Жанр: Любовные романы
Ночные тайны королев
...тра, явились к ней, дабы схватить и доставить в Троицу Шакловитого, который занял в
сердце и постели Софьи место Василия Голицына и несколько месяцев был ее "отрадой".
Федора Шакловитого пытали, причем царь сам присутствовал на допросах, и приговорили
к смерти. Ему и еще нескольким приверженцам правительницы отрубили голову; прочих явных
и мнимых злоумышленников тоже жестоко наказали: кого били кнутом нещадно, кому вырвали
ноздри, кому отрезали языки... и всех, кто выжил после экзекуций, отправили на вечное
поселение в Сибирь.
Была решена и судьба самой Софьи. Петр написал брату Ивану о своих намерениях:
"Теперь, государь братец, настает время нашим обоим особам Богом врученное нам
царство править самим, понеже пришли есмы в меру возраста своего, а третьему зазорному
лицу, сестре нашей, с нашими двумя мужескими особами в расправе дел быти не изваляем...
Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте, тому зазорному лицу государством
владеть мимо нас".
Немного позднее Софья получила от Петра прямое приказание - идти в монастырь.
Повинуясь необходимости, она переехала на житье в Новодевичий монастырь под
Москвой, но в монахини не постриглась. Лишь перед самой кончиной, в 1704 году, она стала
схимницей и приняла при этом прежнее свое имя.
Так осенью 1689 года кончилось правление Софьи. Цари стали править без опеки, или,
точнее, при больном и слабоумном Иване правил один Петр со своими близкими.
А что же царица Евдокия? Ей было очень страшно все это смутное время. Она не могла
обижаться на мужа, потому что была воспитана в домостроевских понятиях и полагала, что он
вправе вести себя так, как ему заблагорассудится. Но молодая царица ожидала ребенка,
первенца, и ей хотелось, чтобы ее "лапушка Петруша" иногда справлялся о том, как она себя
чувствует. А ведь когда в Преображенское ночью явились стрельцы, желавшие предупредить
царя об опасности, тот даже не вспомнил о молодой жене и умчался в Троицу один. А она,
очнувшись от сна, долго не могла взять в толк, что происходит и почему Петруши рядом нет.
Встревоженная, кое-как одевшись, Евдокия пошла к царице-матери, но ее не пустили, сказали
- "почивает и государыне того же желает". И только утром бедняжке объяснили, что надо
срочно ехать в Лавру, потому что такова воля царя.
Ею пренебрегали, ею помыкали, и она - скромная, тихая, весьма набожная - свыклась с
почти тюремным заточением; нянчилась с малютками (у нее и Петра было двое сыновей),
читала церковные книги (Евдокия "знала грамоте"), вышивала, шила, беседовала с толпой
служанок, с боярынями и боярышнями и - иногда, только изредка! - сетовала на ветреность
мужа. Короче говоря, Евдокия была образцовой русской царицей XVII столетия.
Но страстной и порывистой натуре Петра требовалась совсем иная жена. Государя,
воспитанного учителями-иноземцами и знавшего европейский образ жизни, раздражала
покорная и чересчур уж целомудренная Евдокия - одна из тех цариц, к кому не допускали
чужестранных послов из боязни, чтобы не сказала какой-нибудь глупости, "и от того пришло б
самому царю в стыд".
- Она глупа! - не раз бросал в сердцах Петр, говоря об Евдокии. И действительно она
казалась ему таковой, потому что в его присутствии не смеялась, не шутила, а только плакала
да жаловалась. Когда у Петра случались припадки, жена пугалась и кидалась молиться, не умея
помочь ему. Когда Петр, не стесняясь присутствием служанок, в пьяном угаре набрасывался на
нее, срывая одежду и безжалостно таская за волосы, она даже не стонала, а только послушно
подчинялась его прихотям. И он злился и издевался над ней тем больше, чем покорнее она
была.
