Жанр: Мемуары
Макаров
...м фронте, соотношение сил в дивизиях, танках, самолетах. Очень
точно и совершенно откровенно рассказал он Гопкинсу о типах советских танков и
самолетов, их весе, вооружении, скорости и т. д..
"Сталин сказал, - записывал Гопкинс, - что русской армии пришлось иметь дело с
внезапным нападением: лично он считал, что Гитлер не выступит, но принял все
возможные предосторожности для мобилизации своей армии... Сталин несколько раз
повторил, что он не недооценивает немецкую армию. Он сказал, что их организация
превосходна и что, по его мнению, немцы обладают крупными резервами
продовольствия, людей, снаряжения и горючего... Он считает, что, поскольку дело
касается людей, снаряжения, продовольствия и горючего, немецкая армия способна вести
зимнюю кампанию в России. Он думает, однако, что немцам будет трудно
предпринимать значительные действия после 1 сентября, когда начинаются сильные
дожди, а
297
после 1 октября дороги будут настолько плохи, что им придется перейти к обороне".
В заключение беседы Сталин просил Гопкинса передать президенту Рузвельту его
соображения о необходимости для США вступить в войну с фашистской Германией.
Сталин говорил:
-Самое слабое место Гитлера - это огромные массы порабощенных им людей, которые
ненавидят его, а также безнравственные методы его правительства. Для того чтобы эти
люди и миллион других в еще не завоеванных странах могли бороться против Гитлера, их
надо ободрить, морально поддержать. Это, по моему мнению, могут сделать лишь
Соединенные Штаты...
В то же время он не закрывал глаза на сложность положения:
-Мощь Германии столь велика, что, хотя Россия сможет защищаться одна,
Великобритании и России вместе будет очень трудно разгромить немецкую военную
машину...
Затем он продолжал:
-Я полагаю, однако, что война будет ожесточенной и, возможно, длительной...
На посланца американского президента Сталин произвел весьма сильное впечатление,
так же, впрочем, как и на самого Рузвельта, и на Черчилля, когда они познакомились
позднее.
1 августа Гопкинс улетел из Москвы. Сталин, несомненно, оказал посланцу президента
США полное доверие, и тот вернулся в Америку с убеждением: Россия может и будет
драться до последнего. Визит этот был поворотным пунктом в формировании
антигитлеровской коалиции.
Уверенность Сталина в стабилизации положения на фронте оказалась, к сожалению,
преждевременной. С начала августа 1941 года осложнилась обстановка на юго-западном
направлении. Наши войска вынуждены были вести тяжелые оборони тельные бои. В
районе Умани противник окружил две наши армии (6-ю и 12-ю).
Деблокировать 6-ю и 12-ю армии не удалось. Несколько дней они вели бои в окружении,
но вскоре сопротивление их было сломлено. Много бойцов и командиров погибло, еще
больше (в том числе и командармы И.Н. Музыченко и П.Г. Понеделин) попали в плен.
Фашистские войска форсировали Днепр и создали плацдарм в районе Кременчуга,
угрожая армиям Юго-Западного фронта с юга.
8 августа Сталин разговаривал с командованием Юго-Западного фронта.
" - У аппарата Сталин. До нас дошли сведения, что фронт решил с легким сердцем сдать
Киев врагу якобы ввиду недостатка частей, способных отстоять Киев. Верно ли это?
Кирпонос. - Здравствуйте, товарищ Сталин. Вам доложили неверно. Мною и Военным
советом фронта принимаются все меры к тому, чтобы Киев ни в коем случае не сдавать...
Но через две недели положение на Юго-Западном фронте лучше не стало. 8 августа
войска фашистской группы армий "Центр" перешли в наступление против советского
Центрального фронта. Гитлеровское командование, отставив на время планы
немедленного наступления на Москву, намеревалось сначала захватить Ленинград и
Украину, а затем наступать в центре фронта. 2-я танковая группа генерала Гудериана
стремилась зайти во фланг и тыл войскам Юго-Западного фронта.
