, но, честное слово, не по своей
вине. Неожиданно пришла Тали, чтобы вместе сделать уроки, и мне пришлось
уговаривать ее, чтобы она подождала в моей комнате, пока я не вернусь. Мама
с сердитым лицом спросила меня, в какой магазин я хочу пойти, чтобы заранее
предупредить ссору. Я ответила ей сладким, ласковым голосом:
Мне все равно,
можем зайти в твой магазин
. Это просто была ловушка. Но она сказала:
Правда?
Я ответила:
Да, я видела в их витрине несколько неплохих вещей
.
И действительно, там были красивые вещи, эти старухи исправились в последнее
время, сообразили, что не все должно быть одного и того же унылого цвета,
что не все в жизни симметрично. Мы нашли там очень симпатичную юбочку, и все
пришли в восторг, и мама была ужасно довольна, и тогда я сказала — нет. И
там чуть не разразился скандал, и прошел час, и старухи просто падали с ног
от стараний. Мы вышли оттуда чуть не плача и пошли в другой магазин, новый,
с красными плафонами, похожий на публичный дом, там я нашла очень дорогую
юбку и сказала — эту. Хотя она была слишком длинной и подходила больше для
дамы, а не для девочки. И тут она начала упираться, а когда все-таки
уступила и вытащила кошелек, то я передумала. Но когда она хотела бросить
все и вернуться домой, я посреди улицы стала ныть, что я единственная в
классе никогда не могу пойти на вечер... И тогда мы спустились в Хадар и там
долго не могли найти место, чтобы поставить машину. Она всегда боится, что
получит уведомление о штрафе. Мы пошли вдоль одной из улиц, молча обошли,
наверно, с десяток магазинов. Она стоит в стороне, серая и хмурая, я иду
смотреть платья и юбки, но, в сущности, не вижу ничего, только щупаю, как
слепая, материал. А уже наступил вечер. Так мы потеряли несколько часов.
Зажглись уличные фонари, и мы, усталые, вернулись на стоянку, молчим, а на
стекле машины — штрафная бумажка. И тут она взбесилась, хотела заплакать,
разорвала бумажку, потом собрала обрывки и стала бегать за полицейской,
чтобы спасти эти говенные двадцать лир. А я стою вся опустошенная, и вдруг
папа проезжает мимо в своем тягаче, а рядом с ним — Тали. Оказалось, Тали
надоело ждать, а так как папе надо было в город, он взял ее с собой. Тали
выпрыгнула мне навстречу, а папа припарковал тягач. Он ставит свою машину
всегда там, где ему вздумается.
— Где мама?
— Пытается уговорить полицейскую отменить штраф.
Он улыбается...
Это его спокойствие...
Мама возвращается разъяренная.
— Нет у меня никаких сил для твоей дочки, возьми ее с собой и купи ей
юбку.
Залезает в свой
фиат
и исчезает.
Он всегда действует на меня успокаивающе. И Тали тут, рядом со мной. Оба они
кажутся такими спокойными и красивыми на все более темнеющей улице.
— Какую юбку ты хочешь?
— В сущности, мне нужна не юбка, а кофта. Теперь я поняла...
И мы пошли втроем в магазин, который уже собирались закрыть, и там была
очень красивая кофточка, которая стоила гроши. Он вытащил бумажник, и я
снова увидела, какой он у него набитый, и дал бумажку в сто лир и сказал:
— Может быть, купим и для Тали?
Я обняла его изо всех сил — как все-таки здорово, что он такой добрый и мы
будем с ней сейчас ходить, как двое близнецов.
А Тали ужасно покраснела.
И он купил ей тоже, и мы тут же натянули на себя эти кофточки. А потом он
купил всем фалафель, и мы залезли в его тягач, а он зажег мигалку на крыше
тягача, чтобы все остальные машины оказывали нам честь и уступали дорогу.
Сидим, как три дружка, едим фалафель и смотрим на людей сверху.
Мама...