Поскольку Евдокия уже родила ему наследника Алексея (второй ребенок умер во
младенчестве), царь стал все чаще задумываться о разводе с постылой женой. Разумеется,
никаких разговоров о супружеской измене быть не могло, ибо такой грех карался лютой
смертью, поэтому Евдокию ожидала скучная жизнь в одном из монастырей.
Не только от Тиммермана или от судостроителей-голландцев знал Петр о том, как живут
за границей. Был в Москве этакий островок Европы, который звался Немецкой слободой. Жили
там по преимуществу англичане да голландцы, но и немцы, конечно, тоже. Немецкой же
слобода именовалась потому, что в Московии любого иноземца называли тогда "немцем" - то
есть немым, не умеющим изъясняться по-русски. Жили же иностранцы в своем уютном
маленьком городке, разумеется, на западный лад.
- Поехали, государь, - уговаривал, бывало, молодого Петра веселый, живой и
общительный Франц Лефорт, полковник в русской службе, с которым царь благодаря
Тиммерману сошелся довольно близко. - Поехали, не пожалеете! Сегодня у нас весело,
сегодня именины у негоцианта Яна Любса. Там все красавицы соберутся. Надо же вам
поглядеть, как живут ваши подданные-иноверцы!
И Франц хохотал, показывая крепкие белые зубы и отставив в сторону руку с зажатой в
ней неизменной трубкой.
Поначалу Петр стыдился, робел, с изумлением наблюдал за женщинами, разодетыми в
платья с глубокими декольте. Молодые и пожилые дамы без всякого стеснения сидели рядом с
мужчинами за столом, смело вели беседу, танцевали, не спрашивая иной раз позволения ни у
мужа, ни у брата, и пили вино. Но вскоре он заметил, что возвращение в Кремль, в душные
комнатки дворца стало вызывать у него отвращение. Он все реже надевал русское платье,
пристрастился к табаку и дружеским пирушкам - кончавшимся, впрочем, совершенно на
российский лад потасовками и ссорами, и все внимательнее присматривался к иноземкам.
Заметивший это Лефорт, человек, в котором причудливо сочетался расчетливый бюргер и
авантюрист, решил услужить Петру и уступил ему свою давнюю любовницу красавицу Анну
Монс.
Бог его знает, кто был ее отец. Одни уверяли, что золотых дел мастер, другие - что
виноторговец. Не исключено, что оба эти ремесла помогали существовать семейству Иоанна
Монса. Сыновей у него было трое (из них один, Виллим, оставил заметный след в русской
истории, став фаворитом Катерины Алексеевны, второй жены Петра Великого), а дочерей -
две. Старшую звали Модеста, или же, на русский лад, Матрена, а младшую - Анна.
Стройная, с пышной, приподнятой высоким корсажем грудью, улыбчивая и бойкая девица
Монс сразу понравилась молодому царю. Он охотно танцевал с ней, охотно принимал из ее рук
кубок с вином... просил даже, чтобы она поправляла его ошибки в немецком языке, - и
пленительная Аннушка грозила государю пальчиком и ласково пеняла:
- Слова вы не так ставите, Петр Алексеевич. Нужно бы вот этак...
И царь послушно повторял исправленную длинную немецкую фразу, а потом целовал
красавицу в губы, благодаря за урок.
Возвращаясь из очередной поездки к Белому морю, где тоже строились корабли, Петр
приказал сразу ехать в Немецкую слободу, в дом, который он подарил своей возлюбленной.
- Как бы матушка ваша, государь, не разгневалась, - осмелился возразить денщик
Меншиков, сноровистый юркий парнишка из простых. Царь ценил его за ум и преданность, а
также за то, что будущий светлейший князь Александр Данилович умел превосходно
справляться с приступами трясучей у своего повелителя. Он так ловко прижимал к груди
судорожно дергавшуюся голову царя и так четко отдавал приказы другим денщикам, которые
должны были держать государевы руки и ноги, что Петр быстро затихал и успокаивался.
