Жанр: Мемуары
Макаров
...овению, любил потчевать и подливать гостям в рюмки. Сам же пил в
основном сухие кавказские вина.
С. М. Штеменко, в годы войны молодой генерал Генштаба, вспоминал, что первое время
его смущал запотевший графинчик, из которого Сталин что-то доливал в бокал с сухим
вином. По неопытности генерал предположил, что Сталин добавляет в сухое вино для
крепости водку. Улучив момент, когда Сталина не было за столом, Штеменко налил себе
из графинчика рюмку, после очередного тоста выпил ее и от удивления замер: то была
ледяная вода. Сталин заметил оплошность генерала, наклонился к нему и спросил
тихонько со злорадством:
-Ну как, крепкая?
Завершался обед чаем из самовара.
Разговор во время обеда чаще всего был деловым, служил продолжением совещания в
кабинете Сталина. Но здесь он принимал более свободный характер, затрагивались самые
различные темы: политические, международные, литературные.
Ночевать, независимо от того, когда закончилась работа, Сталин неизменно отправлялся
на дачу, чаще всего - на "ближнюю". Ездил он в черном американском "паккарде";
несколько таких машин приобрели до войны. Автомобиль имел бронированный кузов и
пуленепробиваемые стекла. Сопровождали "паккард" всегда две машины с охраной.
"Ближняя" дача расположена в черте города, в Кунцево, в лесу. Дом двухэтажный (второй
этаж пристроен в 1948 году), от ворот к нему вела асфальтированная дорожка. Прихожая
обита светлым дубом, из нее справа - дверь в кабинет, прямо - в большой зал с
длинным столом. Мебель и вся обстановка простые. Единственными предметами
роскоши были ковер на полу и камин в углу; Сталин всегда любил зимой огонь.
245
Во втором этаже дачи никогда не жили. Все время Сталин проводил, по существу, в
большой комнате. На диване ему стелили постель, рядом на столике - телефоны,
обеденный стол завален книгами, газетами, бумагами. Если не было гостей, то тут же, на
краю, ему накрывали ужин, обед. В комнате стоял буфет с посудой и медикаментами.
Лекарства Сталин выбирал себе сам, врачам не очень-то доверял, единственным
авторитетом в этой области для него был академик В. Н. Виноградов, которому Сталин
раз-два в год позволял себя осматривать.
Со всех сторон дом окружали террасы - одна застекленная, две открытые. С весны и до
осени хозяин жил на террасах; иногда зимой, одевшись потеплее, и спал здесь. Сад вокруг
дома - любимое развлечение Сталина. Землю он, правда, не копал, не возделывал ее,
лишь иногда брал ножницы и подстригал сухие ветки. Очень любил, чтобы в саду все
было ухожено, чтобы цвели и зрели яблони, вишни. В саду, бывшем лесу, но убранном,
культивированном, там и сям были разбросаны беседки, с крышами и без них.
Почти ежедневно Сталин встречался со многими людьми, беседы велись на самые
различные темы, и собеседники с удивлением отмечали начитанность Сталина. Шел
разговор о политике, об искусстве, о других вещах - Сталин часто и всегда к месту
приводил подходящие примеры. Обширная память позволяла ему цитировать во время
бесед и выступлений, иногда дословно, отрывки из самых разнообразных источников.
Наиболее часто он цитировал Салтыкова-Щедрина, Чехова, Гоголя.
В довоенное время Сталин довольно часто ходил в театры -во МХАТ, в Малый и Большой.
Пожалуй, больше всего любил он МХАТ: жизненная правда, лежащая в основе
творческого метода Станиславского, правда изображения событий и человеческих
характеров, свойственная реалистическому искусству, привлекали его. Сталин хорошо
знал не только ведущих исполнителей в этом театре, но и дублеров.
