Жанр: Любовные романы
Ночные тайны королев
...одхватил сестру и в свою очередь осведомился у нее:
- Неужели ты не велишь переделать лиф вот у этого безобразия? - И он ткнул в сторону
розового платья.
- Хорошо, - охотно согласилась Марго. - Белошвейки успеют, у них еще два дня есть.
Вышивки тут и правда маловато...
Но не всегда ее беседы с братом заканчивались столь мирно. Однажды Генрих так
рассердился на сестру, что прямо от нее направился к Карлу и выложил все (вернее - почти
все), что знал о последних похождениях Марго.
- Оставь, Анжу, мне неинтересно, ей-богу! - Король потянулся было, закинув руки за
голову, но тут же болезненно охнул. - Этот конь - настоящий дьявол. Слыхал, что вчера со
мною приключилось?
- Весь Лувр гудит, точно растревоженный улей, - отозвался Генрих и спросил
участливо: - Что болит? Только плечо?
- Ах, если бы! - Король взялся за серебряный свисток, что висел на цепочке у него на
груди, и свистнул. Явился паж. Ловко преклонил у двери колено, вскочил, замер в ожидании.
- Вот что, Мерже... - начал Карл и внезапно остановился, внимательно пригляделся к
мальчику. - Не был ли ты случаем вчера на охоте? Что-то мне знакомо это лиловое перо... -
И король указал на берет, который паж сжимал в руке.
Мерже потупился и опять встал на колени.
- Сир, я... я... - забормотал он. - Моя лошадь никогда прежде не слыхала звуков рога,
вот и понесла...
- Не понимаю. - Генрих Анжуйский подошел к пажу и спросил отрывисто: - Так это
вы виновны в падении Его Величества? Да или нет? Отвечайте!
Подросток побледнел и кивнул.
- А не было ли это покушением? - продолжал безжалостный герцог, глядя сверху вниз
на несчастного, который, казалось, готов был лишиться чувств. Еще бы! Намек на Гревскую
площадь, где находили свою смерть государственные преступники, любое сердце заставит
трепетать от страха, а следующие слова Генриха были таковы:
- Вызнать под пыткой имена сообщников и казнить всех. Обезглавить... нет, лучше
четвертовать... Сир, вам что доставит большее удовольствие? - обернулся он к Карлу.
- Уймись, братец, - засмеялся король, - да уймись же! Мальчик не понимает твоих
шуток. Ну, успокой его, а я пока расскажу тебе, как было дело.
Генрих, улыбаясь, склонился над Мерже и потрепал его по плечу.
- Государь прощает вас, - сообщил он. - И я тоже. Однако впредь выбирайте лошадь
понадежнее. Ну же, поднимайтесь!
Встав, юный паж подбежал к королю и припал к его руке. Карл, умевший быть и
величественным, и великодушным, сказал ласково:
- Ты вел себя неосмотрительно, но ты не преступник и заслужил прощение. Однако же
объясни, куда ты подевался так внезапно? Почему не помог мне подняться? - И, не дожидаясь
ответа, обернулся к брату: - Представь себе, я вчера впервые сел на Баярда и решил
проверить, так ли он хорош, как твердил де Сен-Фуа, который мне его подарил. Пустил его с
места в галоп да еще и пришпорил. Ну, он и помчался! Егеря отстали, вся охота сзади скачет -
никак не догонит, а я и рад бы остановиться, но не могу. Забрались в какое-то болото. Баярд
вроде успокоился немного, я его к сухому месту направил - и тут откуда ни возьмись
выскакивает всадник на каурой кобылке, которая с размаху налетает на Баярда. А он-то только
и успел, что передние копыта на островок поставить. В общем, он упал, я тоже, а незнакомец,
чьего лица я не успел разглядеть, а лишь перо приметил, скрывается вдали с неясным криком
на устах. Что ты кричал, повтори!
- Я кричал: "Простите, государь, она понесла!" - признался красный от смущения паж.
- И далеко ли она тебя завезла? - смеясь, осведомился Карл.