Но предусмотрительный Алексашка (как чаще всего обращался к Меншикову царь) вовсе
не желал, чтобы Наталья Кирилловна ненавидела его лютой ненавистью. Он знал, как привязан
царь к матери, и время от времени напоминал государю о том, что неплохо бы было хоть
изредка ночевать в Кремле, в опочивальне, где тоскует и льет слезы покинутая царица Евдокия.
...Охлаждение же царя к его законной супруге началось около 1692 года, одновременно с
тем, как развивался роман с Анной Монс. Он неохотно переписывается с Евдокией, не отвечает
на ее письма, не обращает внимания на ее робкие упреки. А в 1693 году, когда брат Евдокии,
Аврам Лопухин, имел неосторожность повздорить с Лефортом, царь собственноручно
отхлестал родственника по щекам.
"Только я бедная, на свете безчастная, что не пожалуешь, не пишешь о здоровье своем. Не
презирай, свет, моего прошения..." - с глубокой грустью писала царица мужу. Но "свет" не
внял ее жалобам и между воинскими потехами в окрестностях Москвы или между поездками на
Белое море упорно искал отдохновения не у нее, а у красавицы Анны.
- Поедем в Кремль, Петр Лексеич, - настаивал Меншиков, ошибочно приняв грозное
молчание царя за колебания.
- Осмелел ты больно, Алексашка! - крикнул вдруг Петр, да так громко, что лошади,
впряженные в царев возок, всхрапнули и сбились с бега.
- Да я что, Петр Алексеевич, я ничего, - забормотал денщик, кляня себя за глупость. -
Ну, побейте меня, побейте. Я же о ком радею-то? О царевиче малолетнем, об Алексее
Петровиче. Скучает, чай, без отца-то.
- А что тебе до Алексея? - буркнул царь, и по его голосу Меншиков понял, что гроза
пронеслась мимо. - Здоров, маменька писала, бегает, в чурочки играет... вот только сабелькой
забавляться не хочет, плачет, как увидит. С чего бы это, Алексашка, а?
- Рано еще беспокоиться, государь, - уверенно заявил молодой фаворит. - Сколько
царевичу-то? Всего четыре годика, верно? Подрастет немного - и сам попросит саблю да
барабан.
- А может, - продолжал задумчиво Петр, - может, Дуня виновата? Никогда она
занятий моих не одобряла и сына в нелюбви к воинскому искусству воспитывает.
- Может, и так, - легко согласился Меншиков. - Царица Евдокия Федоровна сказки
слушать любит, а от шума у нее головка болит. А как же воинский артикул можно без шума
постигать? Нет уж, царевичу не надобно в тереме засиживаться, не то нрав у него испортится,
слишком мягкий станет.
- И то верно, - кивнул Петр. - Уж лучше бы за ним сестрица Наталья Алексевна
приглядывала. Толку бы больше было.
Но тут уже возок остановился перед дверью нарядного аккуратного особняка, и на порог,
сияя улыбкой, выбежала розовощекая Аннушка.
- Как я рада, как рада, душа моя, - залопотала она, помогая царю подняться на крыльцо
и заглядывая ему в глаза. - Заждалась... Боялась, - добавила красавица, понизив голос, -
что в Кремль поедешь.
- А что я там позабыл? - грубовато ответил царь и вошел в дом.
Можно представить себе, с каким негодованием смотрела царица Евдокия на Немецкую
слободу. И, конечно же, нельзя винить ее за то, что она считала всех тамошних обитателей
нехристями и развратниками: ведь именно слободская немка оторвала от ее ложа "лапушку
свет Петрушеньку".
После смерти государыни царицы Натальи Кирилловны положение бедной Евдокии стало
совсем незавидным. Правильно шептались на Москве в 1694 году, сразу после того, как
занедужила старая царица (ей, кстати сказать, был тогда всего сорок один год):
- Только и жива царица Авдотья, что за свекровью. Пропадет она, коли бог государеву
мать приберет.
Так и вышло.