В 1929 году после "Царя Федора Иоанновича" в беседе с Л. М. Леонидовым Сталин очень
высоко оценил мастерство актеров, в особенности И. М. Москвина, занятого в главной
роли. В то же время Сталин подчеркивал, что дает оценки только как зритель, что мнение
его - лишь мнение одного из присутствующих в зале.
Он поинтересовался, над чем собирается работать театр. Леонидов ответил, что к
постановке готовят "Мертвые души". Сталин подробно расспрашивал, а на прощанье
задумчиво произнес:
- А ведь и у нас тоже есть свои Маниловы, Ноздревы, Собакевичи...
Часто Сталин смотрел во МХАТе "Любовь Яровую", "Горячее сердце" и прежде всего -
"Дни Турбиных". Об отношении Сталина к последней пьесе и ее автору стоит сказать
особо. В
письме к Билль-Белоцерковскому от 2 февраля 1929 года Сталин подчеркивал:
недопустимо преследовать и травить творческого работника, который осознал свои
ошибки, недопустимо заставлять его уехать за границу. Тут же следовала характеристика
пьесы Булгакова:
"Что касается собственно пьесы "Дни Турбиных", то она не так уж плоха, ибо она дает
больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя
от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: "если даже такие люди,
как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав свое дело
окончательно проигранным, - значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками,
ничего не поделаешь". "Дни Турбиных" есть демонстрация всесокрушающей силы
большевизма"1 .
Эту свою позицию Сталин подтвердил и на деле. Кто-то из перестраховщиков запретил
спектакль. Руководители театра в антракте одного из спектаклей спросили Сталина:
Действительно ли нельзя играть сейчас "Турбиных"?
- А почему же нельзя? - удивился Сталин. - Я не вижу ничего плохого в том, что у вас
идут "Дни Турбиных". В пьесе показан умный и сильный враг. Это хорошо. Мы должны
показывать врага таким, каков он есть.
"Дни Турбиных" продолжали идти на сцене МХАТа, и Сталин регулярно посещал именно
этот спектакль: он был на нем двадцать восемь раз.
О другой пьесе Булгакова - "Бег" - в том же письме к Билль-Белоцерковскому Сталин
отозвался гораздо резче. Он писал, что эта пьеса не есть, конечно, проявление какой-либо
"правой" или "левой" опасности (а именно так характеризовали пьесу в печати). "Бег"
есть проявление попытки, - писал Сталин, - вызвать жалость, если не симпатию, к
некоторым слоям антисоветской эмиграции, - стало быть, попытка оправдать или
полуоправдать белогвардейское дело. "Бег" в том виде, в каком он есть, представляет
антисоветское явление"2 .
Оценка очень суровая, и при жизни Сталина "Бег" шел только один раз. Примечательна
роль Сталина в дальнейшей судьбе Булгакова. Рапповские критики (о них позже) травили
его так, что ныне остается только поражаться их злости и беззастенчивости. Пьес
Булгакова театры не брали, он остался без работы и без каких-либо средств к
существованию. Тогда он обратился к Сталину; в письме была фраза отчаяния: "Прошу
выслать меня за границу..." На следующий день Сталин сам позвонил Булгакову,
выслушал его. Отправлено письмо Булгакова 28 марта
1Сталин И.В. Соч. Т .11. С.328. 2 Сталин И.В. Соч. Т .11. С.327.
1931 года, а с 1 апреля он стал работать в любимом им МХАТе консультантомрежиссером.
В преддверии военной грозы приобретала особое значение важнейшая задача советской
литературы - воспитание в народе чувства советского патриотизма. Одно из его
проявлений, как известно, - чувство любви и уважения к великому русскому народу,
ставшему во главе других народов Советского Союза. Руководители государства, партии
всегда решительно пресекали попытки принизить роль русского народа. Такие попытки,
чего греха таить, были в литературе и в 20-х, и в начале 30-х годов. Иногда они
проявлялись в произведениях известных литераторов, к примеру - Демьяна Бедного.
