Жанр: История
Большое гнездо
...__________________________________
1 Гудок - род старинной скрипки,
и сам ловок, а ежели ловок, то отчего бы и ему чужими руками поболе жару в свою печь не нагрести?..
С тем и отправлял он гонца на Волынь, надеясь, объединившись с Романом, потрепать замахнувшийся на
Киев Чернигов, с тем посылал он гонца и к берегам далекой Клязьмы, взывая к Всеволоду о помощи.
Но ни Роман, ни Всеволод не откликнулись на его призыв.
Хирел древний Киев, вдруг сразу оказавшись где-то на обочине Руси. Опустели его улицы, как-то
незаметно стали проходить в виду города, не задерживаясь, купеческие обозы. На княжеском дворе
обосновались растерянность и скука.
Надоели князю пиры, собирая в гриднице бояр, сидел он, глядя вокруг себя пустым взглядом, зевал, слушая
нескладные и вздорные речи. Вечерами выходил на высокий гребень крепостного вала, подолгу смотрел в
открывающиеся с высоты бескрайние дали.
Ничто не трогало Рюрика, хоть нет-нет и набегала беспокойная грусть на его лицо.
Однажды на охоте встретил он бредущего в одиночестве странника. Шел по тропинке согбенный старичок,
семенил обутыми в лапотки маленькими ножками, запрокинув голову, жмурился на ярком солнышке. Бородка
у старичка выщипанная, реденькая, на впалых щеках горит нездоровый румянец. Идет старичок все бочком да
бочком, посошок впереди себя выставляет, невесть чему улыбается.
- Эй ты, божий человек! - прикрикнул на него князь. - Аль вовсе глаза тебе застило? Почто лезешь под
копыта моему коню, почто князю не уступаешь дорогу?
И верно - ни объехать странника, ни обойти: с одной стороны тропинки болотце, с другой - деревья
встали одно к одному.
Остановился странник перед самым князевым конем, вытянул шею, зажмурился.
- Экой ты бестолковый, - сказал Рюрик добродушно.- А ну, живей поворачивайся.
Попятился старичок в сторону, да ногой угодил в болотную жижу, провалился по самое колено.
Князь наехал на него конем. Задрожал странник с перепугу, выставил перед собой заскорузлые ладони -
еще глубже ушел в болото.
- Что глядеть на него, княже, - сказал Рюрику Кокор. - Нализался старик браги, вот и ошалел.
"А и верно", - подумал князь, приглядываясь к страннику, - чудными показались ему его глаза.
Пришпорил коня, проехал мимо. Вся дружина проехала мимо.
Не оглянулся князь на старика, а очень хотелось. Никак не шли у него из головы странниковы глаза.
"Обмяк я что-то", - упрекнул себя Рюрик и попытался забыть о случившемся. Но преследовала его на охоте
неясная досада и на себя, и на то, что послушался Кокора, проехал мимо. "Не простой это был старик", -
почему-то подумал князь и, отъехав в глубину лееа, оторвался от дружинников, рысью поскакал назад.
Вовремя поспел он на тропу, еще немного - и опоздал бы.
- Старче! - окликнул он странника, осадив коня.
Ни звука в ответ. Спрыгнул князь с коня, раздвинул кустики, наклонился над краем трясины. Облепленная
болотной ряской, торчала из вадеги разевающая безмолвный рот продолговатая голова.
Страшно стало князю, зажмурился он, перекрестился: "Свят-свят".
- Ты ли это, старче? - прохрипел не своим голосом.
Голова задергалась, из-под спутавшихся болотных травинок, облепивших мокрые волосы, глянули
страшные в незрячести своей глаза. Забулькало, недовольно заворчало болото. Голова запрокинулась,
вынырнули с боков и снова погрязли в трясине скрюченные руки.
Прежде жалости Рюрик не знал, врагов и друзей губил, не дрогнув сердцем. А тут упал на колени, содрал с
плеч, бросил утопающему корзно.
- Хватайся, старче!
Уцепился странничек за край корзна, потянул его к берегу князь. Зачмокало, запузырилось болото.
Измазанное скользкой жижей тело, словно огромная рыбина, медленно поползло к кустам.