В день новолетия (первого сентября 1698 года) у генералиссимуса Шеина был большой
пир. Многие гости на этом пиру были еще с бородами, но вместе с тем веяло и новизной: рядом
с боярами в обширных покоях хозяина толкались ремесленники, матросы, иноземные офицеры.
Царь веселился, потчевал гостей из собственных рук яблоками, предлагал, при пушечных
залпах, тост за тостом - а его любимый шут Тургенев тем временем ловко отрезал у
зазевавшихся бороды.
Потом дня через три задал пир Лефорт. Бородачей вовсе не было; все гости пришли с
фамилией - то есть с женами и дочерьми. Петр для танцевального вечера у своего любимца
выбрал самое нарядное платье, которое по бережливости надевал крайне редко: суконный
французский кафтан василькового цвета на красной подкладке, камзол с блестящими медными
пуговицами, бархатные панталоны и шелковые чулки.
Аннушка Монс тоже была великолепна. Задорно улыбаясь, она говорила громко и
нараспев:
- Здорова ли наша великая государыня? Как рады вы и она увидеться после такой долгой
разлуки! (Петр Алексеевич только что вернулся тогда из-за границы. Его путешествие длилось
больше полутора лет, и прервал он его лишь потому, что получил известие о стрелецком бунте.)
Пока ее розовые губы произносили эти приятные слова, маленькая ручка нежно сжимала
ладонь гиганта.
Напоминание было сделано вовремя.
"Надо решать... и быстро!" - подумал государь, и его густые брови гневно сдвинулись.
Он призвал царицу Евдокию в слободу, в дом почтмейстера Виниуса, и там долго пытался
убедить ее в невозможности супружеской жизни - при отсутствии взаимной склонности.
- Я тебя всегда любила, государь, - отвечала Евдокия на все доводы. В монастырь она
удалиться отказалась, страшась не столько пострига, сколько разлуки с единственным сыном.
Царь рассердился и долго потом бранил патриарха за то, что тот, пока государь отсутствовал,
не сумел убедить царицу отправиться в монастырь "по доброй воле".
На другой же день были приняты решительные меры. Любимейшая сестра Петра
Алексеевича царевна Наталья забрала восьмилетнего племянника Алексея к себе, в
Преображенский дворец.
Ну а затем несчастной царице "оказали милость": дозволили выбрать один из двух
названных монастырей для пострижения и оставили за ней право носить светское платье.
Евдокию увезли в Суздаль, в Покровский девичий монастырь, где через десять месяцев
она была пострижена под именем инокини Елены.
Шли годы. Петр удалил от себя обманувшую его доверие Анну Монс - но, кажется, так
до конца и не понял, что красавица никогда не любила его и притворялась очарованной им
только ради корысти и возвышения собственной фамилии. Если бы она вела себя осторожнее,
если бы не писала любовнику, саксонскому посланнику Кенигсеку, нежные письма, которые
тот всегда носил в карманах, то, может быть, ей бы и удалось добиться своего и стать
государыней. Ведь Петр довольно долго смотрел на нее как на будущую свою супругу-царицу.
Однако обстоятельства сложились так, что Петр стал свидетелем смерти Кенигсека. В
1702 году при осаде Шлиссельбурга саксонец, сопровождая государя, оступился и упал с
узенького мостика. Петр незамедлительно велел Меншикову:
- Глянь-ка, что там с посланником. Прикажи поднять его и, коли памяти он лишился,
загляни в его карманы. Есть у меня подозрение, что сей господин вел тайную переписку с
королем Августом.
- Он шею свернул, Петр Алексеич! - бойко доложил фаворит, спрыгнув в канаву. - А
вот и письма. Целая связка. Подождите-ка, я сейчас факел принесу.
И государь увидел знакомый почерк Аннушки и прочитал ласковые слова и признания,
которыми осыпала вероломная красавица Кенигсека.
Разумеется, Петр был вне себя от гнева. Анна Ивановна и ее сестра Модеста, несомненная
сообщница в этой интриге, оказались под домашним арестом, и им было даже запрещено
посещать церковь.