В стихотворных фельетонах Д. Бедного "Слезай с печки", "Без пощады", "Перерва"
необходимая и полезная критика недостатков и жизни и быта советских людей переросла
в клевету. ЦК партии в специальном решении указал на это, но Д. Бедный вместо
признания совершенно очевидных ошибок обиделся, написал письмо Сталину. Ответ
Сталина от 12 декабря 1930 года настолько характерен и ярок, что заслуживает
подробного разбора.
"Вы расцениваете решение ЦК как "петлю", как признак того, что "пришел час моей (т. е.
Вашей) катастрофы". Почему, на каком основании? Как назвать коммуниста, который,
вместо того чтобы вдуматься в существо решения ЦК и исправить свои ошибки, третирует
это решение как "петлю"?..
Десятки раз хвалил Вас ЦК, когда надо было хвалить. Десятки раз ограждал Вас ЦК (не
без некоторой натяжки!) от нападок отдельных групп и товарищей из нашей партии.
Десятки поэтов и писателей одергивал ЦК, когда они допускали отдельные ошибки. Вы
все это считали нормальным и понятным. А вот когда ЦК оказался вынужденным
подвергнуть критике Ваши ошибки, Вы вдруг зафыркали и стали кричать о "петле". На
каком основании? Может быть, ЦК не имеет права критиковать Ваши ошибки? Может
быть, решение ЦК не обязательно для Вас? Может быть, Ваши стихотворения выше всякой
критики? Не находите ли, что Вы заразились некоторой неприятной болезнью,
называемой "зазнайством"? Побольше скоромности, т. Демьян..."
Перечислив стихотворения Д. Бедного, в которых имелись ошибки, и указав на их суть,
Сталин продолжал: "Весь мир признает теперь, что центр революционного движения
переместился из Западной Европы в Россию. Революционеры всех стран с надеждой
смотрят на СССР как на очаг освободительной борьбы трудящихся всего мира, признавая
в нем единственное свое отечество. Революционные рабочие всех стран единодушно
рукоплещут советскому рабочему классу, и прежде всего русскому рабочему классу,
авангарду советских рабочих, как признанному своему вождю..."
И Сталин противопоставляет этой позиции точку зрения псевдообличителей: "А вы?
Вместо того, чтобы осмыслить этот величайший в истории революции процесс и
подняться на высоту задач певца передового пролетариата, ушли куда-то в лощину и,
запутавшись между скучнейшими цитатами из сочинений Карамзина и не менее
скучными изречениями из "Домостроя", стали возглашать на весь мир, что Россия в
прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, что нынешняя Россия представляет
сплошную "Перерву", что "лень" и стремление "сидеть на печке" является чуть ли не
национальной чертой русских вообще, а значит, и русских рабочих, которые, проделав
Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими. И это называется у вас
большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская
критика, а клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР,
развенчание русского пролетариата..." 1
Еще одна фигура в литературе - М. Хвилевой. О нем и его статьях Сталин писал в 1926
году: "Требования Хвилевого о "немедленной деруссификации пролетариата" на
Украине, его мнение о том, что "от русской литературы, от ее стиля украинская поэзия
должна убегать как можно скорее", его заявление о том, что "идеи пролетариата нам
известны и без московского искусства", его увлечение какой-то мессианской ролью
украинской "молодой" интеллигенции, его смешная и немарксистская попытка оторвать
культуру от политики, - все это и многое подобное в устах украинского коммуниста
звучит теперь (не может не звучать!) более чем странно" 2 .
Период с 1929 до начала 1932 года характерен обострением групповой борьбы; рапповцы
не только отталкивали, дискредитировали и поносили своих беспартийных собратьев по
перу, но и вызывали раскол в рядах писателей. Так, вне "генеральной линии пролетарской
литературы", по определению рапповцев, оказался М. Шолохов, не говоря уже о писателях
из мелкобуржуазной интеллигенции.
