Жанр: Любовные романы
Руби
...моей виной.
— Мне очень жаль. Мне хотелось бы найти какой-нибудь способ, чтобы
изменить все, — проговорила я.
— Сходи опять к своей королеве вуду, — огрызнулась она и
отвернулась от меня. Я постояла немного, а потом поспешила присоединиться к
папе и Дафне.
Похоронная процессия была огромной. Присутствовали многие школьники. Друзья
Бо и Мартина по бейсбольной команде несли гроб. Меня преследовало ужасное
ощущение тошноты, и я была рада, когда Дафна взяла меня за руку и увела
прочь.
Весь тот день и несколько последующих шел дождь. Мне казалось, что мрак
никогда не уйдет из наших сердец и из нашей жизни, но однажды утром я
проснулась от солнечного света и, придя в школу, заметила, что облако печали
уплыло прочь. Каждый вернулся к своим обычным делам. Клодин определенно
подхватила лидерство, принадлежавшее раньше Жизель, но мне это было
безразлично — ведь я проводила не так уж много времени с друзьями моей
сестры. Меня интересовали только занятия и возможность проводить свободное
время с Бо.
Наконец наступил день, когда можно было перевезти Жизель домой. Ее уже
перевели на терапевтическое лечение, но, как сказала Дафна, сестра все еще
не хотела помогать врачам в их попытках улучшить ее состояние. Папа нанял
частную медсестру, миссис Уоррен, которая работала прежде в госпиталях
ветеранов и потому хорошо могла управляться с парализованными пациентами.
Это была женщина лет около пятидесяти, высокая, с короткими темно-
каштановыми волосами и твердыми, почти мужскими чертами лица. Я знала, что у
нее сильные руки, потому что видела, как выступают на них вены, когда она
приподнимала Жизель, чтобы поудобнее устроить ее. Она сохранила некоторые
военные манеры и имела обыкновение рявкать приказы прислуге и отрывисто
разговаривать с Жизель, будто та была рекрутом, а не пациентом. Я находилась
в комнате сестры, когда Жизель выразила недовольство, но миссис Уоррен была
не из тех, кто стерпит такое.
— Время себя жалеть прошло, — заявила она. — Теперь пора
приложить усилия, чтобы стать по возможности более самостоятельной. И ты не
думай бездельничать в этом кресле, выброси подобные мысли из головы. Прежде
чем я закончу занятия с тобой, ты научишься почти полностью себя
обслуживать, так и будет. Понятно?
Жизель на какое-то время уставилась на нее, а затем обернулась ко мне.
— Руби, передай мне мое зеркальце, — проговорила она. — Я
хочу уложить волосы. Уверена, ребята придут навестить меня, как только
узнают, что я дома.
— Возьми его сама, — рявкнула миссис Уоррен. — Просто подкати
кресло и возьми.
— Руби подаст мне его, — возразила Жизель. — Правда,
Руби? — Она уставилась на меня стальными глазами.
Я пошла за зеркальцем.
— Ты этим не помогаешь сестре, — предупредила меня миссис Уоррен.
— Я знаю, — ответила я. Но тем не менее подала Жизель зеркальце.
— Она превратит всех вас в своих рабов. Предупреждаю.
— Руби не имеет ничего против того, чтобы быть моим рабом. Мы сестры,
ведь так, Руби? — проговорила Жизель. — Скажи ей, —
распорядилась она.
— Я не возражаю, — повторила я за сестрой.
— Зато я возражаю. Теперь уйди отсюда, пока я буду заниматься с
Жизель, — рявкнула медсестра на меня.
— Я сама скажу Руби, когда уходить, а когда нет, — огрызнулась
Жизель. — Руби, останься.
— Но, Жизель, если миссис Уоррен считает, что мне лучше уйти, я пойду.
Жизель сложила руки и поглядывала на меня сощуренными глазами.
— Не смей двигаться с места, — приказала она.
— Послушайте... — начала миссис Уоррен.
— Прекрасно, — перебила ее Жизель, улыбаясь. — Теперь можешь
идти, Руби. И, пожалуйста, позвони Бо и скажи, что я жду его через час.
— Скажи — через два часа, — посоветовала миссис Уоррен. Я кивнула
и вышла.