Намерение это было замечено советским командованием. Желая ликвидировать угрозу
войскам Центрального и правого крыла Юго-Западного фронтов, прикрыть брянское
направление, Ставка 14 августа решила образовать Брянский фронт под командованием
А. И. Еременко. В тот же день генерал прибыл в Ставку для получения указаний по новой
должности. Сталин принял его в присутствии Шапошникова, Василевского и нескольких
членов ГКО.
-Основная, - говорил Сталин, - и обязательная задача войск Брянского фронта
состоит в том, чтобы не только надежно прикрыть брянское направление, но во что бы то
ни стало своевременно разбить главные силы Гудериана.
Верховный определил состав нового фронта: 50-я и 13-я армии. Вновь назначенный
командующий фронтом очень уверенно обещал "в ближайшие дни безусловно"
разгромить Гудериана.
Уверенность всегда импонировала Сталину.
-Вот человек, который в сложившейся обстановке нам нужен, - сказал он, когда
Еременко покинул кабинет.
События показали, однако, что командующий Брянским фронтом был неоправданно
оптимистичен.
Уже 19 августа Ставка сознавала опасность удара по правому крылу Юго-Западного
фронта, но в то же время вполне резонно видела наилучший выход из положения не в
немедленном отводе войск за Днепр и далее на восток, а в нанесении удара по 2-й
танковой группе Гудериана, с тем чтобы разбить ее или на худой конец остановить.
Прежде чем окончательно принять это решение, Сталин связался 24 августа с Еременко:
"Сталин. - У аппарата Сталин. Здравствуйте! У меня есть к вам несколько вопросов.
Если вы обещаете разбить подлеца Гудериана, то мы можем послать еще несколько
полков авиации и несколько батарей PC.
Ваш ответ?
Еременко. - Здравствуйте! Отвечаю:
Я очень благодарен вам, товарищ Сталин, за то, что вы укрепляете меня танками и
самолетами. Прошу только ускорить их отправку. Они нам очень и очень нужны. А насчет
этого
подлеца Гудериана, безусловно, постараемся задачу, поставленную вами, выполнить, то
есть разбить его".
Но еще на настало, увы, время "разбить вдребезги" группу Гудериана. Действия войск.
Брянского фронта не дали ожидаемого результата, и танковым соединениям врага удалось
прорваться на левом фланге Брянского фронта за Десну. 7 сентября они вышли к
Конотопу. Окружение армий Юго-Западного фронта стало вопросом нескольких дней. В
тот же день командование этого фронта сообщило в Генштаб об ухудшении положения.
Шапошников и Василевский попытались убедить Сталина в необходимости немедленно
отвести войска фронта за Днепр и далее на восток. По словам Василевского, "разговор
был трудный и серьезный".
Можно понять Верховного Главнокомандующего: после столь значительных
территориальных потерь, понесенных за два с половиной месяца войны, ему, и только ему
предстояло добровольно (хоть и в видах суровой необходимости) отдать приказ об
оставлении Киева и большей части Левобережной Украины. Немудрено, что он обвинял
военных: они идут по линии наименьшего сопротивления и вместо упорного сражения с
врагом пытаются ускользнуть от него. До каких же пор?..
Убедить Сталина руководству Генштаба не удалось.
Поскольку Главнокомандующий Юго-Западным направлением маршал Буденный также
высказался за отвод войск Юго-Западного фронта и тем самым выразил несогласие с
действиями Ставки, его решено было заменить на этом посту маршалом Тимошенко.
Вечером того же дня, 11 сентября, Сталин в присутствии Тимошенко и Шапошникова вел
переговоры с командованием Юго-Западного фронта. Вот выдержки из этих переговоров.