"Правда" не раз выступала против групповщины, насаждавшейся рапповцами, отмечала,
что внутри этой писательской организации слабо развита самокритика, процветает
подозрительность и недоверие, что руководство РАПП "замазывает" ошибки "своих"
людей.
Но руководство РАПП вело себя до предела нагло. К примеру, Л. Авербах после одной
критической статьи "Правды" в 1930 году поставил перед секретариатом ЦК ВКП(б)
ультиматум: "Или уймите "Правду" и дайте нам работать, или меняйте руководство
РАПП". Группировка Л. Авербаха, стремясь достичь
1Сталин И.В. Соч. Т .13. С.25.
2 Там же. Т.8. С.152 - 153.
командного положения в литературе, стала объявлять классовым врагом всякого, кто
подвергал сомнению ее непогрешимость.
23 апреля 1932 года ЦК ВКП(б) принял постановление "О перестройке литературнохудожественных
организаций". ЦК партии принял решение ликвидировать РАПП и
создать единый Союз советских писателей.
Для рапповских деятелей это означало катастрофу; они пытались игнорировать
постановление, первоначально не опубликовали его в соответствующем номере своего
журнала "На литературном посту", стали посылать в ЦК заявления. Для разбора заявлений
Политбюро создало комиссию из пяти человек (И.В. Сталин, П. П. Постышев и другие).
На заседание комиссии были приглашены авторы заявлений: А. Афиногенов, Б. Иллеш, Б.
Ясенский, В. Киршон и другие. Бывшие рапповцы, стремясь обеспечить себе во вновь
создаваемом Союзе писателей доминирующее положение, предлагали создать в нем
автономную секцию пролетарской литературы и навязать писателям измышленный
рапповцами "диалектико-материалистический творческий метод".
Заседание длилось шесть или семь часов, прения были бурными: В. Киршон выступал
двенадцать-пятнадцать раз, Афиногенов - четырежды... Убеждая упорствующих, раз
пятнадцать пришлось выступить и Сталину. Первое свое предложение рапповцы сняли
быстро - настолько отрицательной была реакция авторитетных членов комиссии
Политбюро, но "диалектико-материалистический метод" отстаивали упорно. К
сожалению, на заседании не велось ни стенограммы, ни протокола, и мы не можем
судить, кто из членов комиссии впервые дал определение метода социалистического
реализма. Фактом остается то, что оно было сформулировано на заседании именно этой
комиссии и рапповцы были вынуждены согласиться с ним.
Определение, предложенное комиссией, постепенно стало завоевывать признание у
писателей и критиков. Споров было немало, и Горький отстаивал определение
социалистического реализма с твердостью.
В его доме на Малой Никитской, 6, и всегда-то собирались писатели, но в эти месяцы
1932 года встречи стали гораздо более частыми. Особо представительным было собрание
26 октября: столовую, библиотеку, кабинет дома заполнили писатели - всего около
пятидесяти человек: А. Фадеев, М. Шолохов, Л. Леонов, Ф. Панферов, Ф. Гладков, Вс.
Иванов, А. Малышкин, А. Афиногенов, П. Павленко и другие. В девять часов приехали
Сталин и другие члены Политбюро. Все перешли в столовую.
Председателем единодушно избрали хозяина дома. Сидя в центре стола, вместе со
Сталиным, он начал беседу:
- Сегодня мы собрались, чтобы обсудить вопрос литературы,- сказал он. - Скоро
исполнится пятнадцать лет Советской
власти... Трудами рабочих и крестьян создано в нашей стране огромное количество дел...
Литература не справляется с тем, чтобы отобразить содеянное...
К сожалению, и это совещание не стенографировалось и никто из присутствующих не вел
записи выступлений. Так распорядился Горький: это было правило, неуклонно
соблюдавшееся в его доме, чтобы каждый мог говорить свободно, не стесняясь.