В этом смысле я была согласна с Дафной — жизнь с Жизель-инвалидом стала
значительно более сложной и беспокойной. Несчастный случай, ее ужасные
увечья и их последствия никак не изменили мою сестру. Совершенно как и
раньше, она полагала, что ей дозволено все, и теперь даже больше, чем
раньше. Я поняла, что ни в коем случае не должна была открывать ей душу. Она
просто воспользовалась моим откровением, чтобы сделать меня своим рабом.
Если у меня и были надежды, что нынешнее ее состояние отразится на ее
отношении к молодым людям, то мне пришлось с ними распроститься, как только
я увидела, как она реагировала на появление Бо и нескольких его приятелей.
Как какая-то повелительница, слишком божественная, чтобы позволить своим
ногам касаться земли, она настаивала, чтобы Бо переносил ее из комнаты в
комнату, с места на место, а не возил в кресле. Она собрала вокруг себя
молодых людей и попросила Тэда Ламберта массировать ей ноги, пока жаловалась
на миссис Уоррен и ужасные мучения, через которые должна пройти по нашей
милости.
— Клянусь, — заявила она, — если вы, мальчики, не будете
посещать меня ежедневно, я просто по-настоящему сойду с ума. Так как?
Обещаете? — спросила она, хлопая ресницами.
Конечно, они обещали. Пока они были рядом с ней, ей особенно нравилось
отдавать мне приказания одно за другим — то подать ей стакан воды, то
подложить подушку под спину. И при этом она обращалась ко мне так резко,
будто я действительно была ее рабом.
После, когда Бо отнес ее обратно наверх, в ее комнату, и каждому отдельно
она пожелала спокойной ночи поцелуем, у Бо и у меня появилась возможность
побыть вдвоем.
— Я вижу, что особенно трудно придется именно тебе, — проговорил
Бо.
— Неважно.
— Она не заслуживает тебя, — тихо сказал он и наклонился, чтобы
поцеловать меня, желая спокойной ночи.
Как раз в этот момент мы услышали приближающиеся к нам по коридору цокающие
шаги Дафны. Мачеха выступила из темноты, но ее яростные глаза все еще были
спрятаны тенью. Она остановилась в нескольких футах от нас, сложила руки под
грудью и злобно уставилась на Бо и на меня.
— Я хочу немедленно поговорить с тобой, Руби, — заявила
она. — Бо, тебе лучше уйти.
— Уйти?
— Немедленно. — Ее голос щелкал, как пастуший кнут.
— Что-нибудь случилось? — тихо спросил он.
— Я поговорю об этом с твоими родителями, — сказала она. Бо
посмотрел на меня, а затем быстро вышел к ожидающим его приятелям.
— Что случилось? — спросила я Дафну.
— Следуй за мной, — приказала она, развернулась и зашагала обратно
по коридору. Я потащилась за ней, мое сердце колотилось от предчувствия.
Дафна задержалась у дверей студии и повернулась ко мне.
— Если бы Бо не оставил Жизель ради тебя, она бы никогда не оказалась в
той машине с Мартином, — заявила она. — С чего это он вдруг
оставил образованную молодую креолку ради необученной кайенки? Я думала об
этом. И вчера вечером меня осенило. Это было как божественное озарение. И
точно — мои подозрения подтвердились. — Дафна распахнула дверь
студии. — Входи.
— Почему я должна это делать? — спросила я, но все-таки вошла.
Дафна злобно смотрела на меня минуту-другую, а потом прошла следом за мной в
студию и направилась прямо к моему мольберту. Там она отбросила несколько
моих последних рисунков, пока не дошла до эскиза обнаженного Бо. У меня
перехватило дыхание.
— Этот рисунок слишком хорош, чтобы он мог быть сделан только на основе
твоего испорченного воображения, — заявила Дафна. — Не так ли? Не
лги, — быстро добавила она.
Я глубоко вздохнула.
— Я никогда не лгала тебе, Дафна, — проговорила я, — и не
солгу сейчас.
— Он позировал?
— Да, — призналась я. Мачеха кивнула. — Но...