"Сталин. - Ваше предложение об отводе войск на рубеж известной вам реки мне кажется
опасным. Если обратиться к недавнему прошлому, то вы вспомните, что при отводе войск
из района Бердичев и Новгород-Волынский у вас был более серьезный рубеж - Днепр - и,
несмотря на это, при отводе войск [вы] потеряли две армии и отвод превратился в
бегство, а противник на плечах бегущих войск переправился на другой день на восточный
берег Днепра. Какая гарантия, что то же самое не повторится теперь, это первое.
А потом второе... В данной обстановке на восточном берегу Днепра предлагаемый вами
отвод войск будет означать окружение наших войск, так как противник будет наступать
на вас не только со стороны Конотопа, то есть с севера, но и со стороны юга, то есть
Кременчуга, а также с запада, так как при отводе наших войск с Днепра противник
моментально займет восточный берег Днепра и начнет атаки. Если конотопская группа
противника соединится с кременчугской группой, вы будете окружены".
Осмысливая ныне сказанное Сталиным, нельзя не признать, что Ставка и Верховный
Главнокомандующий имели серьезные основания для подобных предположений: опыт
предшествующих сражений, и не только на Украине, так же как и происшедшее на ЮгоЗападном
фронте неделю спустя, неопровержимо свидетельствуют: просто отход, без
серьезных мер по обеспечению его, не мог дать, и не дал положительного результата.
Фашистское командование, и это тоже было ясно, не оставит свои войска в бездействии.
Надо было искать другой выход, и Ставка попыталась его определить.
"Как видите, - продолжал Сталин, - ваши предложения о немедленном отводе войск
без того, что вы заранее подготовите рубеж на реке Псел, во-первых, и, во-вторых,
поведете отчаянные атаки на конотопскую группу противника во взаимодействии с
Брянским фронтом, - повторяю, без этих условий ваши предложения об отводе войск
являются опасными и могут привести к катастрофе".
Железная логика Сталина сокрушала оппонентов даже и в обыденной ситуации. Здесь же
Верховный Главнокомандующий разговаривал с подчиненными ему военными людьми,
привыкшими повиноваться приказу. Очевидцы свидетельствуют, что слова Сталина, в
особенности его последняя фраза, ошеломили командование Юго-Западного фронта, и
ответ Кирпоноса был выдержан, можно сказать, в извиняющихся тонах: "У нас мысли об
отводе войск не было до получения предложения дать соображения об отводе войск на
восток с указанием рубежей, а была лишь просьба - в связи с расширившимся фронтом
до восьмисот с лишним километров усилить наш фронт резервом..." Далее Кирпонос
сообщал, что бросает на конотопское направление все имеющиеся у него резервы, очень
ограниченные, впрочем, и заверял: "Указания Ставки Верховного Главнокомандования,
только что полученные по аппарату, будут немедленно проводиться в жизнь. Все".
Очевидно, что Ставка теперь отнюдь не исключала возможности оставления Киева и
отхода далее на восток от Днепра, но настоятельно требовала принять обеспечивающие
этот отход меры: без них катастрофа была неминуема. Тут же Сталин произнес фразу,
характеризующую его настроение и, надо сказать, имевшую суровый для тех
обстоятельств смысл: "Перестать наконец заниматься исканием рубежей для отхода, а
искать пути сопротивления и только сопротивления".
Дальнейшие события на Юго-Западном фронте развивались стремительно и трагично.
Наступательная операция Брянского Фронта к успеху не привела. Организовать оборону
по реке Псел командование Юго-Западного фронта не смогло: не было сил да и, главное,
времени, так как 12 сентября дивизии 1-й танковой группы противника с плацдарма у
Кременчуга начали Наступление навстречу 2-й танковой группе. 15 сентября у Лох301
вицы кольцо вокруг войск Юго-Западного фронта сомкнулось. В окружении оказались 5я,
37-я, 21-я, 26-я армии.