Адам
Этот взгляд, каким она посмотрела на меня, когда я купил ей тоже такую же
кофточку, как Дафи. Русскую вышитую кофточку в старом стиле. Дафи обняла
меня с любовью — как легко сделать детей счастливыми. А Тали посмотрела на
меня, словно я объяснился ей. Я рассматривал ее так, будто у нас уже все
произошло. Поняла ли она?
А назавтра, когда в полпятого я вышел из гаража после работы, я увидел, что
поняла. Она ждала меня. Сидит на большом камне у входа в гараж, одетая в
новую кофту, которую я купил ей, в шортах, читает книгу. Привлекает
внимание, почти вызывает волнение своей красотой, своим молчанием, своей
неподвижностью. Рабочие из моего гаража и из других гаражей, ждавшие
автобуса, глаз от нее не отводят, отпускают шуточки, что-то кричат ей. А она
не поднимает взгляда, погруженная в чтение, в этом своем сумасшедшем
спокойствии, я уже начал чувствовать эту ее сумасшедшинку. Не смотрит даже,
выхожу ли я из гаража. Знает, что я остановлюсь около нее. И я действительно
останавливаюсь. Она поднимает глаза, в ее руке все еще открытая книга,
встает, тихо садится в мою машину, не говорит ни слова, серьезно смотрит на
меня, потом снова принимается за чтение.
Кровь бросилась мне в голову. Взгляды рабочих, их улыбки — понимают то, что
я еще отказываюсь понимать. Я выруливаю, но не домой, а за пределы города, в
сторону автострады. Веду машину медленно, оцепенел от страха и волнения,
ничего не говорю. Нельзя. Сумасшествие какое-то. Надо сейчас же отвезти ее
домой или даже высадить здесь, посреди дороги. Но я все продолжаю ехать
вдоль моря, ищу пустынный берег, въезжаю в Атлит, там есть маленький
заливчик, где можно подъехать на машине почти к самой воде. Там я и
остановился.
А она продолжает читать, переворачивает последние страницы. Я глушу мотор,
выхожу, стою у моря. Жаркий день, хамсин. Вдыхаю соленый морской воздух.
Лицо покрыто потом. Я наклоняюсь и чищу руки о песок. Она все еще погружена
в чтение, сидит не шевелясь, даже не смотрит, куда мы приехали. Я стою
напротив волн, смотрю на солнце, склоняющееся к западу. Мне необходимо
немедленно охладиться, прийти в себя, но я не хочу. Я смотрю на нее. Ее
худенькие плечи, кудряшки. Очень красивая.
Иди сюда
, — в конце концов
говорю я голосом, которого даже я не слышу. Открываю дверь. Она выходит, все
еще держа книгу в руках. Заканчивает последнюю страницу, вдруг вздыхает.
Потом протягивает мне книгу движением, которое совсем сводит меня с ума,
наклоняется снять сандалии. Если бы смог я снова успокоиться, не
дотрагиваясь до нее!
Сохранившая ее тепло книга в моих руках. Я перелистываю страницы, обложка
мягкая, потрепанная. Какая-то легенда или волшебная сказка, вот что
интересует их. Я отдаю ей книгу, но она бросает ее на песок усталым
движением. Что сказать ей? Как объяснить? С чего начать свое объяснение
здесь, у шумящих морских волн? Пятнадцатилетняя девочка, которая доходит мне
до груди. Что я собираюсь натворить? Объясняться — это еще глупее, чем
просто обнять ее и поцеловать. Я притягиваю ее к себе, руки мои дрожат,
глажу ее волосы фальшивым отцовским движением, целую ее лицо, обнимаю. Она
молчит, неподвижна, словно какая-то вещь. Я снимаю с нее кофточку,
пораженный белизной ее тела, неразвитая, девическая грудь. Закрываю глаза и
погружаю их в эту детскую плоть, провожу губами по ее твердой маленькой
груди, не верю в то, что происходит. Я гублю себя. А она молчит — не
понимает, но не оказывает даже малейшего сопротивления. Если бы она выказала
хотя бы намек на сопротивление, я бы тотчас же оставил ее. Смотрит на мою
бороду. Со страшной страстью я опрокидываю ее на песок, шепчу:
Тали, Тали
— и чувствую, что она прислушивается не к моим словам, а к другим голосам,
не говорит ни слова, но я тоже слышу их. Детский смех, звук приближающегося
катера, голоса людей, шум заводящейся машины. Вокруг люди.
