Жанр: Любовные романы
Ночные тайны королев
...агал, что она часто жалуется на него царю.
Однако же Алексей исправно выполнял свой супружеский долг, и у него родился сын,
маленький Петр.
Итак, в России теперь были два возможных претендента на престол, два тезки - сын царя
Петр Петрович и сын Алексея Петр Алексеевич. И государь решил навсегда удалить старшего
сына от трона. В 1715 году, после смерти царевны Шарлотты, Петр передал Алексею большое
письмо, в котором указывал на его полную и вопиющую неспособность к делам и требовал
либо исправиться, либо отказаться от надежды когда-нибудь сделаться царем.
Получив послание отца, Алексей пришел в отчаяние. Он поспешно собрал своих
постоянных советников: Лопухиных, Вяземского и офицера Кикина (последний был поистине
злым гением Алексея, потому что давал ему самые что ни на есть дурные советы).
- Отец не пощадит меня, - сказал царевич. - Что же предпринять?
И ему посоветовали отречься от престола, но лишь для вида, а потом действовать по
обстоятельствам.
Царевич написал Петру короткое почтительное письмо:
"Государь и отец!
Ваш сын действительно чувствует себя неспособным управлять государством и просит
своего царя лишить его престола и завещать его второму сыну, родившемуся от царицы
Екатерины. Сын ваш. для себя просит только, как единственную милость, назначить ему
пенсию для существования".
Царь рассердился. Он сам никогда не сдавался без борьбы, и покорность сына не могла
прийтись ему по вкусу. К тому же она показалась царю подозрительной. И он написал сыну
второе письмо.
"Ты в твоем ответе говоришь только о наследстве и не отвечаешь на то, что меня всего
более занимает, - о твоей неспособности, о твоем равнодушии к общему благу...
Все знают, что ты ненавидишь мое дело, что ты после меня разрушишь все, что я сделал
для моего народа. Невозможно, чтобы ты оставался негодным, ни рыбой ни мясом. Переменись,
покажись моим достойным наследником или будь монахом; иначе дух мой не успокоится,
особенно теперь, когда мое здоровье слабо. Дай ответ письменно или словесно. Если не
послушаешься, то я с тобой поступлю, как с простым преступником".
- Клобук к голове не гвоздем прибит, - сказал Кикин. - Ты, царевич, законный
наследник, таким и останешься. Пробьет еще твой час! - И Алексей короткой запиской
известил отца о своем намерении уйти в монастырь.
Петр как раз в это время собирался в Мекленбург. Он пришел к сыну в крайнем
раздражении и сказал:
- Не торопись. Ты еще молод, ты можешь вернуться на верный путь. Подумай, я буду
ждать шесть месяцев.
Как только отец уехал из Петербурга, Алексей, который давно уже намеревался спастись
от царя где-нибудь за границей, приказал верному Кикину провести переговоры с австрийским
императором. Когда миновали отпущенные отцом полгода, царевич отправился к Меншикову,
взял у него паспорт и деньги - якобы для поездки в Мекленбург, К государю, захватил с собой
любовницу, крепостную девку Ефросинью, и поехал в Вену.
Император Карл VI, женатый на сестре Шарлотты, попал в крайне неудобное положение.
С одной стороны, ему не хотелось обижать отказом наследника российского престола,
просившего заступничества; с другой - он опасался гнева царя Петра. Карл размышлял - а на
время укрыл беглеца в Неаполе. Там-то и разыскал его Петр Андреевич Толстой, отправленный
царем по следам потерявшегося на просторах Европы сына. Льстивый и лукавый царедворец
убедил Алексея добровольно вернуться в Россию.
Алексей прилюдно, в церкви, отрекся от всяких прав на престол и был прощен отцом -
но с тем, чтобы он назвал имена своих единомышленников, всех тех, кто посоветовал ему
бежать. Алексей назвал их.