— Убирайся отсюда. И чтобы ноги твоей не было в этой студии. Дверь
будет закрыта на ключ всегда, я об этом позабочусь. Иди.
Я повернулась и поспешила прочь. Кто был настоящим страдальцем в этом доме,
Жизель или я?
Глава 20
Птица в золоченой клетке С тех пор как произошла эта ужасная автомобильная катастрофа, папа стал
совершенно безразличным к окружающему его миру, как человек, потерявший
желание жить. Плечи его опустились, на лицо легла тень, глаза потускнели. Он
мало ел, становился все бледнее и бледнее, меньше заботился о своем внешнем
виде и чаще сидел в комнате дяди Жана.
Дафна, как всегда, была критична и резка. Вместо того чтобы проявить к мужу
сострадание, понять его, она жаловалась на свои новые заботы и утверждала,
что он только прибавляет ей проблем. Меньше всего она думала о нем самом и о
его страданиях.
Поэтому меня не удивило, что она немедленно кинулась ему сообщить о том, что
обнаружила в художественной студии его дочери и что это означало. Мне было
больше жаль его, чем себя, потому что я знала, как это подействует на его и
без того травмированную психику. Измученный тем, что считал божественным
возмездием за какие-то прошлые грехи, он воспринял разоблачения Дафны как
осужденный, услышавший, что его последнее прошение о помиловании отклонено.
Он не возражал против ее решения закрыть художественную студию и прекратить
мои частные уроки, не высказал ни слова протеста, когда она приговорила меня
фактически к домашнему аресту.
Само собой разумеется, я не должна была видеться и разговаривать с Бо, мне
запрещалось пользоваться телефоном. Каждый день я должна была возвращаться
домой сразу же после школьных занятий и либо помогать миссис Уоррен
обслуживать Жизель, либо делать домашнее задание. Чтобы укрепить свою
жесткую власть надо мной и папой, Дафна призвала меня в кабинет и устроила
мне перекрестный допрос в его присутствии, только чтобы доказать ему, что,
вне всякого сомнения, я оказалась именно такой плохой, как она и
предсказывала.
— Ты вела себя как маленькая распутница, — заявила она, —
даже свои художественные способности использовала ради свободных сексуальных
отношений. И это в моем доме!
И самое страшное то, что ты развратила сына одной из наиболее
высокоуважаемых креольских семей в Новом Орлеане. Они вне себя от горя по
этому поводу.
— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — спросила она как какой-
нибудь судья в верховном суде.
Я подняла глаза и взглянула на папу, он сидел со сложенными на коленях
руками и остекленевшим взглядом. Он находился в таком состоянии, что мне не
было смысла говорить что-либо. Я не думала, что он услышит или поймет хоть
слово из того, что я скажу, а Дафна наверняка принизит и уничтожит все
аргументы в мое оправдание. Я покачала головой и снова опустила глаза.
— Тогда отправляйся в свою комнату и непременно точно выполняй то, что
я тебе сказала, — распорядилась Дафна, и я ушла.
Бо был тоже наказан. Его родители отобрали у него автомобиль и запретили
месяц бывать в обществе. Когда я встретила его в школе, он выглядел
сломленным и подавленным. Его друзья узнали, что у него неприятности, но
подробности им не были известны.
— Прости, — сказал Бо. — Это я виноват. И тебя и себя сунул в
кипящий котел.
— Я сделала то, что хотела сделать, Бо, и мы ведь нравимся друг другу,
ведь так?
— Да. Но я мало что могу сделать теперь. По крайней мере, пока все не
успокоится, если успокоится вообще. Я никогда не видел отца до такой степени
взбешенным, Дафна действительно растравила его. И, естественно, главную вину
она возложила на тебя... — проговорил он и поспешно добавил: —
Несправедливо. Но мой отец тоже думает, что ты ужасная соблазнительница. Он
назвал тебя femme fatale, что бы это ни значило. — Бо нервно
огляделся. — Если он только узнает, что я разговаривал с тобой...
— Я понимаю, — печально сказала я и описала ему мои наказания. Бо
вновь извинился и поспешил прочь.
