Жанр: Юмор
Сборник юмора
...ика Исаева.
- Он идет за моим пенисом! - воскликнул ужаснувшийся Мюллер.
Внутри у него похолодело - все тепло ушло в почувствовавший свою
скорую гибель окаянный отросток.
Мюллер схватил ключи от сейфа, открыл скрипучую дверь несгораемого
шкафа и спрятался в него, предварительно вытряхнув на пол содержимое -
контракты, факсы, каталоги агентурной сети, сегодняшнюю получку сотрудников
Рейха, порнокассеты Геббельса, тушенка Штирлица и цианистый калий с
надписью "держать подальше от Гитлера!"
Как только последняя нога Мюллера скрылась в вакуумоподобной черни
сейфа, и замок крякнул возвещая о герметизации убежища, открылась дверь
кабинета и вошел Штирлиц.
В правой руке Штирлиц сжимал ятаган, а в двух других - ничего другого.
Он подошел к покрытому малиновым сукном столу и задумался. "Мюллер должен
быть здесь! Его плащ висит на вешалке. Его сменной обуви нет в калошнице на
входе. Правда, ее там никогда и не бывает - Мюллер ею не пользуется. Именно
в этом и доказательство того, что Мюллер здесь, раз там ничего нет, как и
всегда"
На столе, прямо поверх сукна лежала балалайка. Штирлиц подошел к ней и
потрогал. "Еще совсем теплая! Кто-то на ней только-что играл!"
Штирлиц послюнявил мизинец и провел по струнам: "О! Температура струн
36.6. Температура тела Мюллера. Значит он здесь только что играл на
балалайке. Интересно, что именно?"
Гадать долго не пришлось - после получасовых поисков шпион прямо под
баллайкой нашел ноты. Нота "до", вырезанная из красного дерева лежала рядом
с пепельницей, а чугунная, сувенирная нота "си-бемоль" в подарочном
шоколадном исполнении была немного надкусана. Прикус был опять
Мюллеровский.
Штирлиц посмотрел на дверь, но судя по отпечаткам сапог на ее середине
(Мюллер всегда открывал ее ударом подошв), носитель бесценного пениса из
нее выходил лишь вчера - грязь успела высохнуть.
- Мюллер! - прокричал Штирлиц, - я знаю что ты где-то здесь. Тебе не
скрыться!
Красная армия уже взяла Кенинсберг! Завтра она поймет, что его не надо
было брать, и прибежит сюда!
В ответ последовало откровенно издевательское молчание и недовольные
шорохи из сейфа. Штирлиц начал выдвигать ящики стола, сразу в них стреляя
из револьвера по мере открытия, Но внутри Мюллера все время не оказывалось.
Когда все патроны кончились Штирлиц посмотрел на револьвер и подумал: "А
откуда он у меня взялся? Ведь я пришел с ятаганом!"
Отбросив опустевшее огнестрельное приспособление Штирлиц подошел в
окну и рванул занавеску. Когда дым от рванувшей гранаты рассеялся, Штирлиц
увидел привычный пейзаж, который он раньше всегда видел из окна кабинета
Мюллера. И хоть окна теперь на этом месте не было, но пейзаж почему-то
остался неизменным. Все те же гнилые деревянные виселицы, с двумя
образцово-показательными на переднем плане.
Эти две были позолоченными, и к ним всегда водили иностранных
журналистов и дипломатов, чтобы пустить пыль в глаза и состряпать лучшее
мнение о себе и о своем любимом Рейхе. Что-то в пейзаже было не так.
Штирлиц стоял и пытался понять что именно.
"Ого!", - догадался он, - "Нигде не видно останков Мюллера! Значит за
занавеской он не прятался. Где он еще может быть?"
В сейфе что-то зашуршало, отлекая Штирлица от мыслей. Шпион подошел к
стенному шкафу, и стараясь не распугать тараканов, выстрелил в него из
фауст-патрона. Сделано все было четко - тараканы сдохли ненапуганными.
Осмотр остатков Мюллерского гардероба показал, что ни в один из взорванных
пиджаков туловище Мюллера одето не было. Но на превратившихся в щебенку
вешалках не хватало малинового пиджака с золотыми пуговицами - и теперь
Штирлиц знал, во что одет прятающийся Мюллер.