Началось следствие, давшее такие результаты, каких Петр вряд ли ожидал. Он узнал о
непримиримой вражде сына к самому себе и о том, что окружавшие царевича люди убеждали
Алексея действовать против государя. Короче говоря, царевич являлся средоточием, вокруг
которого группировались все недовольные политикой Петра и с которым они связывали свои
надежды на будущее.
Была допрошена и родная сестра царя Мария Алексеевна, видевшаяся со своим
племянником Алексеем, когда он был за границей, и всегда подозревавшаяся в сочувствии
бывшей царице Евдокии. Неизвестно, что такого страшного рассказала Мария Алексеевна, но
сразу после ее допроса в феврале 1718 года в Суздаль был отправлен царский гонец - дабы
проверить, нет ли у старицы Елены каких подозрительных бумаг.
Того, что увидел посланец в монастыре, оказалось довольно для нового витка дела,
которое приобрело совершенно скандальный характер.
Оказалось, что Елена, в миру Евдокия, жизнь вела вполне свободную, почти светскую, ни
в чем себе не отказывала и не возражала, когда священники молились за нее как за царицу
Евдокию. Разумеется, никакого заговора, имевшего целью раньше времени посадить на престол
Алексея, и в помине не было, но зато старицу Елену уличили в любовной связи с неким
офицером по фамилии Глебов.
Этот молодой капитан явился в Суздаль, чтобы набрать солдат в царево войско. Бог весть,
каким образом он оказался в девичьем монастыре, но ему на глаза попалась бывшая царица,
замерзавшая в ту лютую зиму в своей келье без шубы. Капитан сначала преподнес ей шубу,
потом получил от нее записку с благодарностью и наконец сделался ее любовником.
Во время их частых разлук Евдокия, которой было уже за сорок, писала Степану Глебову
столь же нежные письма, как когда-то Петру.
"Свет мой, как мне жить без тебя? Мой бесценный, мое сокровище, лапушка, ответь!
Приди ко мне завтра, не дай умереть от тоски... Пришли мне, мое сердечко, кафтан, который
любишь носить, кусок хлеба, от которого кусал..."
Глебов был то ли наивен, то ли крайне тщеславен и потому не только сохранил все эти
послания, но еще и сделал на каждом пометку - "письмо царицы".
Разумеется, бедолагу привезли в Москву и долго пытали, требуя, чтобы он признался в
участии в заговоре. В дело шли и кнут, и дыба, и раскаленные щипцы, и тяжкий молот для
крушения ребер. Но Глебов ни в чем не признался. Зачем ему было брать на душу грех лжи? Он
знал, что все равно обречен.
Его посадили на кол. Он умирал в тяжких муках более суток. Может быть, он бы умер
быстрее, если бы не "заботливость" царя, велевшего обрядить преступника в тулуп и шапку -
чтобы не замерз.
Евдокия, сознавшись в любви к Степану Глебову, подала прошение своему прежнему
мужу:
"Бросаюсь к вашим ногам, государь, прошу простить мне мое преступление, не дайте мне
умереть раньше времени. Позвольте мне возвратиться в монастырь, где я "Уду молиться за вас
Богу до последнего дня моей жизни.
Та, которая была ваша жена Евдокия".
Розыск кончился тем, что большую часть приятелей Алексея казнили, а прочих отправили
на каторжные работы или выслали в Сибирь после публичного наказания розгами.
Бывшая царица Евдокия заключена была в монастырь на Ладоге под надзор более строгой
игуменьи. Она умерла в 1731 году, пережив и Петра, и Екатерину I.
Царевича Алексея, против которого свидетельствовала собственная любовница
Ефросинья, обвинили в том, что он желал отцу смерти. Его жестоко пытали - не исключено,
что в присутствии самого царя, - били кнутом, давали не менее двадцати пяти ударов...
Страдалец почти не давал показаний. Он был измучен, часто лишался сознания.
Вечером двадцать четвертого июня 1718 года собрался верховный суд в составе ста
двадцати семи человек. Царевича объявили виновным в лжесвидетельстве, а также в том, что
он надеялся на восстание народа, замышлял заговор с целью погубить отечество, своего царя и
своего отца при помощи иностранного оружия. Несчастного полуживого Алексея единодушно
приговорили к смертной казни.