Очевидцы утверждают, что скованность, натянутость вскоре исчезли, возникла
непринужденная обстановка, и писатели заговорили...
Поначалу речь шла об организационных делах, потом перешли к задачам и целям
литературы. Разговор шел начистоту. Все признавали важность, необходимость решения
ЦК от 23 апреля.
По временам Сталин вставал из-за стола. По негласному уговору в комнате мог курить
только Горький, и вместе с другими курильщиками Сталин стоял в дверях. Характер
беседы был таким же, как и всегда в его присутствии: внимательно выслушивая
выступающих, он вопросом или короткой репликой направлял беседу в необходимое
русло.
Страстный спор вызвала сущность метода социалистического реализма. Мнения были
самые различные и не всегда согласные. Высказал свою точку зрения и Сталин. Он
упрекал критиков в том, что они не понимают природы писательского труда.
-Писатель черпает материал, краски для своих произведений из конкретной
действительности, - говорил Сталин, - а вы подсовываете ему схему. Пусть учится у
жизни! к
Тут кто-то бросил реплику:
-Но это же эмпиризм!-Чепуха! - Сталин усмехнулся. - Это слово можно применять к
политику, ученому, но не к писателю. Поймите, если писатель честно отразит правду
жизни, он непременно придет к марксизму...
Запомнилось присутствующим и определение, данное Сталиным писателям: он назвал их
"инженерами человеческих душ".
Беседа затянулась, и разошлись писатели на рассвете.
Сергей Эйзенштейн и Георгий Александров познакомились с Генеральным секретарем
ЦК ВКП(б) 7 ноября 1927 года. Им было известно, что Сталин дал высокую оценку их
совместной работе - "Броненосец "Потемкин". А с утра этого праздничного дня
режиссеры лихорадочно, не думая ни о чем ином, не замечая окружающих, подчищали
смонтированный материал нового фильма - "Октябрь": вечером в Большом театре после
торжест251
венного заседания предполагался показ этого фильма, посвященного 10-летию
Октябрьской революции.
В четыре часа дня в монтажную вошел Сталин. Поздоровавшись с режиссерами так, будто
давно их знал, он спросил:
-У вас в картине есть Троцкий?
Первоосновой сценария послужила книга Джона Рида "Десять дней, которые потрясли
мир". В ней преувеличивалась роль Троцкого в Октябрьской революции. Эйзенштейн
ответил, что Троцкий действительно изображается в кинофильме.
-Покажите эти части...Сталин был очень серьезен.
Механика не было, ролики крутил Александров, Эйзенштейн сидел в зале со Сталиным.
После просмотра нескольких частей Сталин сообщил режиссеру, что троцкистскозиновьевская
оппозиция перешла к открытой борьбе с Советской властью и только что
пыталась организовать в Москве и Ленинграде контрдемонстрацию.
-Картину с Троцким сегодня показывать нельзя, - таков был вывод Сталина.
В Большом театре в тот вечер показали только фрагменты фильма, вышел же он на экран
в марте 1928 года.
Без преувеличения можно сказать, что вся наша страна, от мала до велика, уже более
шестидесяти лет с удовольствием смотрит первую советскую звуковую комедию "Веселые
ребята". Трудно это сейчас представить, но перед создателями ее громоздились одно за
другим препятствия: картина была еще в работе, а на нее ополчились горе-кинокритики,
затем в дело ввязались бывшие деятели РАПП. В "Литературной газете" эту кинокомедию
самым серьезным образом противопоставляли "Чапаеву" - уже получившей одобрение
зрителей героической эпопее. Тут же была помещена карикатура: Чапаев
собственноручно выметает метлой с экрана персонажей "Веселых ребят". Дело дошло до
того, что нарком просвещения А. С. Бубнов (кинопромышленность тогда находилась в его
ведении) запретил показ готового фильма.