- Да, сир, очень далеко. Я вернулся только под утро и сразу отправился на дежурство в
прихожую Вашего Величества. Я хотел повиниться, право слово, хотел, но тут...
- Счастье, что я себе ничего не повредил. Так, расшибся немного. Плечо побаливает, и
рука тоже... - Последние слова Карл, разумеется, адресовал не мальчишке-слуге, на которого
он уже не обращал внимания, а брату. - Едва успел отряхнуть грязь, как меня нашли и
доставили в Лувр. Все так всполошились, точно моей жизни и впрямь угрожал убийца. А я
совсем не испугался. Как ты думаешь, Анжу, это страшно, когда тебя пытаются убить?
Генрих поглядел на короля.
- Не знаю, - пробормотал он, - и не хочу задумываться. (Спустя много лет, в 1589
году, Генрих Анжуйский, ставший к тому времени Генрихом III Французским, падет от
кинжала фанатика-монаха. Убийцу даже не казнят, а просто растерзают на месте.) Можно
отпустить пажа? - переменил он разговор, который был ему отчего-то неприятен.
- Погоди, я же не сказал ему того, что хотел. Пускай сюда явится тот конюх, которому
поручен Баярд. Не сейчас, после обеда. Ступай.
И Карл повернулся к брату. Мерже больше не занимал его. Король удовлетворился его
объяснениями, а что до вчерашнего приключения, то оно даже доставило ему некоторую
радость. Опасности никакой, а разнообразие в жизнь внесло.
- Так что ты, братец, толковал о нашей Марго?
Ты еще помнишь? - удивился Генрих. - А я-то думал, после истории с этим
мальчишкой ты и слушать не захочешь о нашей обожаемой сестрице!
- Я же король, - серьезно ответил Карл. - Я не смею рассуждать только о собственном
падении с лошади и не держать в голове другие заботы... государственные, я полагаю? Ведь
вряд ли ты с таким пылом убеждал бы меня образумить Марго, если бы не считал ее альковные
похождения делом государственным.
- Именно так, сир, - в тон собеседнику ответил герцог. - Вы король и, значит, можете
внушить сестрице, что она - не только смазливая девица, но еще и принцесса.
- Хочешь вина? - Карл налил из хрустального графина, стоявшего на блюде со льдом,
белого вина и протянул кубок Генриху. - Оно славное, только нынче утром бочонок
открыли...
Анжу принял бокал из рук короля, отметив про себя: "Не хочет все же Шарль беседу
прерывать, слуги не позвал, сам вино налил. Ведь при свидетелях я бы говорить не стал, а там и
обед. Глядишь, и не подходил бы я к нему больше, не терзал историями о Марго..." А вслух
сказал:
- Нам обоим не по душе то, что вытворяет Маргарита, но прежде я готов был закрывать
глаза на ее... м-м, скажем, увлечения. Теперь же...
- Ты забыл, Генрих, что назвал мне уже сегодня нескольких ее кавалеров? - спросил
король с недоумением. - Антраг, Мартиг... кто там еще? Ничего серьезного, короткие, хотя и
весьма бурные романы.
- Верно, - кивнул Генрих. - Но я узнал, что вот уже почти месяц наша любимая
малышка дарит себя Гизу...
- Что? - изумленно вскинул брови Карл. - Но я сам видел их обоих намедни в церкви.
Все благопристойно, короткий поклон, вежливый кивок в ответ... Могло показаться, что они
вовсе не знают друг друга.
- Карл, поверь, я не стал бы возводить напраслину на сестру. Эта парочка вытворяет черт
знает что! Ты знаешь, где она принимает его?
- Нет, - ответил король, о чем-то сосредоточенно размышляя.
- В собственной опочивальне! И дважды - я это знаю доподлинно - их заставала
кастелянша. Гиз ласкал Марго прямо на корзине с несвежим бельем.
- Что ты говоришь?! - изумился Карл. - Но ты не ошибаешься? Это действительно
был Гиз?
- Да нет же, не ошибаюсь. Ты понимаешь, чем это пахнет? Ты понимаешь, во что он
может втянуть ее... если еще не втянул?..