Только 17 сентября Кирпоносу было разрешено оставить Киев. Но приказ этот был
передан ему устно генерал-майором И.Х. Баграмяном, и комфронта, засомневавшись в
достоверности приказа, запросил подтверждения у Ставки. Это была еще одна и, видимо,
самая трагическая ошибка генерала Кирпоноса. Подтверждение пришло только в ночь на
18 сентября. Были потеряны сутки, в течение которых фашистские войска сумели
уплотнить кольцо окружения.
В таких условиях часть войск, преимущественно небольшими группами, сумела вырваться
из окружения, многие бойцы и командиры погибли, но гораздо больше - попали в плен.
При оценке случившегося на Юго-Западном фронте чаще всего ограничиваются
констатацией того, что Ставка Верховного Главнокомандования своевременно не поняла
необходимости и неизбежности отхода, настаивала на удержании Киевского укрепрайона.
Не отрицая этого положения, повторяем: приведенные выше переговоры с очевидностью
свидетельствуют, что Ставка допускала отход, но только при определенных условиях,
которые должны были обеспечить войскам фронта отступление без угрозы полного
разгрома. То обстоятельство, что Ставка, и прежде всего Сталин, требовала от войск, от
командиров всех степеней ожесточенного сопротивления противнику на любых рубежах и
в любой момент, требовала активного противодействия противнику, по нашему
убеждению, ни в коем случае не следует ставить ей в вину: до каких же пор можно
отступать?..
Не проходило дня, чтобы Ставка Верховного Главнокомандования, внимательно
следившая за развитием событий под Ленинградом, не принимала того или иного
решения, направленного на изменение обстановки. 17 августа Ставка указала Военному
совету Северо-западного направления на угрозу окружения Ленинграда и необходимость
всемерного укрепления его обороны на южных и юго-восточных подступах. 21 августа
Шапошников телеграфировал Ворошилову: "В связи с создавшейся обстановкой под
Ленинградом Верховный Главнокомандующий срочно предлагает вам представить
соображения по плану действия". На следующий день такие соображения были
направлены в Ставку.
Сталин вникал и во внутренние дела обороны города. Так, ему стало известно, что 20
августа Ленинградский горком партии образовал Военный совет обороны Ленинграда, на
который предполагалось возложить организацию внутренней обороны города и
формирование новых ополченских отрядов. Сталин счел это неправильным. 21 августа он
вызвал по прямому проводу Ворошилова и Жданова и в резкой форме выразил
неудовольствие созданием нового совета и тем, что Ворошилов и
Жданов не были включены в этот орган, раз уж его создали.
Доводы Ворошилова и Жданова о том, что Военный совет обороны города создан как
сугубо вспомогательный орган для проведения некоторых оборонных работ в помощь
крайне загруженному Военному совету Северо-западного направления, были отклонены.
Персональный состав совета тут же подвергся пересмотру. Ворошилову пришлось
выслушать резкий и отчасти справедливый упрек: он, мол, и Ленинградский горком
"увлекаются" формированием рабочих батальонов со слабым вооружением. Сталин велел
и, на наш взгляд, совершенно оправданно, отменить выборность батальонных командиров
в народном ополчении.
Остановить врага не удавалось. 8 сентября гитлеровцы вышли к южному берегу
Ладожского озера и захватили Шлиссельбург. Ленинград не имел больше связи со
страной по суше. Началась блокада.
О потере Шлиссельбурга Ставка узнала 9 сентября из сообщений иностранного радио и
потребовала объяснений от комфронта - им с 5 сентября был К.Е. Ворошилов. Вновь
последовала смена командования - 9 сентября в Ленинград вылетел Жуков. Донесения
его из Ленинграда были чрезвычайно серьезными.