Жизель была просто в восторге. Когда я увиделась с ней после того, как Дафна
рассказала ей подробности, она была в прекрасном настроении — жизнерадостна
и восторженна. Даже миссис Уоррен заявила, что Жизель была бодрой и
энергичной и выполняла без жалоб все процедуры.
— Я попросила маму показать мне этот рисунок, но она сказала, что уже
уничтожила его. Садись вот здесь и рассказывай все подробности, —
приказала она. — Как ты ухитрилась уговорить его снять одежду? В каком
положении он позировал? Ты что, нарисовала... все?
— Я не желаю говорить об этом, Жизель, — отрезала я.
— О нет, желаешь, — воскликнула она. — Я застряла здесь,
целыми днями делаю эти идиотские упражнения с ворчливой медсестрой или
корплю над домашними заданиями, а ты тем временем прекрасненько
развлекаешься на свободе. Ты обязана рассказать мне все. Когда это
случилось? Недавно? А после того, как ты его нарисовала? Что, тоже сняла
одежду? Отвечай! — взвизгнула она.
Как бы мне хотелось присесть и на самом деле поговорить с ней. Как мне
хотелось, чтобы у меня была сестра, которой я могла бы открыть все, сестра,
которая дала бы мне добрый совет, проявила бы сочувствие и заботу. Но Жизель
хотела только насладиться и смаковать мои трудности и страдания.
— Я не могу говорить об этом, — упорствовала я и отвернулась.
— Лучше делай то, что тебе говорят, — завизжала она мне
вслед. — Ну! А то расскажу родителям о королеве вуду. Руби! Руби,
сейчас же вернись.
Я знала, что она выполнит свою угрозу, и это в дополнение ко всему
остальному наверняка вгонит бедного отца в такую депрессию, из которой он
никогда не выберется. Попавшая в ловушку, прикованная цепью моего
собственного честного признания Жизель, я возвратилась и позволила ей
высасывать из меня подробности.
— Я так и знала, — заявила она, довольно улыбаясь. — Я знала,
что в один прекрасный день он соблазнит тебя.
— Он не соблазнил меня. Мы нравимся друг другу, — настаивала я, но
Жизель просто рассмеялась.
— Бо Андрису нравится только Бо Андрис. Ты просто дурочка, глупая
маленькая кайенская недотепа, — заявила она и опять улыбнулась. —
Иди принеси мне судно, мне нужно пописать.
— Возьми сама, — возразила я и вскочила со стула.
— Руби!
Я не остановилась. Я выбежала из ее комнаты, влетела в свою, плюхнулась на
кровать и зарылась лицом в подушку.
Неужели дедушка Джек и Бастер
обращались бы со мной хуже?
— раздумывала я.
Через несколько часов я удивилась, услышав стук в мою дверь. Я повернулась,
вытерла слезы и крикнула:
— Входите!
Я ожидала, что это будет папа, но пришла Дафна. Она стояла, сложив на груди
руки, но на сей раз не выглядела рассерженной.
— Я думала о тебе, — сказала она довольно спокойным тоном. —
Я не переменила мнения на твой счет и насчет того, что ты вытворяла, я также
не намерена смягчать наказания, но решила дать тебе возможность раскаяться в
порочных привычках и уладить отношения с отцом. Тебя это интересует?
— Да, — ответила я и затаила дыхание. — Что мне нужно делать?
— В эту субботу день рождения твоего дяди Жана. При нормальных
обстоятельствах Пьер поехал бы навестить его, но Пьер сейчас не в том
состоянии, чтобы посещать кого бы то ни было, особенно младшего брата,
страдающего умственным расстройством, — проговорила она. —
Поэтому, как обычно, тяжелые задачи ложатся на меня. Я отправляюсь в
лечебницу. И мне пришло в голову, что с твоей стороны было бы неплохо
сопровождать меня и представлять отца. Конечно, Жан не разберет, кто ты на
самом деле, но...
— О да, — воскликнула я, с трудом сдерживая возбуждение. — Во
всяком случае, я всегда хотела сделать это.
— Правда? — Некоторое время Дафна критически изучала меня. —
Тогда прекрасно. Мы отправимся рано утром в субботу. Оденься во что-нибудь
подходящее к случаю. Полагаю, ты понимаешь, что я имею в виду, —
добавила она.