А еще через три дня царевич, ожидавший исполнения приговора в Петропавловской
крепости, внезапно скончался. Официально утверждалось, что от апоплексического удара.
Слухов, однако, ходило множество, и слухов самых зловещих... В народе говорили даже, что
Алексея во время допроса убил сильным ударом дубины сам царь...
Еще до того, как совершились эти печальные события, Екатерина Алексеевна обратила
свой благосклонный взор на нового придворного, камер-юнкера Виллима Монса, родного брата
небезызвестной Анны.
Ему было в то время (в 1716 году) около двадцати восьми лет. Необыкновенно
привлекательный, белозубый, затянутый в нарядный мундир, он управлял селами и деревнями,
принадлежавшими государыне; изучал отчеты и сметы приходов и расходов, поданные
игуменьями тех обителей, что находились под особым покровительством царицы, рассылал
именем государыни по всей Руси ревизоров и ведал отставкой дворцовых чиновников. Многое,
очень многое зависело от Монса, и влиятельные лица стали искать его знакомства и
покровительства.
Екатерина Алексеевна была большая охотница до всякого рода увеселений, и устраивал
их тоже Виллим. А еще он заведовал ее казной, ее драгоценностями и даже вел переговоры с
портными и портнихами о заказе новых нарядов для государыни и всего царского семейства.
Разумеется, он имел возможность видеться с Катериной едва ли не ежечасно - так
обширен был круг его обязанностей.
К началу двадцатых годов Монс безраздельно владел сердцем царицы и имел при ее дворе
огромный вес. Прислушиваясь к суждениям и стремясь исполнить все желания своего
фаворита, Катерина Алексеевна добивалась от государя того, что просил у нее Виллим.
Красавец разбогател, выстроил себе на деньги, пожалованные ему царицей, огромный
двухэтажный дом на Мойке, обзавелся замечательной конюшней; траты его были просто
фантастическими, ибо он полюбил роскошь и покупал все самого высшего качества и в
невообразимых количествах.
В 1724 году должна была состояться коронация государыни - и Монсу поручены
приготовления к величайшему торжеству его "высочайшего светила". Однако же этот год, с
наступлением которого униженно поздравляли его едва ли не все сановники России, стал для
него годом позорной смерти.
...Государь относился к "Катеньке, своему сердешненькому другу" с прежней теплотой и
нежностью. Он жаловался ей "на недужность", на то, что стареет, и она успокаивала его,
уверяя, что никакой он не старик и что она скучает в разлуке с ним. Действительно, Петр
постоянно находился в разъездах, и жена сопровождала его довольно редко.
Петр продолжал осыпать ее подарками, слал ей из-за границы всяческие редкости -
попугаев, канареек, мартышек, разные деревья, бесценные брюссельские кружева. Он
радовался, получая от нее весточки, умилялся рассказам о Петеньке, наследнике престола...
А в начале 1722 года был обнародован указ о наследии престола. Всей России предстояло
присягнуть тому, на кого укажет государь, - ибо обычай оставлять трон "большему сыну"
показался Петру "старым и недобрым". Документ этот являлся переходной мерой к
объявлению Екатерины царёвой наследницей (сына, Петра-младшего, уже не было в живых).
И Россия присягнула... неведомо кому. Народ роптал. Он видел, что государь хотел
оставить после себя престол своей супруге, и в полках слышалось:
- Государь царицу нынешнюю взял не из бояр, а прежнюю царицу бог знает куда девал!
Итак, из любви к Екатерине царь нарушил обычаи предков, велевшие присягать только
определенному лицу. Сама же виновница этого была так увлечена камер-юнкером, что он уже
ни в чем не встречал отказа.
В мае 1724 года в Кремле император (двадцать второго октября 1721 года в честь
заключения Ништадтского мира Сенат присвоил Петру титул Императора, Отца отечества и
Великого) возложил на голову коленопреклоненной Екатерины Алексеевны корону.