Вызволил князь старика на берег, скрутил и бросил в вадегу испачканное корзно.
Тяжело дышал странник, лежа поперек тропы на спине, глядел немигающими глазами в синее небо.
И тут только понял Рюрик, что был старик незряч - оттого и замешкался на тропе, оттого и угодил в
болото. А княжеская дружина проехала мимо. "Слава тебе, господи, не дал свершиться великому греху", -
подумал князь. Онемели у него руки. Сел он на тропу рядом со странником, стал творить беззвучную молитву.
Так и застал их рядом Кокор, удивился, но виду не подал, спрыгнул с коня, подбежал к князю, запричитал,
хлопая себя по бокам:
- Пропало твое корзно, княже.
- О том ли печешься, дурак, - внезапно осерчал Рюрик. - Неси воды, обмой странника.
Стали дружинники черпать шапками воду из вадеги, лить на голову старика. Очнулся странник, сел,
замычал, раскачиваясь из стороны в сторону.
Незаметно пнул его со спины сапогом Кокор:
- Князя благодари, старик. Кабы не он, гостил бы ты нынче у водяного...
- Спасибо тебе, княже, - поклонился странник болоту.
- Куда кланяешься! - рассердился Кокор. - Аль вовсе тебе разум помутило?
- Не серчай, Кокор, - сказал Рюрик, вставая. - Не зрит старик белого света. Убогий он...
- Что делать будем со странником, княже? - спросил Кокор, угадывая мысли Рюрика.
- Вези его ко мне на двор, - распорядился князь. А сам снова подумал: "Неспроста это все. Ох,
неспроста..."
Не понравилась Кокору Рюрикова доброта. Но князева воля для него закон. Отвезли старика дружинники
на Гору, отмыли, обрядили в чистое, привели, как велено было, в сени.
Один на один остался со странником князь. И стал он его пытать: откуда шел да куда.
Робел старик, не знал, как держать себя в княжеском тереме. Падал Рюрику в ноги, слепым лицом припадал
к сапогам, благодарил, плакал и причитал.
Все никак в толк взять не мог, а после понял странник, чего хочет от него князь. Всяких людей встречал он
на своем пути - кто корочку подаст, кто влепит подзатылину. Редко кто пускал к себе ночевать странника:
боялись - не украл бы чего. Спал он в прошлогодних стогах, а иногда и на земле. И не привык он к ласковому
обхождению. Пуглив был и осторожен.
Вопросами своими Рюрик сам наводил его на ответ. И тогда решился старик и так сказал князю:
- Добрый ты, княже, и боголюбивый. Воздастся тебе за доброту твою на небесах. А я хочу тебя
предостеречь. Было мне видение, как шел я по лесу и встретил тебя с дружиною...
Услышав это из уст странника, насторожился Рюрик и подался вперед.
- Ну? - нетерпеливо поторопил он.
- С тех пор, как ослеп я, разное приходит мне то во сне, то наяву, - говорил старик. - А нынче такое
привиделось, что и сказать боюсь.
- Говори, не бойся, - подбодрил его князь.
- Знать, недаром свела нас судьба. Знать, недаром повстречались мы на лесной дороге. Было, было
знамение свыше. А то бы как нам встренуться? До тебя высоко, а меня в иной час ты бы и не приметил...
- Что верно, то верно, - кивнул Рюрик, пытаясь проникнуть в мысли старика.
А странник между тем продолжал:
- Сидишь ты на Горе, исполнен великих забот. И гложет тебя печальная дума. Дюже трудно тебе нынче,
пресветлый князь...
- Тебе-то отколь про то знать? - волнуясь, перебил его Рюрик.
Старик улыбнулся:
- Шел я утром по лесу, птичьим щебетом упивался, лицо подставлял теплому солнышку. И тут вдруг
словно бы озарило меня. Не вижу я ни небушка, ни дерев - сколь годов уж темен - и чую негаданно, вроде
бы забрезжило предо мною. С чего бы это?.. Дале иду. А дале все светлее и светлее становится. Чудо-то какое!..
