Жанр: История
Большое гнездо
...а выбросился князь из седла. А от черного сруба метнулась за угол
сгорбленная лохматая тень.
Не ушел тать от Михалки, настиг он его у Полыньи1. Тут и Всеволод подоспел. Связали они брыкающегося
людина2, приволокли на Полюдов двор.
- Ахти мне! - вскрикнул, размахивая руками, Порфирий. - Наказывал боярин не пущать вас одних,
нынче не оберусь греха. Да как же ты, тать, посмел руку поднять на князей?! - накинулся он на людина, но
приметил Всеволод, что гнев его был притворен.
И людин, видать, глупый попался. Упасть бы ему князьям в ноги, молить о пощаде - ан нет: стоит себе,
глядит на беснующегося Порфирия да подмаргивает черным глазом.
Совсем осерчал Порфирий, кликнул слуг. Во дворе поднялась возня, от запаленных факелов светло стало,
как днем. Уволокли татя в поруб, князей ввели на всход3, в теплые сени, где уже стоял в исподнем не на шутку
перепуганный Полюд.
- Куды глядишь ты, нечистая сила?! - накинулся боярин на Порфирия. - Этак-то привечаешь ты наших
дорогих гостей?! Кому я наказывал боронить4 князей пуще глаза, сказывай.
- Моя вина, боярин, - потупился Порфирий. - Да только разве за князьями углядишь? Резвые они, и
кони у них резвые, а как поехали ко Святославу на Городище, тут я своим людишкам и сказал: князь наш
оглядлив, беды не допустит, велит сопроводить гостей до самой твоей усадьбы. Да вот оно как обернулось...
Уж не Святославов ли человечек озоровал?
Понял Полюд, к чему клонит догадливый Порфирий.
- Веди-ко мужичонку сюда, - гневно распорядился он. - Нынче же спросим с него, кто таков и почто
метнул стрелу...
Порфирий поклонился и вышел за дверь.
Потея и угодливо кланяясь, боярин проводил князей в опочивальню.
- Неспокойно нынче стало в Новгороде, - говорил он, забегая вперед и распахивая услужливо двери. -
Скорбит владыко, а управы на шатучих татей нет. Святослав, князь наш, молод, не блюдет векового закона,
сеет смуту, а о том не знает, что только на твердой боярской воле и стоит древняя наша вольница. Да простятся
ему все грехи, а вам вот мой наказ: впредь без воев со двора ни шагу. Боярский совет за вас перед Андреем в
ответе...
- Ишь како запел, - сказал Всеволод, когда они с Михалкой остались одни.
- Кшить ты! - внезапно оборвал его Михалка. Всеволод осекся - и вовремя: дверь распахнулась, на
пороге появился растерянный Полюд.
- Сбежал мужичонко-то, сбежал, - пролепетал он ссохшимися губами. - Как повели его в поруб, так и
сбежал... - И, чуть помолчав, добавил: - Да только от нас разве сбежишь?
- Поймали? - вскинулся Всеволод.
- Настиг его вой - уж у ворот был, уж полез на частокол, - да и рассек топором-от. От шеи до брюха
развалил - силен...
________________________________________________________________________________________________
1 Полынья - незамерзающее место на Волхове у Великого моста.
2 Людин - мужик, вольный человек.
3 Всход - крыльцо.
4 Боронить - охранять.
4
Лука гневно ударил посохом в пол.
- А я что сказывал?! - взревел он. - Я что тебе, Полюд, сказывал: гляди за Святославом в оба. Не
досмотришь оком - заплатишь боком.
- Смилостивись, владыко, - лебезил растерянный боярин. - Како за ентим кобелем доглядишь? Меды
пьет, охотой балуется - везде мое ухо.
- Оглохло оно, ухо-то.
- Оглохло, - совсем падая духом, согласился Полюд.
- Очеса-то ослепли...
- Ослепли, владыко, - покорно вторил боярин.
- Нынче в Великие Луки подался князь, завтра жди во Владимире у Андрея.
- Далеко глядишь...
- Еще дале вижу. Пошумели твои мужики на вече, иных покалечили, иных покидали в Волхов, а что
толку?