О критичности положения сообщали и члены правительственной комиссии. Наркома
Военно-Морского Флота Н. Г. Кузнецова вызвали в Кремль сразу же по возвращении из
Ленинграда. Сталин был в кабинете один. Сев, против обыкновения, на диван, он стал
задавать вопросы об обстановке на Балтике, о количестве кораблей, их участии в обороне
города (Сталин называл его на этот раз Питером). Потом, подойдя к карте, на которой
линия фронта вплотную подступала к городу, Сталин повел главный разговор:
-Положение Питера исключительно серьезно. Его, возможно, придется оставить...
Можно понять настроение Верховного: ведь тогда же речь шла и об оставлении Киева!
-Ни один боевой корабль не должен попасть в руки врага.Вы понимаете меня? -
Кузнецов молчал, и Верховный продолжил: - В случае невыполнения приказа о
затоплении кораблей виновные должны быть строго наказаны...
Так как Кузнецов, подавленный суровостью тона и трагичностью темы, все еще молчал,
Сталин повысил голос:
-Составьте телеграмму командующему и отдайте приказание, чтобы все было
подготовлено на случай уничтожения кораблей!
Кузнецов собрался с духом:
Я такой телеграммы подписать не могу. - Николай Герасимович сам поразился
решительности своего ответа.
Почему? - Сталин был явно удивлен.
-Товарищ Сталин, флот оперативно подчинен командующему Ленинградским фронтом,
и такую директиву может отдать только Верховный Главнокомандующий.
Сталин подумал и приказал:
-Пойдите к Шапошникову и заготовьте директиву за двумя подписями: вашей и его.
Как только Кузнецов сообщил о приказе начальнику Генштаба, тот изумился:
-Что вы, голубчик! - Такое обращение было характерно для него. - Это чисто
флотское дело, я свою подпись ставить не буду!
Все же телеграмма была составлена, и Шапошников с Кузнецовым отправились к
Сталину. Им удалось убедить Верховного подписать телеграмму; документ он оставил у
себя.
Очевидно, в середине сентября Ставке приходилось считаться с возможностью потери
Ленинграда и необходимостью такой трагической меры, как потопление Балтийского
флота. Известно, что одновременно предпринимались меры к организации взрывов
важнейших объектов Ленинграда, в том числе и мостов.
...Здесь уместно привести документ, недавно извлеченный из архива. Осенью 1941 года
Жуков и Жданов доложили Сталину из Ленинграда, что немецкие войска, атакуя наши
позиции, гнали перед собой гражданское население (донесение, скорее всего, основано на
слухах, так как документальные источники таких данных не содержат). Тем не менее
Сталин ознакомился с сообщением, и не верить ему он не мог.
Ответ его был быстрым и жестким: "Мой совет: не сентиментальничать, а бить врага и
его пособников, вольных или невольных, по зубам... Бейте вовсю по немцам и их
делегатам, кто бы они ни были, косите врагов, все равно, являются ли они вольными или
невольными врагами..."
Да, тяжело читать такие строки. Но таковы были условия войны, развязанной свирепыми
нацистами. Ну, с нацистов спрос понятен, но вспомним все же, что не Сталин
подписывал директивы о "ковровых бомбежках" Северной Франции в июне 1944 года при
высадке там союзников. Так что Сталин в ряду своих современников никак не был
исключением...
30 сентября силы вермахта нанесли удар по войскам Брянского фронта, 2 октября - по
войскам Западного и Резервного. Немецко-фашистскому командованию удалось
осуществить первую часть "Тайфуна": в лесах западнее и юго-западнее Вязьмы были
окружены войска 19-й, 20-й, 24-й и 32-й армий и ар- мейской группы генерала Болдина, к
западу от Брянска - 3-й и 13-й армий.
Успех казался фашистам решающим. Гитлер, с 22 июня ни разу не выступавший
публично, счел момент подходящим и уже
3 октября поднялся на трибуну берлинского Спортпаласа, чтобы оповестить мир о своем
триумфе:
-В эти часы на Восточном фронте вновь происходят громадные события. Уже сорок
восемь часов ведется новая операция гигантских масштабов. Она поможет уничтожить
врага на Востоке!