По случаю коронационных торжеств Виллим Монс был пожалован государем в
камергеры. "И мы надеемся, - гласил официальный документ, - что он в пожалованном от
нас новом чине так верно и прилежно поступать будет, как то верному и доброму человеку
надлежит".
А вскоре Петру попало в руки подметное письмо с прямыми указаниями на то, что
Виллим Монс - любовник государыни. Был учинен розыск. Допрашивали очень и очень
многих, но по приказу Петра основной акцент делался на мздоимстве камергера и членов его
семьи.
Виллима арестовали. Петр сам проглядел все его бумаги. Когда к нему в кабинет ввели
обвиняемого, царь посмотрел на него с такой ненавистью и одновременно с таким укором, что
Монс упал в обморок. Ему пустили кровь и унесли.
Никто не может сказать точно, было ли объяснение между государем и его неверной
женой. Очевидно, да, и скорее всего Екатерине удалось полностью оправдаться. Все же Петр
очень любил ее и потому решил не наказывать и не пытать.
Казнь состоялась шестнадцатого ноября 1724 года. В десять часов утра конвой солдат
показался из ворот Петропавловской крепости; за ним следовал Монс, исхудалый, в нагольном
тулупе. Он шел в сопровождении пастора.
На эшафоте ему прочитали длинный приговор ("взяточничество, покрывательство за
деньги плутов"). Выслушав его, Виллим попрощался с пастором, отдал ему на память золотые
часы с портретом императрицы, сам разделся и лег на плаху, попросив палача поторопиться.
Палач просьбу исполнил, и всего несколько минут спустя голова красавца была вздета на шест.
Неделю тело Монса лежало на эшафоте, а когда помост стали ломать, труп уволокли
догнивать на особое колесо.
Двор между тем праздновал обручение царевны Анны Петровны с герцогом
Голштинским. Много раз, едучи в дом графа Толстого, который неоднократно принимал у себя
в эти дни венценосных гостей, Екатерина с дочерьми и свитой миновала колесо с заледенелым
трупом; с заостренного кола угрюмо взирала на пышный поезд голова Виллима Монса.
Можно только гадать, какова была бы судьба Екатерины - да и всей России, - проживи
Петр дольше. Не исключено, что своей наследницей на престоле он пожелал бы видеть Анну
Петровну, старшую и любимейшую из дочерей. С трудом верится, что царь спешно выдал ее за
голштинского герцога, владетеля крохотного государства, лишь затем, чтобы просто сбыть с
рук. Не исключено, что именно ее имя хотел он вывести перед самой смертью, но написал
только - "Отдайте все..." Случилось это двадцать восьмого января 1725 года, и можно смело
предположить, что Екатерина вздохнула с облегчением. Ведь после казни любовника она
чувствовала, что ее жизнь висит на волоске.
Императрице Екатерине Алексеевне суждено было царствовать всего два года. В 1727
году она скончалась от горячки.
Евдокия же, первая жена Петра Великого, была в то время еще жива. Она влачила дни в
одном из московских монастырей, куда позволила ей перебраться великодушная вдова
российского самодержца...
10. СОФИЯ-ДОРОТЕЯ, КОРОЛЕВА АНГЛИИ
Дядюшка Оттон-Вильгельм любил, устроившись перед камином с бокалом вина,
рассказывать маленьким племянникам историю их рода.
- Мы, Кенигсмарки, - говорил он медленно, глядя в огонь, - много славы принесли
Швеции, хотя и сражались за нее в чужих краях, а то и под чужими штандартами. Мы никогда
врагам спину не показывали, ядрам не кланялись, шпагу в крови омочить не боялись. За то
любили нас и награждали разноплеменные государи, а трусы и придворные льстецы
ненавидели и всякие каверзы подстроить норовили. Вот, помню...