— Да, мама. Спасибо.
— Да, еще одно, — сказала она, прежде чем выйти из комнаты. —
Не говори об этом Пьеру. Это только еще более расстроит его. Мы расскажем
ему, когда вернемся. Понимаешь?
— Да.
— Надеюсь, что поступаю правильно, — закончила она и вышла.
Правильно? Конечно, она поступает правильно. Наконец-то я хоть как-то помогу
отцу, сделаю его хоть чуть-чуть счастливее. Как только вернусь из лечебницы,
сразу же побегу к нему и подробно опишу каждую секунду, проведенную с Жаном.
Я направилась прямо к шкафу, чтобы решить, какой наряд Дафна сочтет
подходящим.
Когда я рассказала Жизель, что буду сопровождать Дафну в ее поездке к дяде
Жану, она очень удивилась.
— День рождения дяди? Только мама может помнить подобные вещи.
— Думаю, это очень мило, что она пригласила меня.
— А я рада, что меня она не просила об этом. Ненавижу это место. Оно
производит такое гнетущее впечатление. Все эти дефективные старики и молодые
люди нашего возраста...
Что бы ни говорила Жизель, ничто не могло испортить мне приятного
настроения.
Когда наконец наступило субботнее утро, я на несколько часов раньше
проснулась и оделась, особенно позаботившись о прическе, и возвращалась к
зеркалу много раз, чтобы убедиться, что каждая прядь лежит на нужном месте.
Я знала, какой придирчивой могла быть Дафна.
Я расстроилась, увидев, что папа не спустился к завтраку. Хотя и
предполагалось, что мы не сообщим ему, куда едем, мне хотелось, чтобы он
видел, как красиво я выгляжу.
— Где папа? — спросила я Дафну.
— Он знает, какой сегодня день, — объяснила она после того, как
оглядела меня с головы до ног. — И это вызвало у него один из наиболее
тяжелых приступов меланхолии. Уэнди попозже отнесет ему поднос с завтраком.
Мы поели и спустя некоторое время отправились в лечебницу. Большую часть
пути Дафна молчала, кроме тех случаев, когда я сама задавала ей вопросы.
— Сколько лет исполняется дяде Жану?
— Тридцать шесть, — ответила она.
— Ты знала его раньше?
— Конечно, знала, — проговорила она, и мне показалось, что я
подглядела легкую улыбку на ее губах. — Полагаю, не было в Новом
Орлеане ни одной молодой женщины нашего круга, которая бы не знала его.
— Сколько времени он находится в этой лечебнице?
— Почти пятнадцать лет.
— Что он собой представляет? Я хочу сказать, каково сейчас его
состояние? — продолжала спрашивать я. Дафна выглядела так, будто не
собиралась отвечать.
Наконец она проговорила:
— Почему бы тебе не подождать немного? Сама увидишь. Прибереги свои
вопросы для докторов и медсестер, — добавила она. Этот ответ показался
мне странным.
Лечебница находилась на расстоянии добрых двадцати миль от города. Она
стояла в стороне от шоссе, и к ней вела длинная подъездная дорога. Здание
было расположено на красивом участке, где раскидистые плакучие ивы обрамляли
парк с декоративными каменными горками и фонтанами, были там проложены И
маленькие дорожки, на которых стояли затейливые деревянные скамейки. Когда
мы подъехали, я увидела несколько стариков в сопровождении прислуги.
После того как Дафна поставила машину на стоянку и выключила мотор, она
повернулась ко мне.
— Когда мы войдем туда, я не хочу, чтобы ты с кем-либо разговаривала
или задавала всякие вопросы. Это заведение для больных людей, а не средняя
школа. Просто следуй за мной и жди. Делай то, что тебе скажут. Ясно? —
спросила Дафна.
— Да, — ответила я. Что-то в ее голосе и во внешности заставило
мое сердце пуститься вскачь. Четырехэтажное серое оштукатуренное здание
теперь зловеще возвышалось над нами, отбрасывая длинную темную тень на нас и
нашу машину. Когда мы приблизились к парадному входу, я увидела, что окна
зарешечены, а на многих опущены шторы.