- Это государственная измена! - внезапно заявил король и, вскочив, забегал по
кабинету, отшвыривая с дороги стулья и табуреты. - Гиз добивается трона и наверняка
подговорит Марго убить меня!
Глаза короля неестественно блестели, волосы, в которые он несколько раз запускал руку,
взлохматились, рот кривился. Генрих с опаской глядел на него. Он знал, что здоровье у Карла
было слабое, что его часто мучила одышка и донимали головокружения. Герцогу вовсе не
хотелось, чтобы Екатерина потом обвинила его в том, что он довел царственного брата до
удара.
- Успокойся, Шарль, - проговорил Анжу негромко. - Матушка подскажет нам, как
наказать эту дурную девчонку.
- Да-да, конечно! - обрадовался Карл. - Пойдем сейчас же к ней и позовем туда
Марго. Уж мать ей задаст!
...И действительно, сцена вышла безобразная. Семнадцатилетняя Марго получила немало
пощечин от матери и братьев. Она металась по покоям королевы и кричала:
- Не трогайте меня! О мое платье! О мой парик! Оставьте! Почему мне не позволено
любить кого я хочу?!
А Карл гонялся за ней по комнатам, бестолково махал руками и почти подвывал:
- Ты хочешь отравить меня! Ты на все готова ради своего Гиза! Я тебя в монастырь
упрячу! Замуж за самого захудалого дворянчика выдам!..
В конце концов все утихомирились. Карл, отдуваясь, сел, вернее, почти упал на
неширокую оттоманку, Генрих подошел к зеркалу и начал поправлять помятые брыжи, а
Екатерина, подозвав к себе заплаканную дочь, стала аккуратно накладывать на ее красное от
недавно пролитых слез лицо толстый слой белил.
- Я ведь уже запирала тебя, развратница, - ворчала при этом королева - вполне,
впрочем, добродушно. - Ты целых десять дней не покидала своих покоев, когда я узнала об
этом Гизе! И ты обещала мне больше не встречаться с ним. Обещала, помнишь?
- Помню, - капризно протянула Маргарита. - А вы, матушка, помните, что тогда со
мною сталось? У меня началась лихорадка, и я чуть не умерла. Это все от разлуки с Генрихом.
О господи, он так красив!
- Ну, предположим, до смерти тебе было далеко. Мэтр Паре сказал, что у тебя было
что-то вроде сенной лихорадки... Ничего опасного, даже кровь пускать не пришлось. А что до
Гиза, то я признаю - он очень хорош собой. Но ты не должна забывать, что он - враг нашей
семьи. В чем-то он даже хуже протестантов - те по крайней мере не хитрят и не льстят.
- Да ну, матушка, - воскликнула Марго, к которой вернулось ее всегдашнее
присутствие духа, - скажете тоже! Генрих ни в какое сравнение не идет с каким-нибудь там...
- ...тоже Генрихом! - закончила за нее мать и сурово посмотрела на
провинившуюся. - Я еще не говорила тебе о том, что надумала, так как время пока не
подошло, но скоро ты все узнаешь. Ладно, ступай читать свои латинские книжки и помни о
полученном сегодня уроке.
Маргарита молча выплыла из материнских покоев. Она твердо решила не расставаться с
герцогом Гизом, который - хотя и был главой католической партии и действительно не
скрывал намерения занять французский престол - вот уже несколько недель безраздельно
владел ее сердцем.
Однако же через два дня ей совершенно случайно стало известно, что король,
поразмыслив, захотел-таки навсегда обезопасить себя от происков юного красавца-герцога. Он
призвал своего сводного брата Ангулема и вручил ему две шпаги, сказав при этом:
- Одна - для Лотарингца (так называли Генриха Гиза, герцога Лотарингского), вторая
- для вас, если вам не удастся умертвить его.