- Не возворотится Святослав. Чай, то нам и на руку. Кликнем иного князя. Иной-то посговорчивее будет.
- Кабы кликнули.
- Кликнем, - уверенно кивнул Полюд. - А Святославу неча в Луках сидеть. Покуда он в пределах
новгородских, то вроде бы и наш князь...
Остыв от гнева, владыка водворился на лавку. Понятливо поглядел на Полюда, ухмыльнулся.
- Аль задумка какая, боярин? Сказывай.
- Да уж что и сказывать, коли все сказано, - все более успокаиваясь, начал Полюд. - Вече решило: не
быть Святославу у нас князем. Творил он богу неугодное, Новгороду во зло - каково сидеть ему на столе?
Донесем Константину, митрополиту, сам-де ушел князь, не пожелал служить Великому Новгороду. На том и
клятва наша, даденная отцу Святослава, Ростиславу, кончается. Хоть и не поклонился князь вечу, а во всем с
ним согласен, коли так и поступил, как вече решило... Но, покуда сидит он в Луках, еще висит над нами беда. А
как изгоним - возврата уж нет. Пошли посадника, пусть объявит ему нашу волю.
- Умен ты, боярин, - похвалил владыка. - А как поступим с братами Андреевыми?
- Тут другой сказ, - подумав, сказал Полюд. - Сердить Андрея нам ни к чему. Глядишь, братов его
приласкаем, он и смягчится: не держит-де Новгород супротив него зла, а всё Святославова неуступчивость.
Пущай не гневается...
- Ишь ты каков, - проговорил владыка, - да неспроста, знать, про Андрея заладил: пущай не гневается...
Андрей-то и на братов не поглядит - изгнал уж было.
- Нынче возвращению их не противился.
Помолчав, владыка встал.
- Быть по сему, Полюд, - сказал он. - Вели-ко кликнуть ко мне молодых князей.
С трудом разыскали Полюдовы служки Михалку со Всеволодом, привели во Владычную палату.
Лука встретил их приветливо, сажал на крытые мягкими коврами лавки, выспрашивал, всем ли довольны,
не чинят ли им в Новгороде каких неудобств.
- Всем довольны, владыко, - спокойно отвечал Михалка. - Неудобств нам никаких не чинят. Спим,
едим сладко, Полюдовы людишки стерегут нас на каждом углу.
А Всеволод сказал:
- Ждет нас брат наш Андрей во Владимире, не шибко ли мы у тебя задержались, владыко?
Вопрос этот Луку застал врасплох. Наслышан он был о встречах молодых князей со Святославом. Уж не
подвох ли какой во Всеволодовой простодушной речи?
Но глаза Всеволода были ясны, и Михалка глядел на владыку ясными глазами.
И принялся Лука жаловаться на Святослава. Думал про себя: отпущу молодых князей, донесут они о моей
печали Андрею. Не супротив него замыслил Новгород изгнать Святослава - неугоден князь вечу, поелику не
печется о новгородцах, хиреющих от княжеской немилости. И ежели то Андрею угодно, то посадят они на
новгородский стол любого из его братьев. Потому как знал: братьям своим Андрей благословения не даст, не
верит еще им, боится, не таят ли они еще на него обиду. Пройдет время, много воды утечет в Волхове... Хитер,
ох и хитер владыка.
- Неволить я вас не стану, - сказал Лука. - Коли не лежит у вас душа к Новгороду, ступайте во
Владимир. Поклонитесь князю Андрею, передайте ему мое благословение...
Поблагодарили князья владыку, помолились вечером в Софии и следующим утром, чуть свет, отправились
в путь.
Ехали с обозом, часто останавливались в деревнях, с волнением ждали, когда минуют новгородское
порубежье. Чуяли, и в обозе стережет их недреманное Полюдово око.
Разные были людишки в обозе, все больше купцы, и ехал с ними вместе в крытом возке до Великих Лук
новгородский посадник. Нелюдимый был он человек, неразговорчивый - и двух слов не вытянули из него
князья за всю не короткую дорогу.
В Великих Луках, не дав встретиться со Святославом, коней их быстро перепрягли и погнали дальше - в
весеннюю распутицу, по раскисшим дорогам и мокрым от непереставаемого дождя лесам.