Я тотчас же отрываюсь от нее, надеваю на нее кофточку, завязываю шнурочек,
наклоняюсь, засовываю ее ступни в сандалии, застегиваю их, словно она
ребенок. И все время стараюсь не смотреть ей в лицо. Запихиваю ее в машину и
еду, ищу тихое место. Но такого места нет, страна заселена сверх всякой
меры. Дороги, дома, открытые поля и огороженные плантации. Военные лагеря,
палатки, людская суета. Придется оставить это. Время от времени я вывожу ее
из машины, прокладываю дорогу между колючками, а она покорно идет за мной.
Снова человек в моих руках. То это Габриэль, то мальчишка-араб, а теперь эта
девочка. Люди покорно отдают себя в мои руки.
Надо подождать, чтобы стемнело...
Я останавливаюсь у маленького дорожного буфета в одном из поселков. Беру ей
пирожок и сок, а себе — кофе.
Она сидит напротив меня, медленно жует, посасывает сок из стакана. Я пожираю
ее глазами, страсть моя достигает предела. Наступают вечерние сумерки, а я,
как дикий зверь, смотрю на свою жертву, на ее белые руки, на ее лицо. Так
больше молчать невозможно. Но что сказать?
— Ты уже сделала уроки?
— Еще нет.
Тишина. Я спрашиваю ее об отце. И снова тот же рассказ. Исчез несколько лет
тому назад. Ничего о нем не известно. Я спрашиваю ее о Дафи, что думают о
ней в классе. И она с любовью, почти с преклонением начинает говорить о
Дафи. Смелая девчонка, очень смелая, самая смелая. Всем говорит правду в
лицо, даже учителям, не боится.
Она говорит медленно, какая-то неразвитость, почти глупость чувствуется в ее
манере выражаться. Какая-то смутная ненормальность, невозможно определить, в
чем именно. И она принесет мне спасение?
Вечерние сумерки. Мы сидим у шаткого железного стола в дорожном буфете,
вернее, в грязной продуктовой лавке захолустного поселка.
— О тебе не будут беспокоиться?
— Нет.
— Может, позвонишь маме? Скажи, что вернешься поздно.
— Нет, ей все равно.
— Все-таки позвони.
Она не двигается с места. Такой покинутостью веет от нее.
Я встал и позвонил домой. Дафи подняла трубку. Аси не было дома. Я сказал
Дафи, что задержусь, что поехал в Тель-Авив.
— Ты опять ищешь его?
— Нет, другое...
— Когда вернешься?
— Вернусь. Какая разница — когда. Что ты делаешь сейчас?
— Ничего. Я ждала Тали, но она не пришла.
— Скоро придет...
— Не задерживайся долго, папа.
Умоляет как ребенок, совсем не похоже на нее.
Уже темно. Стало прохладнее. Я заплатил, и мы поехали. Куда ехать — не знаю,
кружусь в темноте. Все еще думаю, не повернуть ли, не поехать ли домой, но я
в плену у чего-то, что сильнее меня. Место кажется мне знакомым. Я проехал
еще несколько километров по узкой дороге. Издали узнал дом престарелых,
больницу, где лежала старуха. Объехал вокруг дома и остановился в некотором
отдалении от него. Оставил девочку в машине, а сам зашел в дом. Спросил
заведующую. Мне сказали, что она, возможно, еще здесь. Я нашел ее на пороге
кабинета. Закрывает дверь. Она сразу же узнала меня, лицо ее просияло, она
чуть не бросилась ко мне навстречу.
— Вы слышали, какое чудо совершилось?
— Конечно.
Она так сокрушалась, что я тогда отказался назвать себя, не оставил адреса.
Хотела сама сообщить мне эту весть. Через несколько дней после моего
посещения.
— Я знаю.
— А как она чувствует себя? У меня не было времени поинтересоваться ею.
— Все в порядке.