Это существенно облегчало поиски. Проверив тротилом на наличие Мюллера
телевизор, тумбочку и горшки с кактусами, Штирлиц почувствовал азарт. От
кабинета Мюллера осталось одно только название - покосившаяся табличка
"Кабинет Мюллера" на расколотой двери и на шести языках - русском,
немецком, английском, мозамбикском, мавританском, гватемальском,
пуэрто-риканском, мытищинском и еще каком-то совершенно непонятном, но зато
с оранжевыми буквами и зелеными запятыми. Как гороховые стручки, плавающие
посреди апельсиновых корок.
Ну в общем не стоит обсуждать такие мелочи, ибо помимо нахождения
Мюллера нас еще волнует вопрос трахнет Штирлиц шпионку или нет, а автору
очень не терпится добраться до этого момента. Когда в кабинете не осталось
ничего, кроме Штирлица, сейфа и следов погрома, Штирлиц понял, что кроме
как в сейфе и в следах погрома Мюллеру спрятаться негде. Динамит сработал
точно по графику - и вот Штирлиц уже видит сквозь дыру, которая больше
самого сейфа, сжавшуюся от негодования и страха фигуру Мюллера.
О дальнейшем я не могу рассказывть без содрогания, а Штирлиц - без
адвоката. Но честное слово, пенис Мюллеру он отрезал исключительно из
требований самообороны. Мюллер сопротивлялся до тех пор, пока лежа на полу
он не почувствовал, что похудел на пять кило - ровно столько весил его
детородный орган. Но справедливости ради замечу, что Мюллер умер как герой
- то бишь в луже крови.
... "Где ты, дура набитая!", - сквозь сон шпионянка-казахянка
послышала, что ее кто-то зовет. Раздвинув непослушные веки реками она
увидела в тумане красавца-мужчинку в арийском мундире. Он спешил к ней,
давя сапогами крыс, а на груди у него был приколот победный трофей -
продолговатый конец Мюллера. "Штирлиц!", - только успела подумать шпионка и
в этот момент почувствовала, что ее трусы пробежались по ее ногами, и
соскоблив напоследок лак с туфель скрылись в неведомом...
И это неведомое пронзило ее по самое горло своим русским, во-истину
геройским орудием любви. Пусть на нем не было ни карт родных гор и целин
Казахстана, пусть этот член не нес в себе ракетной силы российских
баллистиков-стратегов, пусть даже кусочек БАМа на нем бы не смог нарисовать
и сам Левша, но он нес в себе настоящую любовь. Любовь к Родине. Штирлиц
впился в нее телом, и крысы, было взобравшиеся на его оголенную спину,
скатывались по склизкому поту и бежали восвояси. И шум канонад
надвигающейся Красной Армии служил им праздничным салютом, Рейх падал в
первый и последний раз. А член Штирлица вставал в десятый и тридцатый. В
войне побеждал не только русский дух, но и русское тело.
Общественно полезный труп, кретюша бочаруша с анекдотичным приветом
P.S. Но как же все-таки умер Штирлиц? - спросит недовольны читатель.
Элементарно. Его придавило Плейшнером.
Eugene Zorin 2:5080/80 27 Sep 96 14:51:00
DARKHALF
LITERARY
FACTORY
P R E S E N T S
АЛЕКСУ МSE
ПОСВЯЩАЕТСЯ
СВЕТ
Тимофея не любил никто. Мало того, его ненавидели. Это началось с
того, как он вкрутил первую лампочку Ильича на деревне. Сейчас уже вся
деревня была в огоньках. Начинался очередной пожар. Грязные,обкусанные
пальцовки Тимофея с любовью сжимали маленький, покрытый трещинами сосудик,
с которого все и началось. А на дворе стояли жестокие холода. Мерзы (*)
падали на лету и втыкались клювиками в замезршие лужи навоза. "Благодать"-
подумал Тимофей, любовно поглаживая пузырики гноя на животе - "Надо
контроль гигиены провести". Тимофей бережно размотал рваную портянку на
ржавом протезе. С трудом приподняв ее до уровня рта, пожевал, на мгновение
задержав во рту еще тот смачный вкус матерого гниения. "Сойдет" - сказал
самому себе он и, извиваясь от восторга и сладких судорог, торопливо
запихал ее себе в носоглотку.