Смутно было у князей на душе: каково-то встретит их старший брат? В недобрую годину возвернулись они
на Русь, издерганную усобицами. Поверит ли Андрей в их непричастность к заговору, учиненному лживыми
новгородцами, выделит ли им уделы или снова отправит в изгнание?..
Деревушки на их пути стояли словно вымершие, по сирым полям гулял разбойный ветер.
Но смыло тревогу, едва только въехали в пределы владимирского княжества, - на первой же стоянке, где
выпрягали загнанных лошадей, встретил их Борис Жидиславич, любимец князя Андрея, дородный боярин с
красным, обветренным лицом, весельчак и балагур. Встретил о двух конях под богатыми седлами и с малой
дружиной, передал, что давно уже ждет их старший брат в стольном граде, что меды перебродили в бочках и
будет по случаю их возвращения веселый пир.
Еще пуще размякли князья и даже прослезились, когда знакомо заблестела в стороне от дороги
полноводная Клязьма, а на вершине холма сверкнула позолоченным куполом церковь Успения божьей матери.
В городские ворота въезжали степенно, сдерживая жеребцов, вглядывались с волнением в избы и терема,
будто вчера оставленные, радостно улыбались встречным Дружинникам.
На всходе своего дворца князь Андрей братьев облобызал троекратно и всенародно, благодарил Бориса
Жидиславича за верную службу, в тереме сажал их по правую руку, угощал винами и жареными лебедями.
Постарел Андрей, обрюзг, седина пробилась в густую бороду, но живые глаза глядели, как и прежде,
пристально. На пиру говорил с князьями так, словно и не было меж ними размолвки, жалел Всеволодову мать и
даже смахнул слезу, а после велел звать скоморохов, смеялся, слушал песни, подперев кулаком кудлатую
голову.
Приметили князья, как морщился он при появлении Кучковичей, не обласкивал взглядом когда-то
любимую жену свою Улиту. В переходах терема попадались им пришлые люди, в углах слышался шепот, слуги
ходили на цыпочках, скрипом половиц боясь потревожить князя.
То и дело, глядя на бояр, гневно сводил Андрей выцветшие брови, вино и мед пил без меры и будто не
хмелел - только глаза наливались кровью да чаще вздувались крылья широкого носа. Напряженная рука его
слепо шарила по столу, и слуги спешили наполнить до краев его быстро пустеющую чару.
Изменился Андрей и все больше походил на отца их Юрия в последние годы его жизни, когда объезжал он
во хмелю своих бояр и дружинников...
Нет, не вовсе поверил князь своим меньшим братьям. За пирами да забавами не допускал он их к своим
делам и мыслям. Втайне сносился Андрей со Святославом, дал ему войско, и тот, разорив Торжок, двинулся
жечь и топтать новгородскую землю. Дорого заплатил Новгород за строптивый свой нрав. Присылали владыка
и бояре послов своих к Андрею, но тот не то чтобы выслушать, а вовсе не допустил их к себе. Руками
Святослава и братьев его Мстислава и Романа нес он свое отмщение. И поделом зипунникам. Как ни стояли на
своем, а пришли, поклонились владимиро-суздальскому князю.
Тогда только призвал к себе снова младших братьев своих Андрей. И так им сказал:
- Ныне верю вам и потому повелеваю: ты, Михалка, ступай в Торческ, а ты, Всеволод, в Городец
Остерский. Аминь.
Прошли годы. Погиб от руки холуя своего Кухты Полюд, скончался от удара владыка Лука, преставился,
недолго побыв великим князем, Михалка, сел на владимирский стол Всеволод и вот уже двадцать лет копил
силу на своем далеком северо-востоке, изумляя и ввергая в трепет некогда могучих киевских, рязанских и
черниговских князей.
Один только Новгород еще независимо стоял над Волховом, изворачиваясь и хитря, но Всеволодова длань
уже простиралась и над его продутыми ветрами лесистыми просторами...
Водя пальцем со скусанным ногтем по Библии, бледнолицый и чернобородый владыка Мартирий читал
нараспев:
- "Пришелец, который среди тебя, будет возвышаться над тобою выше и выше, а ты опускаться будешь
ниже и ниже; он будет давать тебе взаймы, а ты не будешь давать ему взаймы; он будет главою, а ты будешь
хвостом. И придут на тебя все проклятия сии и будут преследовать тебя и постигнут тебя, доколе не будешь
истреблен..."