- Дядюшка, ну же, дядюшка! - перебила его вдруг, капризно надув губки, хорошенькая
одиннадцатилетняя Аврора. - Вы в прошлый раз обмолвились, что наши предки не только
смелостью прославились, но и красотой. Мне об этом послушать интересно. Пожалуйста,
расскажите!
Мальчики - Карл-Иоанн и Кристоф-Филипп - возмущенно переглянулись.
"Девчонка! - говорили их глаза. - Ну, что с нее взять?!"
Оттон-Вильгельм растерянно поправил шелковистый, в крупных локонах, рыжий парик
(он надел его нынче по необходимости, повинуясь моде, но накладные волосы мешали, жарко
грели спину, доходя почти до поясницы). Старый Кенигсмарк любил воевать, и победы он
одерживал не только на поле брани, но и в альковах, однако же вольготнее всего ему было на
коне во главе армии - и уж там-то он обходился без парика.
- Какой у вас парик замечательный, - сказала серьезно Аврора. - Я знаю, это самый
модный цвет. Называется "незабвенный закат".
Дядюшка удивленно посмотрел на племянницу и улыбнулся. Хороша, ах, как хороша!
Темноволосая, темноглазая... худенькая, правда, но ведь совсем еще дитя.
- Ты, девочка моя, про красоту меня спрашиваешь, - сказал Оттон-Вильгельм, - а чего
тут спрашивать, если тебе... да и братьям твоим... стоит только к зеркалу подойти. Все мы,
Кенигсмарки, такие, что и нас любят, и мы любить умеем... - И смешался, закашлялся,
заметив, с каким вниманием слушают его племянники - даже рты пооткрывали. Ну, об
амурных подвигах он им повествовать не намерен. Без него охотники найдутся объяснить
детям, что к чему.
И храбрец кинул своим маленьким слушателям по апельсину.
- Дядюшка, а как вы в турецкую крепость из пушки-то выстрелили! Мы с Карлом все
спорим - одного ядра для победы хватило, или пушку несколько раз заряжали? -
расправляясь с подарком, спросил Кристоф-Филипп.
- Ну уж и одного! - рассмеялся дядя. - Нет, дорогие мои, там дело вот как было.
Служил я тогда венецианскому дожу...
И он пустился в подробное описание того памятного боя. Мальчики внимали ему, затаив
дыхание, а Аврора скучающе глядела на пламя и размышляла, пойдет ли ей платье такого вот
огненного модного цвета.
Прошло пятнадцать лет. XVII век подходил к концу. В 1690 году Оттон-Вильгельм умер
от чумы. Перед смертью он впал в забытье и все повторял, и повторял пересохшими губами:
- Не сдамся, не сдамся! Ступай прочь! Я Кенигсмарк, я тебя не боюсь...
...Аврора узнала о кончине дядюшки, вернувшись домой с очередного бала. Она горько
расплакалась и проплакала бы, пожалуй, всю ночь напролет, если бы не камеристка, которая
осмелилась напомнить госпоже о том, что Назавтра ей предстоит обедать у государя. Пришлось
успокоиться и утереть слезы со словами:
- Сделай-ка мне травяные компрессы на глаза. Не дай бог покраснеют.
Девушка расцвела и превратилась в истинную красавицу. Она не испытывала недостатка в
поклонниках, и самым именитым из них был, без сомнения, Август II, король польский и
курфюрст саксонский. Первейший кавалер Европы - красивый, любезный, смелый,
неутомимый в страстях и развлечениях - влюбился в Аврору сразу и надолго. Но мадемуазель
де Кенигсмарк лишь после многодневных колебаний подарила свое сердце этому венценосному
обольстителю.
- Говорят, - смеялась красавица, - что у вас, Ваше Величество, детей столько, сколько
дней в году.
- Кто говорит? - прикидывался изумленным король. - Кому понадобилось
пересчитывать моих отпрысков?
- При всех европейских дворах сплетничают о ваших фаворитках! - решительно
отвечала Аврора, перестав смеяться и пристально глядя на великолепного гиганта.
- А что если нам, - предложил ничуть не смущенный король, - сделать тот год, о
котором вы говорили, високосным? Давайте прибавим ему один день.