Тимофей с пренебрежительным видом полз по деревне.Он знал,что в эти
часы мерзы особо падучи и убийственны. Солнышко уже клонилось к горизонту и
Тимофей решил подпитаться от местной силосной ямы. Там уже ползал не один
обитатель родной деревни. Некоторые из них, найдя особо крутые куски,
медленно уползали в норы,которые они прогрызали в стенках той же силосной
ямы.
С равнодушием испражнившись на своих соплеменников, Тимофей отполз от
ямы. Тут-то ему и взгрустнулось. Вспомнил он о добром: о лампочке Ильича, о
съеденном в стародавние времена силосе. Вспомнил он и о том, как в первый
раз вступил в донорно-акцепторную связь с патриархом всея Руси Пименом.
"Добрый был "поп": прикинул Тимофей.
А в это время в колхозном клубе "Красный тракторист" ебли Пимена. Тимофей
взглянул на именные часы (подарок Буди(**)) и сказал : "Много времян то
уже. А вообще, пиздатые были бы часы, да стрел нет". Судя по тому, что писк
Пимена, доносившийся из клуба, ослабел на 0,7 децибел, Тимофей смекнул:
"Ебуть долго"
- Гей, Тимоха! Чо, чай, деешь-то? - раздался за спиной Тимы голос.
Обернувшись, Тимофей, по отвислым до безобразия (***) грудям с опаской
узнал в говорившей местную коновалку Айсидору.
- Пимена не видала, жаба гончая? - ласково пропел Тимофей.
- А на кой тебе Пимен, хер ты заскорузлый? - вопросом на вопросом
просипела Айсидора. Тимофей решил, что отвечать вопросом на вопрос
невежливо и продемонстрировал ей свой кровавый прием "kakuto - zucy". До
конца демонстрации этого приема Айсидора так и не дожила. Она неловко
вздернула свои 15-пудовые окорока и, обдав Тимофея пресловуто-коричневой
струей кала, отошла к праотцам. "Нехорошо получилось. И за что я ее так?
Загадочный я все-таки" - подивился на себя Тимофей. Его мысли прервал
Пимен. Он пиздовал из "Красного тракториста", и его почерневшие от
многократного использования ягодицы с трудом удерживали ноздреватый кусок
кала, норовивший выпасть при каждом удобном случае.
Из вонючего анала-дупла шел газ иприт ядовито-черного цвета, который
на селе уважительно называли "Пимень".
- Во, блядь, сквозит-то: мрачно подумалось Тимофею. Он не любил
Пимена, он его просто имел.
- Анадысь видели мы тебя,Тимофей - уважительно начал Пимен - А ты индо
и не поприветил нас, владыку.
- Пошел в пизду, рвань ебаная: извинился Тима. Он знал, в каких
отношениях находятся Айсидора с Пименом. Они любили друг друга
олигофренической (****) любовью. Айсидора мечтала отдаться Пимену, но не
могла преодолеть отвращение, а Пимен хотел ее поиметь, но не мог справиться
с недугом,которым болел с младенчества. У недуга было французское название,
чем Пимен очень гордился - "импотенция". Впервые об этой проблеме он
задумался как раз перед 129-летием своей деятельности в церкви. В этот день
какой-то хулиган повесил на колокольне огромный транспарант "ПИМЕН -
ИМПОТЕНТ".
Тимофей вспомнил, что Пимен пассивен, как дохлая крыса и огонь желания
загорелся в его глазах. Пимен, судя по всему, уже увидел спящую мертвым
сном Айсидору и, хотя ее порыжевшее от чешуйчатой экземы мурло было
прикрыто от открытого осмотра войлокообразной волосней, покрытой
непонятного окраса вшами, которые, подставляя ласковому зимнему солнцу
брюшка, блестели и переливались всеми цветами радуги. Грань, за которой
кончается терпение, Тимофей уже прошел, и, законтачив Пимена, он зло
процедил: "Я те, бля, не Айсидора! Сам дашь, сука!"