Владыка был могутен и басовит. Сидящий напротив него новгородский посадник Мирошка Нездинич
выглядел совсем невзрачно: покатые, жиром облитые плечи, круглый мягкий живот, ноги с толстыми ляжками,
не достающие до пола. Мирошка, напрягаясь, вытягивал носки, внимательно слушал владыку, щуря умные
серые глаза, прикрытые белесыми ресницами.
- "За то, что ты не служил господу богу твоему с веселием и радостью сердца, при изобилии всего, -
продолжал владыка, поднимая перст, и, оторвавшись от книги, многозначительно поглядел на Мирошку, -
будешь служить врагу твоему, которого пошлет на тебя господь, в голоде и жажде, и наготе, и во всяком
недостатке; он возложит на шею твою железное ярмо, так что измучит тебя..."
В дверь просунулась простоволосая голова сестрицы Нездинича - разбитной девки Гузицы.
- Ну чего тебе? - всполошился Мирошка.
Владыка, недовольно морщась, оторвался от книги, но, увидев веселое лицо Гузицы, вдруг высветлился,
растягивая губы похотливой усмешкой.
- Вечерять будете али как? - спросила Гузица.
Мартирий торопливо убрал улыбку, кашлянул два раза в кулак, другой рукой суетливо перекрестил грудь:
чур-чур меня.
- Чего спрашивать-то, - буркнул Мирошка. - Вели на стол накрывать... Ты уж, владыко, не побрезгуй,
- повернулся он к Мартирию.
Дверь захлопнулась. Гузица кинулась по переходу подымать девок. Мартирий еще раз кашлянул и
захлопнул книгу. Задумчиво глядя перед собой, щелкнул застежками.
- Зело мудра книга, ох, зело мудра, - сказал он. - Все, что записано, ровно про нас с тобой сказано...
Нездинич похлопал светлыми ресницами, ответил со смятением:
- О чем говоришь, владыко, о том не разумею. Просвети!
- Аще обрящещи кротость, одолееши мудрость, - проговорил Мартирий, с сомнением глядя на
посадника. Мирошку знал он давно, в непонятливость его не верил: взгляд у Мирошки востер, ум изворотлив.
В нынешние-то, неспокойные, времена лучшего, чем Нездинич, посадника не сыскать.
- Все загадками норовишь, владыко, - продолжал придуриваться Мирошка.
- А ты в корень зри, - начал сердиться Мартирий. - Почто оглядываешься на Всеволода? Аль забыл, как
отец твой был убит за приверженность свою к Ростиславичам смоленским?
Мирошка побледнел, откинулся на лавке.
- Душу пытаешь, владыко...
- За вольный Новгород... У Всеволода хватка покрепче Андреевой будет. На что хитер был убиенный
князь (прими, господи, душу его), а младшенький всех братьев перемог.
"Ишь как ухватист владыко, - усмехнулся про себя Нездинич. - В терем влез - ладно, льстится на
Гузицу (все вижу!) - и то ладно. А в душу, в мысли потаенные, заветные - не пущу". И ответил, дерзко глядя
в глаза Мартирию, любимой присказкой:
- Мясное в мясоед, а постному свой черед.
Осерчал владыка, даже ногой дрогнул от гнева, но воли себе не дал, не стал пугать Мирошку. А только
покачал головой и грустно так проговорил, себе вроде бы, но чтобы и Нездинич услыхал:
- В одной шерсти и собака не проживет. Что умен Мирошка, то никому не секрет. Да как бы, со
Всеволодом заигрывая, сам себя не перехитрил.
Тут вошли девки со снедью и питием. Гузица набросила на стол скатерть рытого бархату - дорогую, ту,
что в ларе хоронится для самого желанного гостя.
Запалив свечи, Мирошка и Мартирий сели вдвоем к столу - друг против друга. Владыка перекрестил еду.