Она начала рассказывать мне, что сделала на мое пожертвование. Думала-думала
и в конце концов решила купить несколько картин молодого многообещающего
израильского художника. Она повела меня по комнатам посмотреть на
развешанные там картины, выражает надежду, что они мне понравятся, хотя я —
помню ли я это — дал ей полную свободу распоряжаться этими деньгами.
— Разумеется.
Я иду усталый, измученный, рассеянно смотрю на сюрреалистические картины
фиолетового цвета, слушаю и не слушаю ее объяснения. Наконец она замолкает.
Я прошу у нее комнату на ночь или на короткое время, чтобы отдохнуть. Я
работаю здесь, недалеко.
Просьба кажется ей несколько странной, но как можно отказать мне? Она
предупредит сторожа-араба. Все будет в порядке. Мне приготовят также и ужин.
— В этом нет необходимости...
Я провожаю ее до машины. Она пожимает мне руку. У нее лишь одна просьба —
чтобы я назвал свое имя.
— Никогда... — улыбаюсь я. — Я и в будущем собираюсь
жертвовать вам деньги.
Она рассмеялась взволнованно, снова пожимает мне руку.
Я возвращаюсь к машине и вижу, что Тали исчезла. Начинаю искать вокруг.
Через несколько минут замечаю, как она появляется из-за каменной ограды,
медленно возвращается.
Мы ждем в машине, когда дом престарелых немного затихнет, ужин закончится,
огни погаснут. Моя голова лежит на руле, потная, липкая. Снаружи дует
прохладный ветер. Она тихо сидит рядом со мной, не двигается. До нее ничего
не дошло. Сидим так, наверно, с час. Потом выходим. Сторож-араб открывает
дверь, даже не смотрит на Тали, ведет нас по длинным коридорам мимо палат,
освещенных слабым светом. Старики дремлют после ужина, некоторые медлительно
бродят в своих полосатых халатах, словно доисторические животные.
Девочка дрожит...
Наконец что-то доходит до нее.
Он привел нас в небольшую комнату, операционную или процедурную. Посреди
стояла большая металлическая кровать с подъемником, а около нее бутыль с
кислородом, какие-то врачебные инструменты. Сбоку была раковина. Он даже не
спросил, нужна ли нам еще одна кровать. Я сунул ему в руку десять лир, но он
отказался взять их.
Она стояла в сторонке, как попавшийся в ловушку зверек, испуганная, без
движения. Но я уже не мог отступить, только не сейчас, я был одержим одной
лишь мыслью. Я подошел к ней, прижал к себе, она вдруг попыталась
сопротивляться.
Я поднял ее, она была совсем легкой, из волос посыпался морской песок. Я
поцеловал ее лицо, сначала осторожно, нежно, боясь жажды насилия, все
растущей во мне, положил ее на кровать. Какой-то голос уговаривал меня
остановиться. Но я не мог. Зашел слишком далеко. Снимаю с нее сандалии и
вижу ее грязные ступни. Подхожу к раковине, смачиваю полотенце и обтираю ей
ноги, вытираю лицо. Потом раздеваю, ложусь на ее голое маленькое тело. А она
не понимает, начинает плакать. Но я целую ее, пока она не замолкает. Беру
ее. Она начинает понимать, обвивает руками мою шею, закрывает глаза, целует
меня медленным поцелуем.
И вот я лежу рядом с ней. Молчу. Начинаю слышать окружающий меня мир, голоса
стариков в ближних палатах. Кто-то молится, читает псалмы. Смеется старуха.
Кто-то вздыхает, почти плачет. Она уже уснула.
Через некоторое время я разбудил ее. Одел еще сонную, закутал в одеяло и
понес на руках, словно больную. Сторож открыл мне ворота. Я положил ее на
заднее сиденье. Около полуночи мы уже подъезжали к ее дому.
Можно ли будет скрыть все это? Я хочу сказать ей, чтобы она никому ничего не
говорила, но не могу. Будь что будет. Я смотрю, как она исчезает за дверью.
Маленькая машина медленно проезжает мимо меня. Я слежу за ней взглядом, как
обычно в последние месяцы. Может быть, это он. Вот и я превратился в
любовника. Любовник, который ищет любовника.