Красная бздема солнца, закатываясь за горизонт, осветила сидящего на
охуенном пне Тимофея едким, похожим на дерьмо, светом. Тим, прищурившись,
любовался бездыханным Пименом, блевавшим спермой на берегу великой русской
реки Припяти. Тело убитой Айсидоры напоминало о себе мерзким запахом. "А и
съесть ее, что-ли? Ну, чтоб не воняла." - оправдался перед собой Тимофей и
пошел есть Айсидору.
Дрожащими от неуемной жадности пальцами он разрывал рыхлую землю,
усеянную выбитыми очень давно, еще неандертальцами, зубами Пимена. Наконец
Тима наткнулся на тело трупа Айсидоры. Вид разлагающейся и флюорисцирующей
лимфы в аналообразных разломах черепа женщины - трупа вдруг возбудил
аппетит Тимофея до надрывной, летящей из глубины сердца блевоты. Через 17
секунд скелет девственной чистоты с грохотом упал к ногам проклятого
каннибала. Безнравственный монстр Тимофей лишь звучно рыгнул, огласив
окрестности эхом мощнейшего децибела и продолжил трапезу.
Жадно разгрызая густо покрытый могильными червями череп, Тима вдруг
почувствовал,что за ним следят. Из-за одиноко стоящего на погосте
очередного гроба выглядывали грустные, излучающие немую злобу глаза Карла
Либкнехта, судорожно сжимавшего в руках покусанный с краев белесый томик
Володи У.
- Пидераст! - с горечью подумалось Тимовею - Да еще книги
педерастические читат!
- Сгинь, мурло красное! - произнес дедовское заклинание Тим. Либкнехт
устращающе завыл и, с воплем "Кто не с нами, тот против нас", взмыл в
протосферу.
Ничто больше не мешало Тиме. Красные кровяные тельца приятно
зашкворчали на гнилых, распадающихся на атомы, зубах. Гаммаглобулины
застревали хвостиками в расщелинах пищепровода и вызывали боль гангрены
головы.
Когда он насытился, ему захотелось развлечений. Канистра с керосином,
спижженная давеча на МТС, навела блуждающую мысль Тимофея на атеистический
путь. Зажимая в грязных ляжках заветный сосуд, он прыжками приближался к
недавно отстроенной деревенской церкви. Проходящие мимо сельчане зрели, как
он плескал желтой жидкостью на заиндевелые бревна и базлал на всю округу
песню "Как служил я у Махна, бил я коммунистов". Спичек у него не
оказалось, но мимо проезжал на пролетке коммисар продразверсточного
комитета. За ним бежал Пимен, выплескивая струи ядреной тимохиной спермы из
своего псвдовлагалища. Белесая жидкость сжигала дорожную пыль, и за Пименом
стелился по стежке толстый стеклянный налет.
- Индо подай ишто нибудь - предлагал Пимен, угрожая - Понеже анахтеме
предам. Комиссар нехотя вытащил из жилетного кармана обрез револьвера 38-го
калибра и выстрелил Пимену в плешь. Оный упал на проезжую тропку, и его
короткоостриженные патлы погрузились в стекло.
- Пошто наших пидарасьев забижашь!? - пробаял Тима, и с быстротой
самолета братьев Райт бросился на обидчика. Тимофей всегда заступался за
слабых, особенно когда хотел дать кому-нибудь в морду.
Комитетчик знал Тимофея. Знал он также и его любимую пословицу "На
кажный револьвер елда сыщется" и потому сдался без боя.
- Ну шо? - спросил Тима.
- Тимоша,ты не понимаешь таперишнего политмоменту - попытался
разжалобить его старый коммунист. Ответом был сокрушительный удар в лицо.
- Мы в вашенских ниверситетах не вобучались - бурчал Тимоха, роясь в
карманах у жертвы. Добычей были бумажник, револьвер и пара замусоленных до
отвращения советских презервативов.
- Чай, по баб, простигон, промышлял - оглушающе сверкнула мысля - У,
сука! Спичек, из-за которых Тима и напал на тщедушного сельсоветчика, не
оказалось.
- Далеко заховал - восхитился умом потерпевшего Тимоха и уверенным
движением врача - трепанатора освежевал тушку еще не умершего члена ВКП(б).