Посадник шмыгнул носом и запустил пятерню в блюдо с жареным гусем, извлек подрумяненную лапку, стал
грызть, сочно причмокивая губами. Сало стекало по бороде, капало на рубаху; временами, подмигивая владыке,
Мирошка утирал рот тыльной стороной ладони.
Сначала владыка сдерживался, ел мало, старался блюсти чин, но, подзадоренный посадником, скоро тоже
разошелся - позволил себе даже испить вина, повеселел, все чаще и чаще, теряя над собою власть, поглядывал
на дверь. Мирошка хитро улыбался, знал, отчего воротит владыка гривастую голову: ждет, не появится ли
вдруг опять Гузица - приглянулась она ему, не впервой это, оттого и зачастил к посаднику, а то по нонешним
временам самому бы посаднику дожидаться у крыльца Владычной палаты, когда выйдет служка и, глядя
поверх головы, выкликнет Мирошкино имя.
Не сестра у Нездинича, а огонь: любого опалит, только сунься. На что уж Невер - всех девок в посаде
перепортил, а у Гузицы часами стоит под светелкой, ждет не дождется, когда приотволокнет она оконце. Один
только Мирошка и знает ее зазнобу, но про то никому не скажет ни полслова. Зато и Гузица умеет хранить
Мирошкины тайны. Когда выбирали себе новгородцы владыку на место помершего Ильи, кого только не
заносила забота на двор посадника. Были среди заходивших молчуны, но и им Гузица умела развязать языки. О
многом проведал Нездинич через свою сестру, без нее не сидеть бы и Мартирию во Владычной палате. Сперва
ведь поставили архиепископом брата Ильи - Гавриила, но был Гавриил немощен и слаб, страдал худой
грудью, оттого и зачах через шесть годов; последнее лето вовсе не показывался перед народом, а за месяц
перестал показываться и перед боярами и перед попами. Мирошка, увидев его незадолго до смерти, ужаснулся
- сделался он прозрачен, яко мертвец, и ликом звероподобен. Отошел. Успокоился. И как схоронили его, то и
учинилась во избрании нового владыки великая распря. Князь, бояре и попы хотели Мартирия, игумена
вежицкого, другие, среди коих тоже было немало бояр и богатых купцов, - игумена Евлавия, а людины -
Ефросима.
Собирался народ на мосту через Волхов; привезли Ефросима, в простом одеянии, с железным крестом на
шее. Игумен кланялся на четыре стороны, кричал о райском житье, ежели хватит новгородцам силы поставить
его владыкой, перемочь коварных бояр и попов. Сходились новгородцы стенка на стенку, скидывали друг друга
с моста, били кольями, кровью багрили белый снег. И, не найдя в спорах согласья, положили избрать владыку
жребием.
Ох, ох - струсили в ту пору боярские сынки. По всему посаду жгли ночами костры, темные людишки
нашептывали страшное - будто грядет на Новгород великий мор. Сказывали: как изберете Ефросима, так и
настанет беда - это он только прикидывается смирным да всеобщим радетелем, а взойдет во Владычную
палату - и прорастут на голове его рога...
Люди крестились:
- Да неужто?
Темные людишки растворялись во мраке. Пламя костров высвечивало испуганные глаза, перекошенные
страхом лица. Утром шли выборные к софийскому попу Благодару, вопрошали его, вправду ли, что игумен
Ефросим - антихрист?
- Вправду, - сохраняя достоинство, отвечал Благодар и степенно крестился на образа.
Так ли было, а может, и не так. Один только Мирошка знает, как старались бояре. Ефросим приходил с
толпой к Мирошкиному двору. Размахивая факелами, мужики грозились поджечь усадьбу, ежели Нездинич не
одумается и не перестанет мутить растревоженный люд. Пошумели, побросали камни, а испугать не испугали.
И не таких видывал Мирошка. Зато в назначенный день взял Благодар с престола един жребий, и на жребии
том стояло имя Мартирия.
Вот он каков, посадник Мирошка Нездинич, и владыка хорошо знает про это. Ему ли не знать, коли всем он
обязан посаднику, но среди попов и бояр был он и с Нездиничем строг, как и быть подобает пастырю. И еще
что нравилось Мартирию в Мирошке: едва отшумела распря, едва откричались мужики да разошлись по своим
избам, так и попритих Нездинич, будто его и прежде было не слыхать. Скромно отсидит на Боярском совете,
коли нет в том нужды, то и голоса не подаст. Отъедет в санях, а летом- верхами на усадьбу, пирует со
скоморохами, а то ругается с Гузицей: жена-то у него померла, а все, что ни сделает сестрица, - все не по
нему...