Анна Монс, женщина в высшей степени суеверная, так хотела вернуть себе любовь царя,
что даже принялась колдовать. Но ворожба не помогла. О ней прознали, и было начато
следственное дело.
Впрочем, царь оказался милостив. По его повелению процесс прекратили. У семейства
Монсов отобрали все пожалованные прежде деревни и огромный каменный дворец, а вот
драгоценности оставили - за исключением некоего портрета, украшенного бриллиантами.
Опала была снята только в 1706 году, когда Анна и Модеста получили высочайшее
разрешение ездить на церковные службы. Ходатайствовал за бывшую царскую фаворитку
прусский посланник Кейзерлинг, который впоследствии - правда, очень ненадолго -
сделался ее мужем. А вот противником того, чтобы Анна была прощена, выступил Меншиков.
С годами "Алексашка" из резвого миловидного юноши превратился в статного мужчину.
Он был все так же предан государю и, пожалуй, с легкостью бы умер за него, но вот
обворовывать своего господина он грехом не считал. С одинаковой ловкостью он рубил головы
стрельцам и плел придворные интриги. Именно он в 1705 году свел царя с будущей
государыней Катериной Алексеевной - тогда еще Мартой Скавронской - и надеялся на нее
как на свою ревностную защитницу. Вот почему он встревожился, когда узнал о хлопотах
Кейзерлинга, и возликовал, поняв, что Петр не питает больше к Анне Монс любви. (Однако же
потом государь опять вспомнит о Монсах. Он приблизит к себе брата Анны - Виллима, и этот
человек разобьет его семейное счастье и отравит последние дни жизни.)
В сердце Петра и впрямь не оставалось больше места для бывшей "жемчужины Немецкой
слободы".
В июле 1702 года, когда в разгаре была длительная война, в которой схватились Петр и
шведский король Карл XII, прозванный "северным Александром Великим", на севере
нынешней Польши, неподалеку от Данцигского залива, русские войска под командованием
фельдмаршала Шереметева взяли большой город Мариенбург.
Шведский комендант старинной крепости, возведенной тевтонскими рыцарями, решился
подорвать цитадель вместе со всем гарнизоном и потому предложил жителям покинуть город.
Опасаясь погибнуть под обломками, мариенбуржцы поспешили воспользоваться
великодушным предложением. Среди беглецов был и известный в городе пастор по фамилии
Глюк; этого достойного человека сопровождали жена, дети и молоденькая служанка.
Очутились они все в расположении калмыков, которые плохо владели даже русской речью, не
говоря уж об иноземных языках. Пастор, не растерявшись, тут же предложил свои услуги в
качестве толмача, и услуги эти были приняты. Вскоре нового толмача заметил фельдмаршал и,
сжалившись над пожилым человеком, которому было явно не по себе среди солдат и обозов,
отправил его с семейством в Москву, на жительство в Немецкую слободу.
Но служанка пастора с ним не поехала, а осталась в шатре Шереметева. Марте
Скавронской было двадцать лет, и она давно уже научилась угождать окружающим, ибо жизнь
не баловала ее, заставив скитаться из дома в дом. Эта добрая и красивая женщина замечательно
стирала, гладила, вытирала носы чужим ребятишкам, кухарничала и шила. Пастор Глюк - у
него последнего была она в услужении - даже сделал ее экономкой и выдал замуж за некоего
шведа Крузе, военного трубача. Но трубач утонул в озере, когда русские начали атаку крепости,
и Марта стала вдовой - о чем она и сообщила улыбчивому фельдмаршалу. Шереметев
приказал сытно накормить ее, приодеть и пообещал быть с ней ласковым и щедрым.
Но в тот же вечер в шатер фельдмаршала зашел Меншиков.
- Повар дурак ужин мой испортил, - с порога заявил он. - Позволь, я у тебя
потрапезничаю.