- От нас не скроишь, мы таперича, ведь это, храмутны - с восхищением
молвил Тимофей, доставая из двенадцатиперстной кишки коммисара
полупереварившийся коробок спичек местной картонажной фабрики "Красный
СССР".
- А теперича и курнуть могем - голосом 18 лет некурившего человека
прохрипел Тимофей и изымел из внутреннего микроскопического кармана
комбинации дореволю ционного пошиву старый прадедовский подарок - чинар
длинною аж во все 7 мм.
И, прикурив от полыхающей церкви, Тима побрел в деревню, щедро одаряя
окрестные колдаебины зловонным дымом дерьмообразнотлеющего прадедового
"презента"
(party II)
Жизнь катилась привычным чередом.Как капают капли протухшего жира с
тушки убитого пингвина, так проходили дни Тимофея. К прежним проблемам
прибавилась новая - в округе появился жуткий кровавый монстр, которого в
округе величали "Диггер(*)". "И поразвели всяку мразь подколодну!" - с
ненавистью подумал Тимофей и с чувством обиженного в лучших чувствах
человека, пнул умирающего Пимена лаптем в обнаженный мозг. Раздраженно
стряхивая липучие блекло-зеленоватые капли Пименовского мозга с онучи, Тима
отмахивался от назойливых навозных мух, которые чувствуя запах дерьма,
норовили залезть ему в рот. Одна,наиболее наглая, залезла в ухо и сейчас
выебывалась как могла где-то в районе гипоталамуса. "Сучья дочь! А если бы
я тебе в ухо залез, кабы так? То-то, не балуй!"
О судьбе мухи Тимофей не беспокоился. Все,что проникало в его
организм, будь то пища, информация или еще какое дерьмо, выходило из него
только одним путемчерез анал. "Невелика птица! В позапрошлый год мыша была,
да и то сдохла". Судя по лихорадочным ударам тела мухи о черепную коробку,
она нашла останки мыши и поняла, что такая судьба ждет и ее.
Пимен вдруг отчаянно закричал и начал биться в судорогах. Несколько
метких ударов в левое полушарие мозга превратили все в мерзкую кашу. Пимен,
однако, несколько раз стоистически дернувшись, затих. "Истерик он, шо ли?
Того гляди, кусаться начнет". Но Пимен уже не мог кусаться. Его зубы раз и
навсегда сомкнулись вокруг жилистого протеза Тимы. "Ну вот же пропидор! Уже
успел. А кто не успел, тот опоздал. Гы - гы - гы !!!" - затрясся в
дебильном смехе Тимофей.
- Ну пошли!-бросил он Пимену.
- Кудысь исчо?
- Как куда, хоронить тебя буду.
- А - пробормотал Пимен и начал переваривать сам себя, блюя желчью в
свой порочный мозг.
- Дак индо хуй тебе, не уйдешь, роматитка ебучая - заорал Тима, и
размазал пименовский гипофиз по своим лаптям-калодавам, созданным в далекой
чукотской артели "Соцфикал(**) - в каждый дом!" из окаменевшего бычьего
цепня мамонта-мутан та с ярко отмеченными аккупунктурными точками -
карбункулами.
Муха, наглотавшись внутричерепной жидкости, нервно блевала в извилину
Тимофея. Извилина сия была одна, но зато занимала почти весь обьем черепа.
Когда у Тимы нехватало места под махру в кармане комбинации, заменявшей ему
нижнее белье, он ссыпал остаток через глазницу внутрь. Глазу это не
понравилось и Тима его выдавил в тарелку да и съел в одночасье оное, в
годину лихую. Другой бы спрятал на черный денек, но не таков был Тимоха. Да
и мошонку свою он не пожалел для благого дела - в клинику для опытов отдал.
Когда он ее забрал, мошонка была не та, да и орган начал прикалываться надо
всем, что видел Тима. А видел Тимоха немало.
Сейчас Тимофей видел труп мертвого Пимена. "Жаль будет покидать, не
приколовшись над церкви опорой" - подумал Тим и неуловимым движением органа
зачал в труп усопшего. Треск разрываемой плевры спугнул ворон и пробудил
Тимофея к раздумью о непорочности святыни.