Сидел Мартирий в гостях у Мирошки, таял от блаженства, наблюдая за Гузицей, грыз косточку, а сам про
себя думал:
"Хитер же ты, ну и хитер, Мирошка. И хитрости твоей хватит тебе до конца дней твоих. В тебя и в ступе
пестом не угодишь. Ловок. Да не беда, коли ты на стороне Новгородской Софии. А коли переметнешься ко
Всеволоду..."
- Тьфу ты! - выругался Мартирий.
Мирошка, будто читая мысли владыки, вскинул на него прищуренные глаза; помолчал, протянул руку на
середину стола за кувшином, плеснул Мартирию в чашу темного вина.
- Нынче заприметил я: мураши завелись в доме - к счастью. Да и кони ржали - тоже к добру. Выпьем,
владыко, за нашу удачу.
Мартирий не уклонился, выпил свою чашу до дна. Выпил до дна и Мирошка. Приятное тепло растекалось
по телу. Веселые рождались мысли.
Мирошка совсем уж было рот отворил, чтобы кликнуть дневавших и ночевавших у него скоморохов, да
вовремя спохватился. Догадываясь о скрытых мыслях Нездинича, Мартирий собрался уходить, чтобы не
довести посадника до греха; стряхнув с бороды крошки, он встал, перекрестился на образа и двинулся к
выходу. Тайная была надежда встретить в сенях Гузицу. Но Гузицы в сенях не было, перед владыкой
заметалась нерасторопная мышка, пискнув, нырнула в щель под порогом, и это еще больше развеселило
владыку.
Прощаясь с Нездиничем на дворе, он даже растрогался и чуть не облобызал посадника, но, так как сие не
пристало ему по сану, сдержавшись, лишь размашистее обычного перекрестил хозяина.
Возок отъехал. Мирошка Нездинич долго глядел ему вслед. Улыбка стекала с его лица, в уголки плотно
сомкнутого рта вонзались острые морщинки. Поняли они с владыкой друг друга.
На правобережье Волхова набежала тучка, просыпала суетливый мелкий дождь. Мирошка поежился,
втянул голову в плечи и устало поднялся на крыльцо.
Четыре сына у князя Всеволода - четыре ясных сокола: Константин, Юрий, Ярослав и Святослав.
И дочерьми не обидел его бог (иные уже замужем), и все дети ему одинаково дороги.
Константину - десять лет, Юрию - семь, Ярослав - помладше: смугл, черноглаз, телом хрупок - весь
вышел в красавицу мать. Святослав был самый младший.
Константин крутолоб, широкоскул и дерзок, а Юрий в бабку, видать, вышел - сильна была в нем
греческая кровь. Но любил их обоих одинаково князь Всеволод, а мать в них души не чаяла, холила и баловала,
как могла. За то и ворчал на нее князь добродушно:
- Гляди, изнежишь ты мне сынов.
И, волнуя Марию, брал их с собою в поход ли, на охоту ли: приучал к походной нелегкой жизни, не для
услад готовил их - для бранного дела.
- Умру, оставлю сынам свою неустроенную землю. Им продолжать начатое, - говаривал Всеволод.
Не сразу и взглядом окинешь такую семью за столом. А еще кликнет князь на трапезу любимца своего
Кузьму Ратьшича с женой его Досадой да с дочерью - и вовсе становится тесно.
Текут за трапезой спокойные речи: вспоминают Всеволод и Ратьшич, как бились с недругами или
выслеживали в лесу сохатого, - и мальчики тянутся к ним, возбужденно блестя глазами. А вздумает Мария
сказки сказывать - девочки не отрывают от нее восхищенного взгляда.
...Нынче с утра привез Кузьма Всеволоду тревожные вести: сел Рюрик после смерти Святослава на
киевский стол, кликнул из Смоленска в гости к себе брата своего Давыда, дабы учинить порядок в своих
владениях.