Скоро вовсе высветлилось. А из дали из этой медленно-медленно приближается ко мне прекрасная дева - вся
ликом бела, непорочна. И не идет она, а вроде бы плывет над землей... Дух у меня перехватило - упал я лицом
в траву, лежу недвижимо. И чувствую легкое дуновение крыл. Слышу голос, от которого все во мне запело:
"Встань, старче. Встань и слушай мя...." Встал я, гляжу и наглядеться не могу. Воспарила надо мною дева,
склонила лицо свое и тако говорит мне на ухо: "Поспешай в Киев, старче, к пресветлому князю Рюрику. Ждет
он тебя. И скажи ему, что ныне я тебе сказывать буду..."
Замолчал старик, сглотнул сухой комок, застрявший в горле. Князь сидел молча, до онемения сжимая
руками подлокотники кресла.
- То, что я тебе нынче поведаю, то не мои слова, княже, - осторожно проговорил странник, моргая
незрячими глазами.
- Говори, - впился в него лихорадочным взглядом Рюрик.
Старик помедлил:
- Идет на тебя от Чернигова большая рать. И с нею - племянник князя Олег Святославич. Грозится
прогнать тебя с высокого стола, пустошит земли твои, угоняет скот и людей...
Отпрянул Рюрик от старца, закрыл лицо ладонями. Тихо стало в сенях. "Вот оно, - подумал князь. -
Пока пировал я да умирал от скуки, черниговцы не дремали".
- А еще, - сказал странник, догадываясь, что слова его попали в.цель, - а еще говорила мне дева, будто
свершится великое чудо: побив Олега, сядешь ты прочнее прошлого на Горе. Тако не человеком говорено, тако
и будет. Не печалуйся, княже...
В тот же вечер прискакал в Киев дружинник от Рюрикова племянника Мстислава Романовича. В скорой
беседе с ним утвердился князь: прав был спасенный им странничек. Сказал ему дружинник, что, опустошив
смоленские пределы, и впрямь вознамерился Олег Святославич попытать ратного счастья: перешла дружина
его Днепр и движется к Киеву.
Снова кликнул Рюрик к себе старика.
- Ты не назвал мне своего имени, - сказал ему князь.
- В детстве мамка кликала меня Лозой, - отвечал странник, - а с тех пор как я ослеп, все зовут Темным.
- Предсказанье твое оправдалось, Лоза, - улыбнулся князь. - Но еще погляжу я, не льстил ли ты мне,
когда сказывал, что черниговцам меня не одолеть.
Побледнел старик, беззащитно отодвинулся от князя.
- То не я сказывал, - пролепетал он и упал на колени.- Не вели казнить, княже...
- Почто же мне тебя казнить? - сказал князь.- Ежели верх одержу в ратном поле, жить тебе до
скончания дней твоих без нужды и забот. Или я не милостив?
- Милостив, милостив, княже, - поспешно закивал Лоза.
- А покуда не вернусь, велю тебе не сходить со двора...
- Все выполню, княже.
- Жди.
Закручинился с того дня старик. Подолгу молился, истово крестил лоб:
- Господи, даруй князю победу. Услышь меня, господи.
Целую неделю почти ничего не ел и не пил Лоза. Сермяга и без того висела на нем, как на чучеле, а тут
совсем усох старик, как только ногами передвигал. И всюду, куда бы ни шагнул он, слышал за собою
осторожные шаги Кокора.
"Вот она, смерть моя, - думал со страхом Лоза. - Не долго ждать - скоро свершится суд правый". И уж
ругал себя и уж как только не корил за то, что вздумалось ему поиграть с огнем. Очень уж захотелось пожить
напоследок дней своих сладкой жизнью подле князя. А каково будет ответ держать? Лучше бы утоп он в
болоте, лучше бы не встречался ему на лесной дороге князь...
В думах о неминучяй беде быстро летело время. Как-то утром разбудил его шум на дворе. У слепого ухо
вострое - сразу же понял Лоза по суете на всходе и приглушенным крикам, что прибыл князь.
Заохал он, запричитал, забился в угол.
Скрипнула дверь. Знакомые шаги послышались на приступке.
- Вставай, старче, - глухим голосом сказал Кокор.