Рев фанатиков был ответом фюреру, и он завопил в еще большем ажиотаже:
-Я говорю об этом только сегодня потому, что сегодня я могу совершенно определенно
сказать: этот противник разгромлен и больше никогда не поднимется...
Но и тут Гитлер принимал желаемое за действительное. Окруженные советские армии
упорно сопротивлялись, сковывая пехотные дивизии фашистов, а тем временем советское
командование организует противодействие танковым дивизиям Гота и Гудериана,
рвущимся к Москве. Битва за нее только еще начиналась.
Генерал армии Жуков прилетел в Москву из Ленинграда вечером 7 октября. На аэродроме
его встретил генерал Власик:
-Товарищ Сталин велел передать, чтобы вы немедленно ехали к нему.
У Сталина был грипп, он работал на квартире. Кивнув генералу, он сразу же перешел к
делу:
-Обстановка крайне сложна, но я не могу добиться от командования Западного и
Резервного фронтов точных сведений о положении дел. Не зная же, где и в каких
группировках наступает противник, мы не можем принять решений. Отправляйтесь в
штаб Западного фронта, разберитесь и позвоните мне, в любое время.
Глубокой ночью Жуков был уже в штабе Западного фронта; 8 октября, после разговора с
его командованием, в два часа тридцать минут ночи, Жуков позвонил Сталину. Тот,
конечно, работал:
-Главная опасность, товарищ Сталин, в слабом прикрытии Можайской линии. Танки
противника могут внезапно прорваться к Москве. Требуются войска, откуда только
возможно, для прикрытия этого направления.
Сталин приказал Жукову действовать энергично и обо всем подробно информировать его.
Это требование Сталина вполне понятно: в сложившейся обстановке в Ставку поступали
самые разные, нередко противоречивые, а иногда - неверные сведения. Вот один
пример.
Член Военного совета Московского военного округа К.Ф. Телегин 5 октября около
пятнадцати часов получил проверенные сведения о вступлении колонны фашистских
танков в Юх-нов и доложил об этом Шапошникову. В Генштабе подобных сведений еще
не было. Через несколько минут на столе у Телегина зазвонил телефон:
-Говорит Поскребышев. Соединяю вас с товарищем Сталиным.
Телегин весь вмиг подобрался.
Телегин?
Так точно, товарищ Сталин.
Вы только что доложили Шапошникову о прорыве в Юхнов немецких танков? Откуда у
вас эти сведения, и достоверны ли они?
Сведения доставили боевые летчики, мы их дважды проверили и перепроверили...
Что вы предпринимаете?
По тревоге подняты подольские училища, приведено в боевую готовность военнополитическое
училище...
Выслушав Телегина, Верховный Главнокомандующий одобрил принятые меры и
предложил своевременно докладывать в Генштаб об обстановке.
Но в этот же день, 5 октября, непроверенные данные все же попали в Генштаб. Ситуация
обострялась с каждым часом, а в таких случаях бывает, что и мирные жители, и
военнослужащие поддаются панике. Так произошло и с комендантом 2-го участка военноавтомобильной
дороги Малоярославец - Подольск. В панике он примчался на
автомашине в Подольское артучилище и принес весть о "прорыве" вражеских танков в
Малоярославец и их движении на Подольск. Сведения эти, не проверив как следует,
доложили в Генштаб.
В 18.15 Телегину еще раз позвонил Сталин. На всю жизнь запомнил генерал этот
разговор, хотя и не записал его в рабочую тетрадь:
Телегин? Вы доложили в Генштаб, что немецкие танки прорвались через Малоярославец?
Так точно, товарищ Сталин.
Откуда у вас эти сведения?
Телегин доложил и добавил, что послал летчиков перепроверить эти сведения.