От шоссе и даже с подъездной дороги здание выглядело очень привлекательным и
славным, но теперь, вблизи, оно заявляло о своем истинном назначении и
напоминало посетителям, что люди живут здесь, в этой лечебнице, именно
потому, что неспособны нормально жить в свободном мире. Решетки на окнах
свидетельствовали о том, что некоторые из них могут быть даже опасными для
окружающих. Я проглотила комок в горле и последовала за Дафной в парадную
дверь. Дафна шагала с высоко поднятой головой, с обычной своей царственной
осанкой. Каблуки цокали по мраморному отполированному полу, звук разносился
по безукоризненно чистому вестибюлю. Прямо перед нами, отгороженная
стеклянной перегородкой, сидела женщина в белой униформе и писала что-то на
карточках. Когда мы подошли, она подняла глаза.
— Мое имя Дафна Дюма, — заявила моя мачеха уверенным тоном. —
Я пришла на прием к доктору Черилу.
— Я сообщу ему о вас, мадам Дюма, — отозвалась регистраторша и
немедленно подняла трубку телефона. — Присядьте, если вам
угодно, — добавила она, кивнув на скамьи с мягкими сиденьями. Дафна
обернулась и жестом приказала мне сесть. Я поспешно выполнила ее приказание
и сложила руки на коленях, поглядывая вокруг. Стены были голыми — ни единой
картины, ни часов — ничего.
— Доктор Черил сейчас вас примет, мадам, — сказала регистраторша.
— Руби, — позвала Дафна. Я поднялась и направилась за ней к
боковой двери. Регистраторша сообщила звонком о том, что мы идем. Мы вошли в
следующий коридор.
— Прямо вот сюда, — указала наша провожатая и провела нас по
коридору к нескольким кабинетам. На первой двери справа висела табличка:
Доктор Эдвард Черил, главный администратор
. Регистраторша открыла дверь, и
мы вошли в кабинет.
Это была большая комната, на окнах решетки отсутствовали. Шторы были опущены
только наполовину. Справа стоял длинный, обитый светло-коричневой кожей
диван, а слева — канапе такого же цвета. Стены были заставлены книжными
шкафами. Тут и там висели картины в импрессионистском стиле, в основном
сцены деревенской жизни. Одна из картин — поля на протоке — заинтересовала
меня.
На стене за своим рабочим столом доктор Черил вывесил все свои дипломы и
свидетельства. Сам он был одет в медицинский халат. Только мы вошли, доктор
немедленно поднялся, чтобы поприветствовать Дафну. Это был мужчина не старше
пятидесяти — пятидесяти пяти лет с густыми темно-каштановыми волосами,
небольшими карими глазками, маленьким носом и тонкими губами. Подбородок был
таким кругленьким, что казалось, будто он вообще отсутствовал на лице. При
росте немногим меньше шести футов мужчина был стройного телосложения, а его
руки были немного длинноваты. Улыбка доктора казалась скупой и осторожной,
как улыбка беззащитного ребенка. Странно было бы так думать, но он явно
нервничал в присутствии Дафны.
— Мое почтение, мадам Дюма, — поприветствовал он ее и протянул
руку. При этом рукав его халата соскользнул почти до локтя. Дафна быстро
прикоснулась к его пальцам, будто ей было неприятно дотрагиваться до него
или она боялась чем-то заразиться. Затем она кивнула и села в кожаное кресло
перед столом доктора. Я осталась стоять позади нее.
Внимание доктора Черила сразу же переключилось на меня. Его сосредоточенный
взгляд меня смутил. Наконец, после, казалось, бесконечной паузы, он одарил
меня улыбкой, но такой же осторожной, как и прежде.
— А, это та самая молодая особа? — спросил он, выходя из-за стола.
— Да. Руби, — отозвалась Дафна, усмехаясь, как будто мое имя было
самой смехотворной вещью, какую она когда-либо слышала. Доктор кивнул, но
продолжал изучать меня. Помня распоряжение Дафны, я ничего не говорила, пока
он не обратился непосредственно ко мне.
— Как вы сегодня себя чувствуете, мадемуазель Руби?
— Прекрасно.
Он кивнул и повернулся к Дафне.
—&n
...Закладка в соц.сетях