Председателю Главного управления кинофикации Шумяцкому и режиссеру Александрову
посчастливилось показать фильм Горькому. Фильм понравился. Георгий Александров
вспоминал впоследствии: "Горький же вскоре после этого организовал показ "Веселых
ребят" для членов Политбюро ЦК нашей партии. Тут оторопь нашла на Шумяцкого. Ему
показа- лось, что фильм еще не готов, и он приказал везти только две первые части. На
всякий случай, без согласования, я прихватили остальные части. В напряженном
ожидании сидел я в соседней с просмотровым залом комнате. Через какое-то время
слышу:- Вызывайте Александрова с продолжением. Я поднялся наверх и осторожности
ради говорю:
- У меня тут не все готово.
- Ничего, ничего. Показывайте что есть. Смотрели "Веселых ребят" с явным
удовольствием. Смеялись, обменивались репликами. По окончании сеанса все, кто; был в
просмотровом зале, смолкли, ждали, что скажет Сталин.
-Хорошо! Я будто месяц пробыл в отпуске, - сказал он, и все стали возбужденно
вспоминать понравившиеся детали кинокомедии.
Само собой разумеется, что запрет на картину был снят..."
Другой комедийный фильм этого режиссера - "Волга-Волга" - был встречен бурными
приветствиями публики и... злой критикой. Сталину же фильм очень нравился, он
смотрел его много раз, а в 1942 году послал его в качестве подарка президенту США
Рузвельту. После одного приема в честь участников декады украинского искусства Сталин
пригласил группу видных деятелей в свой просмотровый зал, сел между В. И.
Немировичем-Данченко и Г. В. Александровым.
"По ходу фильма Сталин, - вспоминал Александров. - делясь с нами своим знанием
комедии, своими чувствами, обращаясь то ко мне, то к Немировичу-Данченко,
полушепотом сообщал: "Сейчас Бывалов скажет: "Примите от этих граждан брак и
выдайте им другой". Произнося это, он смеялся, увлеченный игрой Ильинского, хлопал
меня по колену. Не ошибусь, если скажу, что он знал наизусть все смешные реплики этой
кинокомедии.
Когда на приеме Сталину представили Игоря Владимировича Ильинского, он пошутил:
-Здравствуйте, гражданин Бывалов. Вы бюрократ, и я бюрократ, мы поймем друг друга.
Пойдемте побеседуем, - и повел его к столу".
Суждения Сталина о другой картине Александрова (первоначально она именовалась
"Золушкой") были гораздо сдержаннее: картина не имела того сатирического запала,
который свойствен "Волге-Волге". Явно не соответствовало содержанию и название. На
следующий день после встречи со Сталиным режиссеру прислали домой листок, на
котором рукой Сталина было набросано, на выбор, двенадцать названий. Александров
предпочел "Светлый путь". Этой картине также суждена была долгая жизнь на
киноэкране.
Так было не только с картинами Эйзенштейна и Александрова. Не раз получал поддержку
у Сталина такой высокоодаренный и сложный художник, как Александр Довженко. В
ноябре 1928 года на Пленуме ЦК был продемонстрирован фильм "Арсенал". Общее
мнение было положительным. Сталин же сказал:
- Настоящая революционная романтика!
Во время работы над "Аэроградом" Довженко столкнулся c непреодолимыми, казалось,
осложнениями, грозившими не
только картине, но и судьбе режиссера. Это побудило его, как и за несколько лет до того,
обратиться к Сталину. Через двадцать два часа после того как Довженко опустил письмо в
ящик, он уже находился в кабинете Сталина.
Представив кинорежиссера Ворошилову, Кирову и Молотову, Сталин очень
доброжелательно выслушал Довженко и попросил его прочесть сценарий "Аэрограда". По
окончании руководители партии и правительства сделали замечания, причем Довженко
убедился, что интересует их не только содержание сценария, но и чисто
профессиональная сторона дела. Сталин расспросил режиссера о Дальнем Востоке, где
тот побывал, а затем сказал:
-Могли бы вы показать на карте место, где бы начали строительство города, если бы
были не режиссером, а строителем?