Внезапно раздался треск веток и из кустов выполз авиатор с местной
птицефабрики. Он был полностью облит чем-то мерзко пахнущим. Сквозь слой
загадочной жидкости сверкали 12 орденов Ленина и Почетный орден "За
активную помощь в деле выявления больных венерическими заболеваниями в зоне
Среднего Нечерноземья". Этот орден учредил НКВД (Нижнеменструалинский
кожно-венерологический диспансер). Авиатор болел всеми известными науке
недугами подобного рода и любое все еще живое существо в этих краях
старалось держаться от него в стороне. Не находя партнера,
неудовлетворенный повелитель воздушной стихии перешел на ни в чем не
повинную окружающую среду. Скоро в местных лесах не осталось не единого
растения, которое неутомимый орденоносец не склонил бы к сожительству.
Вследствие этого специалисты из института им. Склифасовского обьявили
данную зону заповед ником и приказали охранникам никого оттуда не
выпускать. Редкая тварь не болела здесь гонореей, сифилисом, трихомонозом и
фимозом одновременно. Болел этим букетом и Тимофей, поэтому появление
пилота его не испугало.
- Чаво ты,прокурвь,опять здеся шаришься? - спросил Тима.
Пресловутый летчик начал лихорадочно соображать. Можно было склонить
Тиму к сожительству, но так как было неизвестно кто кого еще заразит, он от
этой мысли отказался. Тимофей в юношестве коллекционировал венерические
заболевания и его историей болезни можно было в течение лет 23 отапливать
местное отделение вендиспансера, что там собственно и делали.
- Да ты, индо, злодейство задумал, пащенок! - догадался Тимофей -
Кайся, кто подослал, приблудень богомерзкий!
Летчик плакал, показывал на шею, где у него висела охранная дощечка с
надписью "В.Чкалов", но гневный Тимофей вырвал у него признание.
- Ну ентот, еще в деревне живет... - рыдающий аэронавт трясся всем
телом и ордена тихо бренчали в темноте, - А, во, Евлампий!
Тимофей задумался. Евлампий слыл в деревне самым образованным. Как-то
раз Евлампий прочитал в медицинском бюллетене статью о болезни инфлюэнца и
решил обезопасить родную местность от недуга заморского. Он понял - чтобы
не заболеть надо что-то куда-то влить. Единственным медикаментом в селе
была касторка, которую выбросили солдаты Наполеона, когда у нее кончился
срок годности. Так и начались внутривенные вливания вышеупомянутого
продукта. Обычно Евлампий не успевал даже закончить инъекцию - несчастные
односельчане умирали очень быстро. Но старый ведун работал еще быстрее.
Грязный обломок старой двуручной пилы все чаще мелькал над рабочими венами
земляков. Горы трупов закрывали солнце. Так передохла вся деревня. Тимофей
же спасся только благодаря тому, что намедни обьелся навоза и у него
случился запор. "Дак вон че старый злыдень затеял! Злобствует, что и мне
свою инфлюенцу не привил! Ну дак и не бывать тому! Сам на себе вивисекцию
проведу!"
Тима, со страшным от решительности лицом, длинным желтым ногтем
вспорол себе вену на всю длинну. К его удивлению, оттуда ничего не вытекло.
"Не могет того быть! Неуж все комарье выхалкало?"
Тима привычным движением открыл грудную клетку и заглянул внутрь.
Потыкав пальцем в желтый комочек, бывший в прошлом центровым органом
сердечно-сосудистой системы, он решил - "Так и поделом ему! А хули? А ни
хуя!" - и вновь дебильно заржал.
Говоря подробнее о кровеносных сосудах Тимофея, можно сказать с полной
уверенностью, что за последние 3 года в его венах текла жидкость,
колоритности и матерости которой подивился бы даже бывалый работник
ассенизационного хозяйства.
Пользуясь минутной заминкой, пилот начал медленно отползать в заросли.
В тот миг,когда он уже почти поверил в свое спасение, на его плешь с шумом
опустился большой чугунный инструмент.