Слепо шаря по стенам дрожащей рукой, поднялся Лоза, шагнул раз, шагнул другой: хоть бы ноги
удержали, хоть бы раньше срока не упасть. Не упал, подхватила его под мышку твердая рука, помогла выйти во
двор.
Склонил Лоза голову, подставляя щеку теплому солнечному лучу, улыбнулся доверчиво.
- Много блох в тебе водится, старче, - сказал Кокор. - Не сбылось твое предсказание. Шибко осерчал
на тебя князь...
- На то воля божья.
С самым худшим смирился Лоза. Князю ложно предсказывал и себе конца не смог предсказать. Думал,
кончит дни свои во святой обители, а кончал в смрадном болоте.
На старое место, где выручил его Рюрик, привезли Лозу.
- Нешто не одолел черниговцев князь? - спросил старик Кокора.
- А тебе-то почто знать?
Ничего не ответил на это старец. Только и успел что перекреститься - смачно чавкнула вадега, принимая
легкое тело Лозы.
Постоял Кокор на берегу, подождал, пока не засосала старца трясина. Вытер руки о голенище, сел на коня.
Весело щебетали в лесу неутомимые птахи, над полянами подымался пар. Земля пахла духмяно, кружило
голову. И хоть не радостные думы одолевали Кокора, а сердце веселилось: непонятная и сладкая вселилась в
него тревога...
Не всякий пир в радость. Когда вернулся Кокор на княж двор, подивился: немного времени прошло, как
отъехал он с Лозой, а вот на ж тебе - набились в терем бояре, да недобрым ветром их принесло. Собирались
они по зову Рюрика на думу, а попали за обильные столы.
Иные, видя такое, поворотить хотели: не то время днесь, чтобы пировать. Но Рюрик силой велел тащить их
в гридницу:
- Кто не со мной, тому веры моей нет.
- Да что же ты, княже, такое делаешь? Что подумают о тебе кияне? - осторожно пробовали его
образумить некоторые.
Вотще. Сроду не видывали таким князя своего думцы. И не подарками оделял он бояр, а попреками:
- Слепец раньше вас худую весть до меня донес. Знамо, не ангел ему про то нашептал, а шепнули
хожалые людишки. Мои же передние мужи застав не выставили, а воеводы проспали, как шло черниговское
войско через Днепр...
И верно - большая промашка получилась. Было отчего осерчать князю.
Бояре сидели тихо, глаз на Рюрика не подымали, чувствовали свою вину. От чары отказаться боялись,
чтобы еще больше не прогневить князя, а после уж никто их не принуждал: хмель на хмель - всем сделалось
тошно. Стали промеж себя искать виновных - едва не передрались.
Рюрик смотрел на думцов своих трезво: ни меды не брали его, ни крепкие вина. Ни развеселиться не смог
он, ни забыться. Под утро всем велел убираться из терема.
Прозрение на него нашло: прав Роман, что корчует бояр, как худые пни на вырубке, и Всеволод прав. А вот
у самого Рюрика хватит ли на это силы?
Безмерная усталость сломила князя. Когда опустел терем, когда последнего думца с трудом выпроводили
отроки за дверь, склонился Рюрик кудлатой головой на стол, заплакал навзрыд: ни смелости Романовой, ни
Всезолодовой мудрости у него не было. Знал он: через день, через два все потечет на Горе по заведенному
обычаю.
А расставаться с Киевом ему ох как не хотелось!..
5
Как птицы, слетаются со всех сторон во Владимир добрые и злые вести - из Новгорода и Киева, из
Смоленска и Чернигова, из Галича и с Волыни.
Никто не посмеет задержать в пути Всеволодова гонца, даст коню его лучшего овса, а самому ему добрый
глоток крепкой браги и теплую постель.
Изо дня в день взбегают гонцы, задевая плечами сторонящихся бояр и отроков, на резное княжеское
крыльцо. Лица их обгорели на солнце, одежда в шмотках грязи и в дорожной пыли...
Шлют князья Всеволоду ласковые грамотки, лебезят и кланяются, сутяжничают и пишут друг на друга
доносы.
Острые глаза и чуткие уши у Всеволодовых гонцов. Оставшись наедине с князем, рассказывают ему гонцы
о виденном и слышанном, лишнего не прибавляют, дурных вестей не таят.