Довженко настолько "вошел в тему", что, не колеблясь, ответил утвердительно. Тогда
Сталин повел его в маленький кабинет, увешанный картами. Режиссер показал
полюбившееся место и объяснил, почему избрал именно его...
Работа над "Аэроградом" продолжалась. В феврале 1935 года, во время церемонии
вручения Довженко ордена Ленина, Сталин подал реплику:
-За ним долг - украинский Чапаев!
Речь шла о Николае Щорсе. Довженко выразил согласие поставить о нем фильм, но
сначала надо было закончить "Аэроград". В газетах же одна за другой стали появляться
статьи о предстоящей постановке "Щорса". Это сказывалось на работе художника, он не
мог приступить к новому фильму, не завершив "Аэроград", а потому нервничал. Видимо,
это стало известно в Политбюро, и Довженко вызвали к Сталину.
Генеральный секретарь начал беседу с подробных расспросов о работе над "Аэроградом",
о творческом самочувствии, о том, достаточно ли помогает Управление воздушными
силами при съемках аэропланов. Довженко почувствовал, что помощь ему обеспечена, и
успокоился, а Сталин продолжал:
- А теперь я вам скажу, для чего вас вызвал. Когда я говорил вам в прошлый раз о Щорсе,
я это сказал в плане совета. Я просто думал о том, что вы примерно будете делать на
Украине. Но ни мои слова, ни газетные статьи ни к чему вас не обязывают. Вы - человек
свободный. Хотите делать "Щорса" - делайте, но если у вас имеются иные планы -
делайте другое. Не стесняйтесь. Я вызвал вас для того, чтобы вы это знали.
Довженко заверил, что с охотой будет работать над "Щорсом".
Дошли до нас воспоминания выдающегося грузинского режиссера М. Чиаурели. Он
вспоминал, в частности, что при просмотре "Последнего маскарада" реакция Сталина
была бурной. Да это и неудивительно: на экране показывали конец грузин254
ских меньшевиков, столь хорошо знакомых Сталину. Когда один из героев перед смертью
запел песню пахаря - "Оравела", Сталин погрузился в детские впечатления:
-Крестьяне давали мне кувшинчик простокваши и заставляли петь во все горло с утра до
вечера...
После просмотра зашла беседа о грузинском классике Илье Чавчавадзе, произведения
которого некоторое время были в загоне стараниями грузинских "сверхреволюционеров"
от литературы.
-Это - ошибка, - заметил Сталин, - история аналогичная с отношением ко Льву
Толстому. "..." Не потому ли мы проходим мимо Чавчавадзе, что он из князей?..
В программах и в методах работы в школе господствовали утвердившиеся с 20-х годов
взгляды, имеющие мало общего с нынешними нашими представлениями. Достаточно
нескольких примеров. В так называемой "комплексной программе" на 1924 год
говорилось: "Нет надобности гнаться за сообщением какой-либо определенной суммы
знаний". Столь же настоятельно подчеркивалось, что "не должно быть в школе
арифметики и русского языка, как особых предметов", что "никакого особого,
изолированного курса природоведения не должно быть" и т. д.. Нетерпимое положение
сложилось в преподавании истории: ни о какой "сумме знаний" тут и речи не было. В
другой "комплексной программе", от 1929 года, утверждалось, что "особой беды не будет,
если дети не усвоят исторические факты и события, которые имели место до Октябрьской
революции, в их исторической последовательности". Поэтому, - продолжали авторы
этой, с Позволения сказать, "программы", - "не вводится ряд крупнейших исторических
событий, как, например, японская война, революция 1905 года, чтобы не осл
...Закладка в соц.сетях