Марго сумела спасти любовника, продержав его в своей комнате всю ночь, до самого
рассвета. По коридорам Лувра гуляли сквозняки и... убийцы. Ангулем и его сообщники,
закутавшись в плащи и громко чихая, упорно поджидали жертву, но к утру они поняли, что им
грозит кашель и ломота в костях, и нехотя удалились. Карл простил своего сводного братца и
даже изволил посмеяться над его красным распухшим носом. Однако же Маргарита, опасаясь,
что король может расправиться с Генрихом, убедила последнего жениться на Екатерине
Клевской, носилки которой в прошлом году то и дело появлялись возле ворот дворца Гиза.
- Поймите же, - говорила Марго любовнику, который не соглашался так
скоропалительно идти под венец, - Карл ревнует меня к вам! Я же рассказывала, что... - тут
Маргарита помолчала, а потом медленно продолжила: - ...что я многому научилась у него. И
он до сих пор любит меня, ибо я выказала себя весьма прилежной ученицей.
- Но как же так? - изумился Генрих. - Ведь я, принцесса, был отнюдь не первым, кто
посетил ваш лабиринт! Отчего же король пожелал убить именно меня?
Да оттого, - с досадой отвечала Марго, - что все мои прежние любовники не были и
вполовину так дороги мне, как вы! Неужто вы думаете, что мне безразлична судьба нашей
семьи? Неужто полагаете, что я не догадываюсь о тайных мыслях, которые владеют вами, когда
вы обнимаете меня и шепчете всяческий милый вздор? Я знаю, вы хотите занять место Карла и
стать королем, и я не должна была бы допускать такой близости между нами. Но что же делать,
если мое естество требует вас и меня влечет к вам, как реку влечет к морю?!
Обиженный этими речами герцог откланялся - и очень скоро стал мужем хорошенькой
Екатерины Клевской.
В 1572 году королева Екатерина написала Жанне д'Альбре, вдове короля Наварры
Антуана Бурбонского и матери принца Генриха Наваррского, доброжелательное письмо.
"Приезжайте в Париж, - гласило это послание. - Нашим семьям нужно как можно
теснее породниться, потому что иначе Франции угрожает гражданская война, а ни Вы, ни я
этого не желаем. Я знаю, что Вам наговорили про меня много небылиц, но я надеюсь при
личной встрече доказать Вам, что маленьких детей не ем и что дым у меня изо рта не идет".
Жанна, которую уже предупредили о желании венценосной флорентийки выдать
принцессу Маргариту за Генриха, согласилась посетить Лувр. Она была неглупой женщиной и
хорошей государыней, но отличалась крайней подозрительностью и ханжеством. Убежденная
протестантка, Жанна опасалась за нравственность своего мальчика (которому уже, между
прочим, сравнялось двадцать и который сызмальства питал пристрастие к женскому полу) и
потому потребовала, чтобы Маргарита отреклась от католичества и перестала красить лицо и
носить платья с декольте.
Если бы речь шла только с перемене веры, то Марго бы еще подумала, но необходимость
отказаться от белил, притирок, румян, благовоний и глубоких вырезов привела ее в ужас.
- Матушка, - сказала она Екатерине, которая каждый вечер кратко излагала дочери, как
продвигаются переговоры о замужестве, - я понимаю, что моя свадьба - дело решенное. И
вы, и братец Карл доказали мне, что Наваррец непременно должен сделаться моим супругом.
Но нельзя ли избавить меня от необходимости столь часто лицезреть эту неприятную особу? От
королевы Жанны вечно пахнет каким-то прогорклым маслом, а ее сжатый рот наводит на
мысль, что губ у нее нет вовсе.
- Я постараюсь что-нибудь придумать, девочка моя, - ласково ответила Екатерина. -
Но пока тебе придется терпеть. А насчет платьев и прочего не волнуйся. Не думаю, что тебе
надо будет проводить в Нераке (столице Наварры) слишком уж много времени.
Так оно и получилось. В июне того же, 1572, года королева Наварры Жанна внезапно
занемогла. Она тогда все еще жила в Лувре, и Екатерина называла ее своей подругой. Как-то
вечером, дня за два до того, как Жанне стало плохо, одна из придворных дам Екатерины
принесла гугенотке пряно благоухавший самшитовый ларец.