Выслушивает Всеволод людей своих с улыбкой, кормит и поит их с княжеского стола, дарит им шубы и
золотые гривны. Не скупится князь за добрую весть, не гневается на гонца за весть дурную. Иная-то дурная
весть лучше доброй.
А вечерами, оставшись один в просторных сенях, охватывает Всеволод взором всю необъятную Русь.
Много у него дел, прибавилось еще забот, но не тяготят они князя. Сам взвалил он на плечи свои тяжелую
ношу, несет ее, не сгибаясь.
Бояре теперь на совете и пикнуть не смеют, сидят молча, трепетно заглядывают ему в рот. Новые люди
окружили князя, с преданностью спешат исполнить любое порученное им дело. Верит им Всеволод, знает: без
них не свершить бы ему задуманного.
Подрастают у князя славные сыновья. Мир и покой у него на душе: в каждом из них его кровинушка. И
после смерти Всеволода не останется Владимир без князя, не поклонится на стороне чужакам. Отныне и вовеки
веков утвердилось на этой земле Мономахово племя. От сына отойдет она к внуку, от внука к правнуку. На том
целовали бояре Всеволоду крест, на том утвердил их нерушимою клятвой епископ Иоанн.
В ту пору Константином тяжела была Мария. И надумала она отправиться в Ростов к епископу Луке, чтобы
принять от него благословение. Как ни упорствовал Всеволод, как ни отговаривал ее от поездки, Мария стояла
на своем. Ехать вместе с ней князь не мог, потому что были у него дела на юге, но и отпускать одну ее тоже не
решался.
Как раз к тому дню, на который намечены были проводы, объявился во Владимире только что вернувшийся
из Новгорода Словиша.
Обрадовался ему Всеволод, обнял своего любимца и повелел сопровождать Марию в Ростов.
- Гляди в оба, - сказал он. - За княгиню ты в ответе. Как бы чего не случилось в пути.
- Будь спокоен, княже, - отвечал дружинник. - Тебе ли меня не знать. Скорее сам лягу костьми, а
княгиню в обиду не дам.
Обоз под строгой охраной двинулся на север.
Долго ли, коротко ли ехали они, а в Ростов прибыли, как и прикидывали, когда уж повсюду прошел лед.
Всегда суровый Лука, на этот раз, увидев подошедшую к нему под благословение покорную Марию,
смягчился, перекрестил ее и даже пустил слезу. Народ на улице приветствовал княгиню, приходили бояре,
звали ее к себе в гости, боярыни вытаскивали из ларей лучшие платья, боярышни старались понравиться
заезжим лихим дружинникам.
Сонно жил Ростов, неторопливо и скучно. Княгинин приезд нарушил привычную дремоту.
Нет, не жалела Мария, что не поддалась настойчивым уговорам Всеволода, что настояла на своем. Всем
хорош Владимир - и река, и лесные необъятные дали, а не было в нем такого озерного простора. Открывая
оконце в горенке, простоволосая, свежая со сна, подолгу могла любоваться княгиня на Нево-озеро.
Но не более трех дней наслаждалась Мария сладостным покоем. Скоро стали наведываться докучливые
гости. Сосед жаловался на соседа, все просили в чем-то заступничества и помощи.
Словиша, охранявший ее покой, гнал, как мог, навязчивых посетителей; однако и он был не в силах
уследить за всеми, хоть и пристроился с недавних пор даже спать перед княгининой горенкой.
Докучливее всех был сам епископ Лука. На первых-то порах он даже понравился Марии. (А ведь Всеволод
предостерегал: "Пуще всех опасайся Луки!")
Все лицо епископа светилось старческой добротой и лаской. И слова лились с его уст вкрадчивые и тихие:
- Голубица ты, княгинюшка, душа ангельская. Гляжу я на тебя, и сердце тает от благости: смирная ты,
перед каждым душа нараспашку. А ведь всем добра не сотворишь. Да и плата за добро, тобою содеянное, у
каждого своя. Иной всю жизнь благодарит, другой в тот же день забудет - и порога горницы твоей не успеет
перешагнуть... Ну - енти не страшны. Бог им судья, бог их и рассудит. Ты других людишек-то опасайся,
матушка. Елейных речей их не слушай, ласковости их не доверяй...