- А ты как думал? Лом - он ведь етто тоже пролетариата орудие! -
продолжал спорить сам с собой Тим. Летчик изогнулся в страшных судорогах и
помер, засовывая закаленный в боях член в дупло карельской березы в целях
отыскания смысла жизни. Но смысла там не было.
"Ну дак индо ежели раз самовивисектироваться не удалося, то нехай и
жисть моя молодая пропадат нахер!"
Нетвердой, разочарованной в своем естестве, походкой Тима побрел на
берег огромного озера Анал. Там, в прибрежной бурой жиже, бултыхался
кровавый монстр Диггер. Это было на редкость не привлекательное создание.
Когда-то давно деревенский пастух Кузьма пошел в сортир удовлетворять
естественные потребности. Потребностей было много и они текли вниз сплошной
комковатой струей, обливая притаившегося там же, внизу,Евлампия. Евлампию
нужны были организмы для опытов. Попытки провести опыты на глистах
собственного производства не увенчались успехом, вот и поджидал зловредный
врач - вредитель у сортира сударика залетного. Ловким движением Евлампий
заткнул срамную дыру пастуха. Потребности совершили полный кругооборот по
телу Кузьмы и начали извергаться через его щербатый рот.
Потом можно было наблюдать вдохновенного старика - кудесника,
согнувшегося под грузом обмазанного дерьмом тела. Любимец богов провел над
пастухом несколько сеансов уринотерапии и гомеопатии. Так Кузьма из
местного чабана превратился в монстра Диггера.
Тимофей и не подозревал о том, какие тяжелые испытания легли на
5-метровые плечи покрытого странной субстанцией и совершенно непотребно
пахнущего существа. Запросто подойдя к чудовищу, Тима хлопнул его по спине
и хотел начать простой дружеский разговор о житье - бытье, но неугомонный
орган, увидев обьект для прикола, незамедлительно прикололся с такой силой,
что монстр, жалобно заохав и заурчав, начал трансформироваться обратно в
пастуха...
Так Тимофей стал на деревне лекарем. Односельчане толпами бродили
вокруг его лежбища, ожидая,когда выберется наружу очередной исцеленный
счастливец, оставляя за собой кровавый след. Евлампий неистовствовал. Он
построил над обиталищем великого последователя Гиппократа трибуну, с
которой вещал оскорбительные слова о Великом и Могучем Приколисте Тимофее.
Неожиданно Евлапий вскрикнул и провалился куда-то вниз. Через три минуты он
выполз из берлоги, сладострастно улыбаясь и постанывая. Так Тима убрал
последнего конкурента.
(party III)
" Иэх,чтоб ее в стенку матки тудыть!" - лениво думалось Тимофею,
лежащему на дне своей землянки -" Скука, понимашь, твою в раскорячку! Ни
тебе кина какого - либо, ни теятра. Вот бы индо в фелармонии на роялте
музычку захуярить, али ишшо что!"
Да, было скучно. После того,как слава о великом лекаре прошла по миру,
не стало Тимохе спокойного житья. Конгрессы, пленумы и конференции
затрахали его в конец. Сидя на почетном месте члена президиума, он не раз
тосковал о родной его сердцу силосной яме, о родной деревне, которая была
чуть не уничтожена наплывом желающих вылечиться. Особо зверская слава шла о
религиозной фанатичке Кларе Цеткин, которая развила теорию, что Тимофей дан
ей свыше как божий оракул. Именно она организовала к землянке Тимофея живую
очередь с номерками на культях. Сама же она, говоря, что имеет право, как
инвалид войны с сексуальными извращениями, проходить без очереди, без нее и
проходила. Ее мерзкое, истекающее мерзкой слизью и хлюпающее, влагалище
метрового диаметра так остопиздело Тимофею, что он сбежал от Клары на
очередной консорциум.
Обычно, когда предоставляли слово Тиме, он говорил коротко "Дак ебу я
их!", после чего, под гул аплодисментов, возвращался на свое место.
Однажды, его попросил о сеансе один академик. Чтобы не терять времени
даром, Тимоха решил трахнуть его в конференцзале и выдал это за новое
научное изыскание.
Когда Тима, закончив сеанс, выдернул из закатывающего в истоме глаза,
академи
...Закладка в соц.сетях