-Это провокация. - Голос Сталина был ровен и суров. -Прикажите немедленно
разыскать этого коменданта, арестовать и передать в ЧК. Вам же на вашем ответственном
посту надо быть более серьезным и не доверять сведениям, которые приносит сорока на
хвосте! - И повесил трубку.
К 10 октября положение продолжало ухудшаться. Противник захватил Сычевку, Гжатск,
приблизился к Калуге, бои шли у Брянска и Мценска...
12 октября ГКО вновь рассматривал план обороны Москвы. Свидетели, побывавшие на
заседании, сообщают, что все его участники, в том числе и Сталин, выглядели усталыми и
напряженными. Насколько грозным было положение, можно судить по тому, что речь
шла о строительстве городского оборонительного рубежа. Он должен был включать три
полосы: по
Окружной железной дороге, по Садовому кольцу и по Бульварному кольцу. Сроки
устанавливались до предела жесткие.
Москва напоминала тогда пружину, сжатую до отказа. И положение, которое могло
показаться безнадежным, начало меняться. За одну неделю благодаря энергичным мерам
ГКО и Ставки был воссоздан фронт обороны. Он не был еще достаточно организован и
сплочен, но его войска могли вступать и без промедления вступали в решительную борьбу
с врагом. Возглавляли войска опытные командиры. Имена их навечно вошли в историю
нашей страны. На Волоколамском направлении оборонялась воссозданная 16-я армия под
командованием генерал-лейтенанта К.К. Рокоссовского. На Можайском насмерть стояла
5-я армия (командовал ею Д. Лелюшенко, после его ранения командующим стал генералмайор
Л.А.Говоров). На Наро-фоминском направлении действовала 33-я армия генераллейтенанта
М.Г. Ефремова. В Малоярославце заняла оборону 43-я армия генерал-майора
К.Д. Голубева, на калужском направлении 49-я армия генерал-лейтенанта И. Г.
Захаркина.
Но опасность оставалась. Правда, фашистским войскам больше не удавались прорывы,
советские войска не позволяли себя обходить, но все же они вынуждены были отступать.
Утром 13 октября собрался партийный актив Москвы. На повестке дня - один вопрос: "О
текущем моменте". Секретарь ЦК и МГК ВКП(б) А.С.Щербаков, охарактеризовав
обстановку, сказал:
-Не будем закрывать глаза - над Москвой нависла угроза...
Чтобы ликвидировать ее, партия требовала поднять на защиту столицы всех коммунистов,
всех москвичей. Вечером тринадцатого октября в первичных организациях столицы
прошли партийные собрания. Коммунисты заявили, что они не пожалеют жизни для
спасения своего родного города. Тут же на собраниях шла запись добровольцев в
коммунистические роты и батальоны.
Есть свидетельство очевидца, дважды побывавшего у Сталина в этот день, 13 октября.
Генерал армии Тюленев, раненный в сентябре на Южном фронте, несколько раз просил
направить его в армию, хотя далеко еще не излечился. Просьбы не остались без внимания,
и Тюленева вызвали в Кремль.
Первая беседа был краткой - Сталин торопился. Прежде всего он осведомился о
здоровье генерала. Тот ожидал этого вопроса и заверил, что чувствует себя хорошо.
Последовал новый вопрос:
-Можете ли вы немедленно выехать на Урал?
"В тыл! Прощай, фронт!" - мелькнуло в голове у Тюленева. Сталин же продолжал:
-Вам поручается специальное и крайне важное задание ГКО. Важное и срочное! -
подчеркнул он.
В час ночи 14 октября Тюленев вновь, уже на даче Сталина, докладывал членам ГКО свои
соображения о причинах поражений наших войск на Южном фронте. Выслушали
генерала внимательно. Затем Сталин заговорил о цели предстоящей Тюленеву поездки на
Урал:
-Положение на фронте критическое, итог зависит от того, насколько быстро и
эффе
...Закладка в соц.сетях