- О ком ты, Лука? - удивляясь складным речам епископа, спрашивала Мария.
- Не лукавь, - шутливо грозил ей епископ согнутым крючковатым пальцем. - Почто пред духовным
пастырем лукавишь?.. Молода ты, княгинюшка, заботы у тебя свои, у Всеволода - свои. Но твоей заботы
никому не перемочь. Носишь ты во чреве княжеское дитя - помни.
- Да уж как забыть, - чувствуя наполняющую все тело приятную тяжесть, тихо отвечала княгиня.
Откровенными речами своими вводил ее Лука в смущение. Потупляла она глаза, заливалась стыдливым
румянцем. Все это подмечал епископ, тайно радовался.
- В детях надежа наша, - ворковал он доверительно. - Час придет - все предстанем перед господом. А
кому заветное передадим? То-то же... За свои грехи мы в ответе - и я грешен есмь, и ты грешна. Одно дитё
безгрешно. Но ежели не наставить его на истинный путь, как отыщет он его во мраке? Не пойдет ли по нашим
стопам, не погрязнет ли во двойном грехе?.. Разумеешь ли, княгинюшка?
- Что-то не до конца сказываешь ты, Лука, - признавалась Мария.
- А ты подумай. А ты сама смекни. Ладно ли мы живем? Свято ли блюдем заветы отцов своих и дедов? Не
богохульствуем ли? Не попираем ли во рвении мирском православную веру?..
От беседы к беседе, смутную неприязнь стала ощущать Мария к Луке. Не с добром шел он к ней. И к чему
длинные речи клонил, тоже стала она догадываться.
- Едино в законах дедов наших обретается мощь Руси, - говорил Лука. - И в том князю великий урок:
не порушай даденное от века, ибо не тобою дадено. Живи с людьми в добре и ласке. Ближних людей почитай и
слушайся их совета, ибо не все, что ты сам задумал, есть истина.
Так говорил епископ, и был он осторожен и умен. Капли яда разбавлял медом, а про себя думал: "Уйдет
Всеволод, придут его сыновья. Не тогда ли суждено вновь подняться из праха Ростову Великому? Время течет,
как вода в реке, люди не рождаются добрыми или злыми. С младенчества волком воспитай - будет волк,
воспитай агнцем - будет агнец. Ростову покорный нужен князь. Довольно хлебнули крови - будя..."
Вот как думал Лука, сказывая свои речи. Но и Мария была себе на уме. С чем нагрянул к ней епископ, с тем
и отпрянул. Опамятовавшись от многих слов, принялась княгиня не только слушать, но и возражать:
- Сказываешь ты гладко, Лука, ровно пуховую перину расстилаешь, а каково-то на ней спать? О чем
толкуешь, супротив кого наставляешь?
Покаялся про себя епископ, смекнул, что перегнул палку. Замахал перед собой руками:
- Что ты, матушка! Что это тебе вдруг загрезилось? Почто винить меня принялась?
- А то и винить принялась, что все речи твои с умыслом.
- Злого умысла я на тебя не держал, а добрый умысел был - каюсь. Видит бог, пекся я не о себе, а об
общем благе.
Мария посмотрела на суетящегося Луку с усмешкой. Обмер епископ, неверными пальцами пуговки
расстегнул на воротнике однорядки. Душно ему сделалось и не по себе стало.
- Всяк в своих мыслях волен, - сказал он охрипшим голосом. - А над всеми един бог. Забудем наш
разговор, княгиня.
- Забудем, ежели сам на старое не повернешь, - согласилась Мария.
С того дня все реже стал хаживать к ней Лука. "Еще накличет Всеволода на мою голову, - думал он о ней
с неприязнью. - Хоть и знает он меня за недруга, а коварства не простит..."
С Лукою еще в прошлом году вышла у Всеволода промашка. По смерти Леона думал он поставить верного
человека на епископское место. Вот и наговаривали ему: зови-де из святого Спаса на Берестове игумена Луку.