Не могу вспомнить начало, мы все втроем в другой стране, что-то восточное,
азиатское, около Афганистана, не представляю, откуда я взяла, что это рядом
с Афганистаном. Такая жаркая страна, но не пустыня, страна континентальная,
удаленная от моря на несколько тысяч километров. Вокруг поля, низкая
пшеница, желтовато-зеленоватая, с короткими полными колосьями. Что мы делали
там — неизвестно. Мы приехали не как туристы, а просто побыть недолго, у
Адама была там работа, но он, в сущности, еще не приступал к ней, все время
крутился дома. Нас одолевали заботы.
Все мы были угнетены. Дафи забеременела. Она бродила по полям, и в нее
проникло семя, совсем без вмешательства кого-либо. Это семя, в сущности,
было не человеческим семенем, а пшеничным зерном. Она сидела среди колосьев,
и семя проникло в нее, что-то в этом роде, что-то неясное, пугающее... Ясно
лишь, что она беременна. У нас уже получены результаты анализа. И сейчас она
сидит в соломенном кресле передо мной, маленькая, бледная, а я — в отчаянии.
Попробуй догадайся, понимает ли сама Дафи, что с ней. Но я наблюдаю за ней
непрерывно и замечаю, что у нее уже появился небольшой живот. Странно,
беременность ведь началась недавно, срок совсем маленький, но нам объяснили,
что это особая, детская беременность, такая ускоренная, и это уже не впервые
случается с приехавшими сюда иностранцами.
Адам заходит в комнату в сопровождении врача. Темнокожий человек, не негр,
но очень темный, с пучковатой маленькой бородкой. Он пришел за Дафи, так как
следовало действовать немедленно, сделать Дафи операцию, аборт, не совсем
аборт, а вроде того: из ее живота должны что-то вытащить, а потом отдать нам
— такую полевую мышку, что-то ужасное. Кошмар. Адам уже обо всем
договорился, не спросив меня.
Этот человек, врач, черт его знает кто, подошел к Дафи, взял ее за руку, и
она послушно встала, очень подавленная. А я думала, что сойду с ума. Хотела
наброситься на Адама за то, что он подчинился этому врачу, отвела его в
сторону и стала умолять немедленно вернуться на родину, пойти с ней к нашим
врачам. А Адам слушает, но не соглашается со мной. Врач ведет Дафи к двери,
останавливается у порога. Я быстро говорю Адаму, а врач прислушивается,
словно понимает иврит, Адам отрицательно качает головой:
Нет, только они
умеют это делать, они спасут мышку
. Я вся покрываюсь потом, просто дрожу,
набрасываюсь на него:
Мышку?!
Дафи вырывается из рук врача, бежит ко мне,
кричит, вцепляется в меня, мы с ней раскачиваемся в обнимку...
Дафи с силой трясет меня, залезает прямо в кровать, зажигает свет, тянет за
пижаму как бешеная.
— Мама, папа, Шварци звонит.
Свет слепит глаза, Дафи, вся взлохмаченная, ужасно взволнована.
— Шварци звонит, у него автомобильная авария.
Полпервого ночи...
Ася тоже начинает медленно просыпаться, садится в кровати, глаза еще
закрыты.
Телефон звонил, а мы не слышали. С тех пор как я перестал буксировать по
ночам машины, я снова поставил телефон в рабочую комнату. Только Дафи
услышала звонок, она все еще бодрствует по ночам. Сначала она думала, что
это кто-то ошибся номером, и не подошла к телефону, но звонок не умолкал.
Она подняла трубку и не поверила своим ушам, подумала, что у нее
галлюцинации, услышав слащавый и манерный голос ненавистного ей директора,
ее жестокого преследователя.
— Дафна? Это ты? Ты не спишь? Будь добра, попроси, пожалуйста, папу. У
меня к нему дело.
Она передразнивает его... Я подхожу к телефону.
Он шепчет взволнованным голосом, иногда раздается странный смешок, даже в
такой поздний час он не оставляет свой высокопарный иврит.