- Ваше Величество, - сказала дама (ее имя поглотили века, но это неважно, потому что
она ничего не знала и только выполняла приказание), - государыня посылает вам этот дар и
велит передать, что не забыла разговора, который состоялся у вас третьего дня.
Жанна раскрыла ларец и увидела там пару длинных, выше локтя, перчаток из тончайшей
кожи. Вспыхнув от удовольствия, она написала королеве Екатерине короткую записку,
благодаря ее за подарок. Дело заключалось в том, что Жанна, женщина неизбалованная и
суровая, пожив в Париже, не только укрепилась в собственной вере, но и решила все же
кое-чему поучиться. Конечно, румяниться или белиться ей бы и в голову не пришло, а вот
сделать свои руки более мягкими королеве хотелось. Она рассказала об этом пастору, который
находился в ее свите, и тот рассердился.
- Это суетность, мадам! - воскликнул он. Королева нахмурилась, велела ему уйти и -
поступила по-своему. В те времена перчатки еще не были непременной частью туалета знатной
дамы, и потому королеве-гугенотке пришлось однажды услышать, как только что
склонявшийся перед ней в поклоне молодой щеголеватый придворный, который целовал подол
ее платья, несколько минут спустя прошептал своему приятелю: "Боже, ну у нее и руки!
Красные, в цыпках, как у крестьянки!" Жанне отчего-то сделалось неловко, и при первом же
удобном случае она невзначай спросила у Екатерины, как нужно поступить с руками, чтобы
они стали такими же мягкими и белыми, как у Ее Величества. И вот этот ларец...
А через неделю Жанна умерла. Пропитанные ядом перчатки, которые флорентийка
советовала надевать на ночь, чтобы смягчить кожу рук, сделали свое дело. Марго могла больше
не опасаться, что скучная свекровь помешает ей одеваться так, как хочется и как велит мода.
Брак между Генрихом Бурбоном и Маргаритой Валуа был заключен восемнадцатого
августа 1572 года в парижском соборе Нотр-Дам, причем церемонию омрачил один неприятный
эпизод. В ту самую минуту, когда невесте следовало произнести решительное "да", она
засомневалась и принялась беспомощно оглядываться по сторонам, как бы подыскивая
подходящий для бегства путь. Карл IX, и без того пребывавший в дурном расположении духа
(ему не нравились ни Наваррец, ни многочисленные дворяне-протестанты, находившиеся в
свите Бурбона и не скрывавшие своего презрения к бесовскому городу Парижу), так
рассердился на сестру, что сильно ударил ее кулаком по затылку. Несчастная охнула и, едва не
лишившись от боли сознания, опустила голову. Священник, видевший лишь, что ее высочество
кивнули, повел церемонию дальше и объявил принца-гугенота и принцессу-католичку мужем и
женой.
Спустя пять дней, когда в Лувре еще продолжались торжества, радушные хозяева
перерезали почти всех своих гостей-протестантов. Это случилось ночью, которая вошла в
историю под названием Варфоломеевская, ибо назавтра отмечался праздник святого
Варфоломея.
Из королевского дворца безумие выплеснулось на улицы Парижа. По мостовым текли
потоки крови, и Сена стала красной и горячей. Если бы не непонятное снисхождение Карла IX,
его сестра в ту страшную ночь сделалась бы вдовой... тем более что этого, кажется, очень
хотела Екатерина. Но король дал Наваррцу возможность ускользнуть, а сама Маргарита
пережила кошмарные часы, потому что в ее спальню, надеясь на защиту своей государыни,
сбежалось множество дворян-гугенотов, которые умоляли спасти им жизнь.
- Я - сестра повелителя Франции! - кричала Марго убийцам, опьяненным запахом
крови и потому беззастенчиво врывавшимся в королевскую опочивальню. Но лучники только
яростно сопели и резали свои жертвы, не обращая внимания на то, что заливают алой влагой
белоснежную ночную сорочку Маргариты.