- Эко скорой какой, - сказал Всеволод, добродушно забавляясь с сидящим на коленях Святославом.
Кузьма нетерпеливо покашлял в кулак.
- Аль еще какую новость приберег? - вскинул на него глаза князь. - Что-то не узнаю я тебя, Кузьма.
- Предостеречь хочу тебя, князь, - сказал Ратьшич взволнованно. - Неспроста пируют вместе Рюрик с
Давыдом. Донесли мне, что делят они промеж собой землю русскую, а у тебя про то не спросили. Дали они
Роману Мстиславичу, Рюрикову зятю, города, а також сыновьям Рюриковым...
Насторожился Всеволод, снял Святослава с колен, посадил на лавку, сам резко встал.
- Чем ближе к устью, тем шире. Вижу по глазам твоим, Кузьма, что не все еще ты сказал.
- Верно, князь, угадал, - ответил Ратьшич. - А еще на пирах на тех поносили они тебя и сыновей твоих.
Припугнул-де Всеволод Святослава, пусть с нами потягается. За нами - сила.
- Сила силу перешибает. Нешто и впрямь лишился Рюрик разума?
- Сел высоко в Киеве и Вышград прибрал к себе. Речется старшим князем на Руси, - спокойно заметил
Ратьшич.
- О том, что речется, про то я ведаю, - сказал Всеволод.- Да старейшинство ему не по плечу. Старший
град на Руси нынче наш Владимир. И по-иному не бывать.
- Про то и Давыд ему сказывал.
- Ну?
- Не внемлет князь добрым советам. Упрямится. А пуще всего подстрекает его Роман.
Вошла Мария, приветливо улыбнулась Ратьшичу. Увидела на лавке Святослава, ласково позвала:
- Иди ко мне, сыночек.
- Ступай, ступай, - поморщился Всеволод. Ратьшичу сказал:
- Вели кликнуть ко мне Словишу.
Мария с сыном на руках и Кузьма вышли. Всеволод в задумчивости сел к столу.
Знал он, чуяло его сердце, что и после смерти Святослава не одумаются князья. Но надеялся, что еще
успеет свершить главное - привести к покорности новгородский Боярский совет. И нынче за сказанным
Ратьшичем видел большее. Разрозненные ниточки сплетались в тугой узел - вот они, и в Киев протянулись
руки владыки Мартирия. Еще на прошлой неделе говорил ему вернувшийся из Новгорода Словиша, что
отрядил Боярский совет в Киев своего посла. Ехал посол не один, а с крепкой охраной - знать, важная была у
него грамотка. Теперь грамотку ту Всеволод будто по буковкам читал: знал все, что в ней написано: склонял
владыка Рюрика к новой великой смуте, чтобы отвлечь владимирского князя от давно задуманного - положить
конец новгородской вольнице. Не шибко умен Рюрик, на худость ума его и рассчитывал Всеволод, деля между
ним и Святославом киевское княжество; а нынче по худости же ума прислушивается к сладким речам
Мартирия...
Словиша не заставил себя долго ждать: явился перед князем, как всегда, румяный, с улыбкой во все лицо,
одетый в нарядный бархатный светлый кожух.
"Ишь ты красавец, да молод-то молод!" - с завистью подумал Всеволод, разглядывая дружинника. Своито
годы уходят, вон уж поседели виски от забот. А у Словиши все впереди. Хоть и скудного он роду, а
солнышко всем одинаково светит: что князю, что холопу. Придет срок - зароют Всеволода в землю, а почто
жил?.. Почто жизней столь загубил, кому на пользу?
У Словиши нет перед собой загадок - все ему ясно, все как на ладони. Живет - радуется, помрет - и нет
его. А Всеволод после себя оставит не просто память. Ежели был он не прав, вся жизнь поворотится по-иному;
ежели прав был, сохранят ли добытое сыновья и внуки? А ежели канет в безвестность, то кому на радость или
на горе вершил суд, казнил и миловал, хитрил и изворачивался? Сам себя лишая сна и покоя, ни тела своего не
щадил, ни духа?.. Близок, близок час, но и в страхе перед божьим судом отступится ли он от начатого? И
покорнос
...Закладка в соц.сетях