...Ребенок, который родился у Авроры и Августа, принес славу Франции. Его звали
Морис Саксонский; в 1745 году он одержал под Фонтенуа блестящую победу над
англо-голландскими войсками и стал маршалом.
Старший из двух братьев, Карл-Иоанн, отличался любовью к авантюрам. Уже в
восемнадцать лет он, воюя на Средиземном море, самостоятельно захватил турецкую галеру.
Его за это щедро наградили - сделали мальтийским рыцарем, хотя Карл-Иоанн был не
католиком, а протестантом.
А какие замечательные, какие захватывающие истории про него рассказывали! Например,
о его верном паже, который повсюду следовал за своим господином и часто ночевал с ним в
одной кровати - якобы потому, что бесстрашный Кенигсмарк боялся крыс, а паж - нет.
- Они шуршат, и пищат, и норовят взобраться на постель, - с притворным ужасом
повествовал как-то Карл-Иоанн приятелям. - А однажды мерзкая серая тварь свалилась на
меня с балдахина.
- Ну а мальчик-то вам зачем? - спросили у него. - Отпугивать крыс, что ли?
- Вот именно, - кивнул молодой рыцарь, пряча улыбку. - Иоахим кричит на них и
колотит по прикроватному столбику шпагой.
- Крысы-то, может, после этого и уходят, - возразили ему собеседники с сомнением. -
Но как вам удается заснуть при таком шуме?
- А мне и не удается, - вздохнул Карл-Иоанн. - Однако же я все равно благодарен
моему пажу.
Еще бы он не был благодарен! Ведь паж-то на поверку оказался юной графиней
Саутгемптон, которая, влюбившись в Кенигсмарка, забыла свой супружеский долг и сбежала от
мужа - человека, кстати, незлого и вполне достойного уважения.
Она так и не вернулась к семейному очагу. Когда ее разоблачили и опознали, вышел
большой скандал. Влюбленные метались по Европе в поисках уютного и тихого местечка, а по
их следам мчались кареты с родственниками графини. Не исключено, что молодую женщину
все же заставили бы расстаться с Карлом-Иоанном, но судьба распорядилась по-своему:
блистательный мальтийский рыцарь и дама его сердца заболели "зловредной лихорадкой" и
умерли едва ли не в один день.
Что же до младшего из братьев, Кристофа-Филиппа, то он тоже стал заправским воякой.
При виде его стройной, затянутой в яркий камзол кавалериста фигуры женщины всех возрастов
теряли голову. Он был черноволосым, белозубым, синеглазым и загорелым - и прекрасно
умел говорить комплименты. Но это умение пригождалось ему редко, потому что красавицы
попросту не давали графу Кенигсмарку довести цветистую фразу до конца, а сразу бросались
ему на шею, шепча:
- Ты - герой моих снов. Так обними же меня покрепче и унеси в мир грез!
...Наконец Филиппу надоело сражаться с турками, и он перебрался к сестре в Дрезден.
Город оказался чудесным, а красавиц там было столько, что у бедного экс-кавалериста глаза
разбежались.
Примерно через полгода Аврора, наблюдавшая за тем, как брату, в очередной раз
дравшемуся на дуэли с очередным оскорбленным супругом, врачуют руку, предложила:
- Послушайте, а не хотите ли вы наняться в полковники к ганноверскому курфюрсту?
Ведь еще несколько подобных стычек - и перед вами закроются двери всех приличных домов.
- Не преувеличивайте, сестрица, - морщась от боли, сказал красавец. - Убить меня
из-за угла могут, а вот не принимать - вряд ли. И я не хочу отправляться в Ганновер. Про
Эрнеста-Августа я только плохое слышал. И вообще - после Дрездена ганноверский двор
наверняка покажется мне глухой провинцией. А впрочем... я подумаю.
И раненый закрыл глаза - в знак того, что до крайности нуждается в отдыхе.