И только одного своего подданного удалось ей уберечь, уложив на кровать и прикрыв
подушками. Король Генрих IV надолго запомнил, как благородно вела себя его жена в ночь
святого Варфоломея, и много позже, когда он уже совершенно охладел к ней и называл в
письмах недостойными словами, отчаянно настаивая на разводе, он все-таки хранил в памяти
слова, сказанные ею тогда в обагренном гугенотской кровью Лувре: "Я спасла бы всех, кого
могла, сир, но бог дал мне силы только на одного!"
Маргарита, которую всегда снедало любовное желание, была бы довольна своим мужем,
если бы от него не "воняло козлом", по ее же собственному выражению, и если бы он сумел
отказаться от мерзкой привычки горцев, среди которых прошло его детство, постоянно жевать
чеснок. Поэтому их брачная ночь запомнилась новоиспеченной королеве Наваррской как ночь
безмолвия. Говорить молодым было решительно не о чем, влекло их друг к другу не слишком
сильно, однако оба были уже опытными любовниками и пришли к молчаливому согласию, что
на супружеском ложе они являют собой вполне достойную пару.
И однако Марго и Генрих так никогда и не сумели получить настоящее удовольствие от
семейной жизни.
"Я понимаю королеву, - писал Наваррец своему другу Агриппе д'Обинье, вроде бы и
виня себя, но одновременно явно рисуясь. - Ведь я солдат, и я часто являлся к ней пыльный и
потный, прямо с дороги. Она принимала меня, а потом приказывала сменить простыни, на
которых, впрочем, мы проводили вместе не более четверти часа".
Примерно через полгода после свадьбы Маргарита убедилась в том, что мужа подхватил и
увлек поток политических интриг, и решила, что вольна сама распоряжаться и своим
временем... и своим телом. Она завела сразу несколько интрижек, и многие молодые дворяне
могли похвастаться тем, что знают наверняка: вечерами королева Наваррская столь же
обольстительна, как и поутру.
А ее муж - тоже, кстати, не чуравшийся в эти первые послесвадебные месяцы
придворных прелестниц - создал тайную организацию, желая сместить с трона Карла IX,
отодвинуть в сторону (или же вовсе убить) Генриха Анжуйского, успевшего стать польским
королем, и сделать повелителем Франции младшего сына Екатерины герцога Алансонского.
Франциск Алансон был довольно привлекательным юношей, но его отличал на удивление
завистливый и сварливый нрав. Весь Лувр знал, что его высочество в любую минуту готов
расправиться со всяким, кто недостаточно низко поклонится ему, не так на него взглянет или
же, к примеру, не станет рассыпаться в похвалах новой герцогской любовнице. Франциска
всегда окружала кучка самых настоящих головорезов, которые рады были исполнить жестокие
распоряжения своего господина.
И вот с таким-то человеком Генрих Наваррский вступил в союз! Чего не сделаешь ради
того, чтобы хотя бы на один шаг приблизиться к вожделенному трону!
...Но среди фаворитов принца был некто Бонифаций де Ла Моль, который, хотя и
пользовался славой храбреца и дуэлянта, тем не менее никогда не опускался до того, чтобы
убивать из-за угла, да потом еще и не гнушаться грабить свою жертву.
- Скажите, граф, - спросил как-то Франциск своего любимца, - отчего вы не
участвовали вчера в нашем ночном приключении?
- Монсеньор говорит о стычке на улице Старой Голубятни? - уточнил де Ла Моль. -
Три мертвеца... кажется, в рубахах и... - тут он едва заметно поморщился, - даже без сапог?
- Они пролежали там всю ночь, - засмеялся Франсуа. - Париж - такой беспокойный
город. Воры, нищие бродяги, наконец, просто бедняки, коим нечем прикрыть наготу. Мало ли
кто мог обобрать этих мерзавцев, которые, между прочим, были одеты весьма богато. А у
одного я заметил кинжал - так ему просто цены нет.
- Всему есть цена, ваше высочество, - учтиво возразил граф. - И нынче утром я
слышал, как Гитри упомянул о своем знакомстве с неким скупщиком - мол, полезный человек,
всегда платит, не торгуясь... А Гитри был вчера с вами?