Фельдмаршал, который в другое время рад был бы принять у себя царева любимца,
засуетился и стал взволнованно уверять, что есть пока нечего.
- Зайдите попозже, Александр Данилович, - быстро говорил Шереметев, поглядывая в
тот угол, где за занавеской хоронилась отправленная им туда Марта. Это было весьма
предусмотрительно, ибо о любовных подвигах Меншикова ходили легенды. Однако же
предусмотрительность не помогла. Фаворит заметил красавицу, вывел ее из угла и сказал
укоризненно:
- Эх, господин фельдмаршал, ну к чему тебе такая молоденькая? О душе бы подумал, а
не о плотских утехах!
Шереметев насупился, но ссориться с Александром Даниловичем не стал - знал, что себе
дороже выйдет. А Марта улыбалась: молодой рослый Меншиков понравился ей куда больше
тучного старика.
Довольно долго она была фавориткой Александра Даниловича, жила у него в доме, вела
хозяйство, присутствовала на всех ассамблеях - и была привечена царем.
В 1705 году двадцатитрехлетнюю красавицу перевезли во дворец Петра. Марта приняла
православие, ее нарекли Катериной Алексеевной Михайловой. А уже через год новая связь
государя была закреплена рождением дочери, тоже Катерины, которая, к сожалению, умерла
совсем малюткой.
Очень скоро царь понял, что не мыслит себе без "Катеринушки" жизни. Он часто
отлучался и едва ли не ежедневно писал ей "цидулки". Вначале, в первые годы их совместной
жизни, государь обращался к ней попросту - "матка", но позже, после 1711 года, когда
наконец Петр объявил Катерину своей законной женой, он стал называть ее куда более ласково.
Отныне в начале царских посланий написано: "Катеринушка, друг мой, здравствуй". А на
пакете надпись "Катерина Алексеевна" заменяется другой: "Государыне царице Екатерине
Алексеевне".
Петр, отличавшийся немалой скупостью, не жалел денег на подарки любимой женщине.
Он посылал ей штуки материй, и редкостные часы, и кольца с печатками, и устриц - "сколько
мог сыскать". А когда ей становилось грустно, то царь торопился прислать бутылку токайского
с пожеланием: "Дай бог на здоровье вам пить; а мы про ваше здоровье пили".
Царь постоянно заботился о Катерине. Забывая первенца-сына, решительно изгладив из
памяти образ злополучной первой супруги, а за ней и Анны Монс, он как зеницу ока хранил и
оберегал новую и более счастливую фаворитку. Он тщательно расписывал ей маршрут, если
она отправлялась без него в какую-нибудь поездку, он справлялся о ее здоровье, когда она
бывала в тягости, едва ли не каждый день и постоянно подчеркивал, что волнуется именно за
нее, а не за ребенка, хотя она должна была родить ему наследника престола, потому что на
Алексея царь с некоторых пор надежды возлагать перестал.
Чем же так пленила сурового и грозного царя эта женщина из простонародья? Как удалось
ей управлять этим столь прежде непостоянным человеком?
Она отнюдь не была красавицей. Черты ее лица даже, пожалуй, могли изумить своей
неправильностью, но в полных щеках Катерины Алексеевны, во вздернутом носике, в
бархатных - то горящих огнем страсти, то томных - глазах, в ее алых губах и круглом
подбородке заключалось столько неизъяснимой прелести, а высокая пышная грудь была столь
маняща, что привязанность Петра к фаворитке, к "сердешненькому другу", казалась
естественной.
Царевич Алексей, который по вполне понятным причинам не слишком жаловал
новоявленную государыню, не раз говаривал с раздражением своим близким людям:
- А главное что мне обидно, так это батюшкины слова о ней. Мол, она, мачеха-то моя,
умна! С ней можно о политике толковать, потому что присоветовать дельное умеет. - И
добавлял с горечью: - Матушка-то, царица Авдотья, у него в глупых ходила.