Аврора понимала, что столь блестящему кавалеру, как ее Филипп, поездка в Ганновер
должна казаться ссылкой. В Европе про это курфюршество шла дурная слава - и все благодаря
нраву его владетеля Эрнеста-Августа. Этот жадный, подозрительный и занудливый старик с
упоением предавался всевозможному разврату. Когда он был помоложе, отцы спешно загоняли
своих дочерей в дома, едва вдали показывалась кавалькада всадников во главе с курфюрстом.
- Всех девиц перепортил, - ворчали подданные. - И добро бы еще денег давал или как
иначе убыток возмещал - так нет же: потреплет по щечке и дальше скачет, по сторонам
оглядывается, новую красотку ищет. Скупердяй!
Но теперь силы у него уже были не те, и ему приходилось довольствоваться
одной-единственной любовницей - Кларой-Елизаветой Мейзенбургской, ставшей благодаря
ему графиней фон Платен. Эта женщина имела очень неприятный характер, но была красива и
знала все секреты и уловки обольщения. Эрнест-Август был доволен и счастлив.
Однако же сама Платен - необычайно тщеславная и любвеобильная особа - постоянно
пребывала в плохом расположении духа, потому что считала курфюрста слишком уж старым и
слишком скучным. Ее постель согрели едва не все дворцовые офицеры, а иногда она даже
затаскивала к себе солдат, стоявших на часах у ее покоев.
- Пойдем, голубчик, - говорила она сурово, - посторожишь меня нынче с другой
стороны двери.
Разумеется, об этих проделках графини знала вся Европа, и именно из-за них
ганноверский двор приобрел свою сомнительную известность. Но курфюрст, надо ли говорить,
ни о чем не догадывался и всецело доверял графине, прислушиваясь к ее советам и делясь с ней
всеми своими горестями.
Аврора, конечно же, вовсе не желала, чтобы ее любимый брат навсегда похоронил себя в
таком неприятном месте, как Ганновер, но она просто не видела для него иного выхода.
Обманутые мужья одолевали, и саксонский курфюрст Фридрих-Август I (он же король Польши
Август II), несмотря на все свое расположение к ближайшему родственнику прекрасной
Авроры, мог вот-вот выслать того за пределы страны. Филипп, безусловно, знал о грозившей
ему опасности, но отправляться в этакую глушь... "Нет, он не согласится, не согласится, -
печально размышляла Аврора. - С другой стороны, у него совсем нет денег. Господи, что же
делать? Что еще можно придумать?"
Аврора совсем пала духом.
Но каково же было ее удивление, когда брат сообщил ей о своем согласии наняться на
службу к старому ганноверцу.
- Видите ли, - сказал Филипп, поправляя черную шелковую перевязь, на которой
покоилась его заживающая рука, - мне обещано неплохое жалованье. Год-полтора я там
выдержу, а потом опять вернусь сюда. Ей-богу, лучше Дрездена города нет.
Аврора очень обрадовалась, хотя ей и показалась несколько подозрительной
сговорчивость брата.
Она и не догадывалась, как счастлив был Филипп, когда услышал об открывшейся
вакансии при ганноверском дворе. Объяснялось это тем, что неотразимый Кенигсмарк вот уже
много лет горячо любил жену наследника тамошнего престола Софию-Доротею. То есть
полюбил он ее тогда, когда она еще не была замужем, а жила при дворе своего отца герцога
Брауншвейг-Люнебургского. А семнадцатилетний Кенигсмарк служил у герцога пажом.
Юноша сопровождал дочь своего господина на охоту, читал ей вслух сочинения Расина и
нередко бывал ее кавалером на придворных балах... Немудрено, что хрупкая блондинка
София-Доротея и высокий черноволосый паж влюбились друг в друга.
А потом им пришлось расстаться. В Филиппе заговорила кровь Кенигсмарков, и он
отправился на поле боя... а после еще на одно... и еще... София-Доротея же была шестнадцати
лет отдана за Георга-Людвига Ганноверского, юношу довольно вялого, узко
...Закладка в соц.сетях