- Был, - нахмурился Алансон. - И весьма храбро защищал своего господина, когда мы
подверглись нападению негодяев. Там не хватало только вас, граф!
- Простите, монсеньор, - поклонился Ла Моль, - но, если я правильно понял, ваше
высочество окружало не менее пятнадцати человек. Что бы значила еще одна шпага? Вряд ли я
смог бы сделать больше, чем сделал Гитри. А в Париже действительно беспокойно. Подумать
только: трое негодяев напали на шестнадцать вооруженных дворян! И на что они только
рассчитывали? Разве что на внезапность...
Принц нахмурился и смерил собеседника гневным взглядом, однако де Ла Моль слишком
хорошо изучил нрав Франциска, чтобы испугаться. Высказав - почти откровенно - свое
отношение к тому, что творили люди Алансона, он сам (презрев все требования этикета)
сменил направление разговора, ибо знал, как смягчить Франциска.
Граф намекнул на свое вчерашнее приключение, а поскольку оно начиналось еще на
глазах принца, на мессе, где присутствовала некая дама, то его высочество крайне
заинтересовался рассказом и о проступке де Ла Моля больше не поминал.
Де Ла Моль был одним из тех, кого несколько веков спустя станут именовать "дамскими
угодниками". О его романах по Лувру... да что там по Лувру - по всему Парижу! - ходили
совершенно изумительные легенды. Говорили, будто любовниц он иногда меняет несколько раз
в день, будто в постели он неутомим и будто после каждого уединения с дамой он непременно
спешит в церковь, чтобы замолить очередной грех. Король Карл его просто не выносил. Он
называл Бонифация святошей и ждал, когда же наконец красавца-графа настигнет месть
какого-нибудь обманутого супруга.
Впрочем, дело было, конечно же, не столько в графе, сколько в его господине. Старший и
младший братья всегда недолюбливали друг друга. Карл не мог не догадываться о том, что
Франциск с детства мечтает о троне - а значит, желает ему, здравствующему королю -
смерти, а Алан-сон, действительно вынашивая планы пленения, а то и убийства Карла, не
забывал, что первые уроки любви их сестренке Марго преподал именно король. Да-да, у
Франсуа бывали прямо-таки настоящие припадки ревности. Он отчаянно ревновал Маргариту
- хотя не всегда и не ко всем. Например, Генрих Наваррский не вызывал у него слишком уж
сильной неприязни, а вот Карл IX, который давно уже любил сестру сугубо платонической
любовью, заслужил ненависть принца. Позже, когда королем сделался Генрих Валуа,
Маргарита не раз просила у Франсуа помощи против него - и младший братец всегда спешил
к сестре... и они находили утешение в объятиях друг друга. Франсуа даже пренебрегал
грозившей ему опасностью (ведь заговоры против Генриха он составлял с ничуть не меньшим
усердием, чем против покойного Карла) - так ему не терпелось выручить из беды свою
возлюбленную... сестру. Умер Франциск от туберкулеза, так и не изведав тяжести венца, и
уверяли, будто, когда он уже был болен, Марго, не боясь заразиться, неоднократно навещала
его на ложе.
Но вернемся, однако, к де Ла Молю. У этого красавца довольно долго длился роман с
Анриеттой Клевской, герцогиней Неверской, которая была лучшей подругой королевы
Наваррской. Король Карл решил однажды собственноручно расправиться с графом, до смерти
ему надоевшим и к тому же нагло похищавшим на глазах у своего повелителя сердца
признанных придворных красавиц. Он обратился за помощью к Гизу (всегдашняя ненависть к
Лотарингцу была на время забыта) и к еще нескольким своим приближенным. Решено было
подстеречь Ла Моля в коридоре Лувра (ох уж эти дворцовые переходы! сколько они повидали
убийств!) и заколоть его.
Однако же королю не повезло точно так же, как не повезло когда-то подосланному им
ангулемцу, кото
...Закладка в соц.сетях