От Катерины Алексеевны не требовалось особой образованности (да и о какой вообще
образованности могла идти речь, если она была неграмотна?), но ей от природы дано было
искусство сочувствия. Если же учесть, что Петр, как и любая незаурядная личность, всегда
чувствовал себя одиноким (даже в окружении множества людей), то ясно, как должен он был
ценить ту, что могла выслушать его, ни о чем не прося, утереть слезы, поплакать, сострадая, и
по-матерински прижать к груди, когда одолевала хворь.
Катерина Алексеевна родила мужу вне брака двух дочерей Анну и Елизавету и (уже после
свадьбы) двоих сыновей - Петра и Павла. Наследником же все еще официально считался
Алексей Петрович, сын Евдокии, и сердце нежной матери восстало против этого. Катерина не
любила пасынка и упорно (хотя зачастую, возможно, бессознательно) настраивала против него
мужа.
...После пострижения матери маленький царевич Алексей остался на попечении сестер
отца в старом подмосковном, а потом московском дворце. Кто занимался его воспитанием,
неизвестно. Петру некогда было обращать внимание на сына; иногда, впрочем, он вдруг
спохватывался и принимался рассуждать о необходимости отправить Алексея на учебу за
границу, но дела за словами не следовали. Так что в основном царевич рос под влиянием не
воспитания, но - среды. Волей-неволей его фигура притягивала к себе всех противников
нового, того, что внесено было в жизнь России Петром.
Алексей был благочестив, но благочестив показно; он обожал то, что терпеть не мог его
энергичный отец, а именно: созерцательное бездействие. И вдобавок царевич, человек
вообще-то неглупый и незлой, был достаточно слаб духом и потому пристрастился к вину.
- Не люблю бывать с батюшкой, - жаловался он. - Мне это хуже каторги. Все теребит,
все чего-то от меня добивается. А я его боюсь и не понимаю.
Петр же с годами действительно все чаще пытался приобщить сына к государственным
делам. Он повсюду возил его с собой и несколько раз давал важные поручения, с которыми
царевич не справлялся. Петр приходил от этого в такое неистовство, что жестоко бил сына, но
это, разумеется, не помогало и не могло помочь. Царевич еще больше замыкался в себе, и в его
голосе при разговоре с отцом начинала звучать та самая покорность судьбе, что граничила с
гордыней и очень раздражала Петра в Евдокии Лопухиной.
Царь никак не желал смириться с тем, что наследнику престола не под силу стать опорой
стареющему отцу. И в 1710 году Петр решил женить сына - конечно же, на иноземке. Выбор
пал на Шарлотту, дочь герцога Вольфенбютельского и воспитанницу польского короля
Августа.
Когда царевич находился на водах в Карлсбаде, ему устроили встречу с невестой. Первое
свидание не произвело на Алексея приятного впечатления, ибо у него были несколько иные
представления о женской красоте. Он предпочитал особ шумных и ярких, а Шарлотта была
слишком уж изящна, слишком грациозна... короче говоря, она показалась ему европейкой до
мозга костей и потому не понравилась. Однако же против воли отца он не пошел и женился на
этой девушке, которая искренне привязалась к нему... что, впрочем, было немудрено, потому
что Алексей отличался привлекательной внешностью и умел, когда хотел, быть любезным и
обходительным.
Свадьбу сыграли четырнадцатого октября 1711 года в Торгау, где русский священник в
присутствии царя, польской королевы, канцлера Головкина и семейства Вольфенбютельского
герцога обвенчал царевича с принцессой Шарлоттой.
К сожалению, через два дня после свадьбы произошел случай, который огорчил Алексея и
убедил его в том, что жена навсегда останется ему чужой. Петр сказал, обращаясь к сыну и
указывая на Шарлотту:
- Я теперь возлагаю всю свою надежду на влияние умной жены твоей; если ты не
исправишься и не откажешься от старых обычаев, то навсегда останешься негодным.
Царевич настороженно взглянул на Шарлотту. Отныне он видел в ней доносчицу и
предпол
...Закладка в соц.сетях