Тысяча извинений, с ним случилось несчастье, его машина врезалась в дерево,
ха, ха, весь передок смят и искорежен. Он на дороге из Иерусалима, около
международного аэропорта, ему тоже досталось, шишка и царапины на лице,
евреи из мошава Врадим, чудесные люди, подобрали его, перевязали, дали
попить. Но он хочет отвести машину в Хайфу, в мой гараж. Возможно ли это? Не
соизволю ли я принять несчастную машину, он доверяет только мне. Дорогой
Адам, у меня нет другого гаража, кроме твоего... ха... ха... Ну что ж...
Он забыл адрес, просто-напросто адрес выпал из его памяти, говорит он
шепотом, будто боится разбудить кого-то.
Я молчу.
— Адам?
— Кто отбуксирует вас?
— Тягач еще не пришел.
— Подождите, я приеду за вами.
— Ночью... в такую даль... я не это имел в виду, — но в его голосе
чувствуется радость.
— Где вы находитесь?
Нет, ехать не надо, заупрямился он вдруг, он вообще сомневался — звонить ли,
ему очень жаль, что разбудил девочку...
Но я стою на своем. Судьба Дафи в его руках. На этих днях он должен решить,
исключат ее из школы или нет. Отбуксирую его машину, починю ее, денег не
возьму, в течение нескольких дней он будет в моей власти. Но он вдруг начал
крутить, заупрямился. Ни за что не хочет утруждать меня. Он уже
раскаивается, что позвонил. Кроме того, здесь нужен особый тягач.
Его машина, если говорить правду, совершенно разбита...
— Ничего... Скажите мне, господин Шварц, точное местонахождение машины.
Я не допущу, чтобы кто-нибудь другой отбуксировал вас... Кроме того, с вас
сдерут высокую плату... У вас есть лишние деньги?..
Он испугался.
— Адам, дорогой мой, что поделаешь. Ведь и вам придется заплатить... Я
ни за что не соглашусь, чтобы вы утруждали себя даром, да и вообще, какое
значение имеют деньги... главное, что я жив...
— Не будем терять время...
Наконец он сообщает мне, где находится, объясняет и снова ломается, будто
делает мне одолжение.
Я звоню Наиму. Старуха сразу же отвечает, словно ждала телефонного звонка.
Голос у нее ясный. Она тоже не спит. Бодрость этой дочери прошлого века
каждый раз поражает меня заново.
— Что-нибудь случилось?
— Нет... надо разбудить Наима. Я сейчас за ним заеду, нужно
отбуксировать машину.
— А я подумала, ты перестал работать по ночам.
— На этот раз случилась авария у моего друга.
— Сварить тебе кофе?
— Нет, не надо. Я тороплюсь.
Тем временем встала Ася, сварила кофе. Дафи стоит около нее на кухне, ей
надо знать все подробности. Она разочарована, что он отделался царапинами и
шишками. Хорошо бы вообще погиб, этот гад...
Мы даже не заставляем ее замолчать, до того устали.
— Из-за него ехать до Лода? Для чего тебе это? — удивляется Ася.
— Для Дафи... чтобы хорошенько подумал, прежде чем исключать ее.
— Ничего не поможет... я знаю его... церемониться не будет... да она и
заслужила...
Дафи слушает молча, молча жует кусок хлеба, волосы закрывают ее надутое
лицо. В последнее время она и правда стала какая-то дикая.
— Жаль, что его не убило, — снова шепчет она.
— Хватит!
У Аси, которая крутилась на кухне в старой ночной рубашке, лопнуло терпение.
Я вдруг вспомнил свой сон.
— Он разбудил меня, когда мне снилось что-то. Ася смотрит на меня.
— Что ты видел?
— Не помню...
Но когда я мчался вниз по склону, заглушив мотор, я вспомнил сон,
почувствовал его запах. Я в большом зале, какое-то собрание. Там вертится
много людей, и среди них — Габриэль, голова обрита, бледный. Я сержусь на
него, говорю с ним строго, он поворачивается и уходит...
Тонкая
...Закладка в соц.сетях