Нравом он кроток и духом смирен... Послушался Всеволод советчиков, да после с Лукой намучился. И верно,
кроток он был - оттого и повисли на нем ростовские бояре. А когда подновлял Лука сгоревший во время
великого пожара храм Успения божьей матери во Владимире, то кощунствовал неслыханно: велел он сбивать с
собора резные камни и, распаляясь гневом, сажал отказавшихся подчиниться мастеров в поруб. Поглумились
ростовские бояре через Луку над памятью ненавистного им Андрея Боголюбского, а еще подстрекали его не
слушаться князя, не ехать во Владимир. Боялись они, что не распространится на него из Ростова их власть, а
Всеволод будет рядом.
Во всем преуспели бояре: крепко повязали по рукам и ногам смиренного Луку. Через него думали
завладеть Всеволодовыми сынами. Они же его и на разговор с Марией благословили.
Да, вишь ли, нескладной получилась беседа...
О ту самую пору, ко времени, и Словиша его поостерег:
- Хорош цветок, да остер шипок, отче. Утомил ты княгиню, а у нее дите под сердцем.
Однажды сказанного Луке не повторять. Был он умен и смекалист. Но от замысленного отречься не
захотел. Прислал в терем к Марии боярыню Попрядуху.
Долго обхаживала Попрядуха княгиню. У боярыни сказок - ворохами не перетаскать. Сложив полные
руки на отвислой груди, говорила она глухим речитативом, а между сказками странными присказками
потчевала Марию.
- Зря обидела ты Луку, - говорила она ей. - У князя заботы князевы, а епископ печется о душе.
Большие, навыкате, глаза ее глядели скорбно, как у богоматери. Смахивая пухлым пальчиком с
готовностью выкатившуюся слезу, шмыгала она носом, скулила жалостно:
- Живем, будто в медвежьем углу, с кваса на воду перебиваемся. Обветшал Ростов, оскудела былая вера.
И тако скажу тебе по-бабьи: в прежние-то времена степенности было поболе, обходительнее был мужик. А
нынче он на все горазд. Ему что поп, что дядька. Язычники, слышь-ко, снова объявились в лесах, пляски
бесовские творят на требищах, над князем насмехаются, в иконы плюют, грозятся пустить боярам под охлупы
красного петуха...
Сказанные полушепотом, слова боярыни западали в душу Марии. Нет, неспроста беспокоился Всеволод, не
хотел отпускать ее в Ростов. Неспроста наставлял Словишу зорко приглядывать за княгиней.
И сейчас будто долетали до него за многие версты и разговоры ее с Лукой, и ночные думы, когда лежала
она, растревоженная, на широкой постели, глядела, как проплывает по оконцу ущербный месяц, увитый
черными облаками, и вспоминала с щемящей тоской свою уютную ложницу в княжеском тереме над
просторной Клязьмой, - на охоте ли, на боярском ли совете нет-нет да и кольнет его в сердце нестерпимая
боль. А тут, что ни ночь, стала ему сниться Мария - все грустная являлась во сне, все звала куда-то печальным
и растерянным взглядом. А когда однажды привиделась она ему, будто наяву, на гульбище - затрепетало,
забилось сердце: не стряслось ли беды какой с княгиней, не кличет ли она его к себе?..
И на другое же утро ускакал Всеволод с малой дружиной в Ростов.
Умаялся он в дороге, менял коней в деревнях, скакал почти без сна и без отдыха. Крепок он тогда еще был,
упрям и на решения скор. Любая непогодь была ему нипочем. Извел он и себя и дружинников, громким
топотом всполошил привыкших к дреме ростовских псов. Воротника вгорячах ожег плетью, шатаясь от
усталости, ввалился в терем.
И пока слуги, поднятые среди сна, зажигали в переходах свечи, сжимал уже Всеволод Марию в своих
объятьях, запрокидывая ей лицо, целовал в лоб и в шею.
- Да что случилось-то, что? - отстранялась от него с испугом княгиня.
Она глядела на его помятую одежду, на впалые щеки и вздрагивавшие губы и ловила взглядом
лихорадочный блеск его беспокойных и счастливых глаз.
Потом были дни короткого, как солнечный проблеск, счастья. Потом суетно собирались в обратную
дорогу, торопили слуг, наставляли растерявшихс
...Закладка в соц.сетях
