Жанр: История
Большое гнездо
...Смотри, Стась, это княжеский конь!.. У него богатое седло и красивая попона.
Стасю жалко было хорошего коня. Но осторожный Юзик заставил его задуматься. Таких коней в округе
немного. Каждый спросит себя, откуда у Стася такой конь. Наверное, он украл его, скажут одни. Другие
подумают, что он ограбил богатого человека на большой дороге. Да если и возьмешь такого коня, то какой от
него прок крестьянину? Не запряжешь его ни в соху, ни в телегу. Да и ест он, наверное, один только овес -
оттого так и лоснится на его холке короткая шерсть.
Успокоил себя Стась и пошел дальше по полю, то глядя по сторонам, то склоняясь над убитыми.
Люди лежали в беспорядке по всему берегу. Кто был в простой рубахе, кто в кольчуге; кто сжимал копье,
кто топор, кто меч.
Когда вошли в рощицу, Юзик, дергая Стася за рукав, закричал не своим голосом:
- Гляди, Стась, а вот и моя кобыла!
Стреноженная лошадь прыгала по лужайке, мирно пощипывая траву. Увидев приближающегося хозяина,
она вскинула голову и приветливо заржала. Юзик даже прослезился от счастья и поцеловал кобылу в нос.
Он был вполне доволен и собрался уходить. Но Стась остановил его.
- Давай походим еще, - сказал он.
Теперь, когда кобыла нашлась, Юзик успокоился и подобрел.
- Давай, - согласился он, улыбаясь, - может, и тебе сыщем коня.
Но коней почему-то ни в рощице, ни на дороге, усеянной трупами, не было видно.
Тогда Стась пожаловался, что у него прохудилась обувь и он хочет обзавестись сапогами.
Сапог вокруг было много, глаза разбегались. Были красные сафьяновые, с серебряной стежкой по
голенищу, были малиновые. Кожа у них мягкая, шелковистая, ласкает ступню. Встречались и погрубее -
юфтевые.
Стась выбрал чоботы из сыромятной кожи, а Юзику приглянулись новые лапти. Брать господские сапоги
они побоялись.
Жадный Стась не утерпел, сорвал с шеи убитого золотую цепочку, повертел ее в руках и тоже выбросил. А
Юзик подобрал топор на длинной рукоятке. Таким топором удобно рубить хворост, решил он.
- Жалко, так и не сыскал я себе доброго коня, - вздохнул Стась. - И куда они только запропастились?
Совсем подобревший Юзик сказал:
- Поищем еще.
И они стали искать, продвигаясь по обочине дороги и перекликаясь друг с другом. Юзик вел в поводу
кобылу, а на плече нес топор. Был он вполне счастлив, и бесплодные поиски скоро ему надоели.
Стась не хотел возвращаться домой.
- У тебя кобыла и топор, - говорил он, - а у меня ничего нет.
- Возьми и ты топор, - сказал ему Юзик. - Посмотри, сколько их валяется вокруг...
Небо тем временем быстро темнело, воздух стал тяжел и влажен. Полил дождь.
Друзья бегом припустили к берегу. Юзик привязал кобылу к лодке, и они поплыли на свою сторону.
Всю дорогу до самой деревни Стась был хмур и не произнес ни олова. Возле хибары Юзика он внезапно
остановился и сказал:
- Ты иди домой, а я все-таки вернусь и подберу себе топор.
- Почему ты не взял его сразу? - удивился Юзик. Но Стась ничего не ответил ему, потому что пожалел
он не только о топоре. Если бы не было рядом Юзика... Он вспомнил о выброшенной в траву золотой цепочке
и, чуть не заплакал от обиды. Дурак ты и есть дурак, Стась. Если бы ты не выбросил цепочку, а снес ее своему
деверю в Краков, он дал бы тебе много денег, - сказал себе Стась. Деверь его состоял в ремесленной общине
- гмине - и был известным повсюду золотых дел мастером.
"Там можно еще кое-что найти", - нетерпеливо думал Стась, пробираясь по раскисшей от дождя дороге.
Глядя ему вслед, Юзик покачал головой. "Плохо кончит Стась", - сказал он себе и ввел кобылу во двор...
Спустившись к реке, Стась отвязал лодку и переправился на другой берег.
Теперь он был умнее. Он сорвал с убитого большую кожаную суму и стал быстро наполнять ее разными
вещами. Руки Стася тряслись от радостного возбуждения, сума тяжелела, и он не заметил приближающихся к
нему от перелеска всадников.
Мечислав, подбоченясь в седле, сказал своему меченоше:
- Видишь этого крестьянина с сумой, обирающего моих воинов? Если ты поразишь его с этого места
первой стрелой, я подарю тебе свой перстень. Вот этот.
Меченоша улыбнулся и снял через голову лук. У него был зоркий глаз, об этом знали все, но на таком
расстоянии редко кто попадал в цель...
Услышав за спиной шорох, Стась разогнулся и, защищая лицо от дождя рукой, посмотрел вокруг. Боковым
зрением он успел разглядеть всадников на опушке, молодого воина со вскинутым к щеке луком, хотел
броситься в сторону, но не успел - стрела пробила его со спины, и острый конец ее с несколькими капельками
крови на кончике вышел на его груди. Он удивленно посмотрел на торчащее возле сердца жало, потянулся к
нему и упал затылком в траву.
- Меткий выстрел, - похвалил Мечислав и, улыбаясь, снял с пальца обещанный перстень.
Сегодня князь был в хорошем настроении. Дружина Романа позорно бежала. Как доносили лазутчики, сам
он был ранен в плечо, и его едва успели унести с поля битвы.
Путь на Краков был открыт.
А Юзик, ничего не зная об этом, когда перестал дождь и снова выглянуло солнце, вышел во двор, поплевал
на ладони и принялся тесать лесину, чтобы заменить в доме подгнившую слегу.
Топор был тяжел, но хорошо отточен; желтые стружки так и сыпались во все стороны из-под его острого
лезвия.
Жена управлялась с ребятишками и иногда выглядывала во двор, чтобы посмотреть, что делает Юзик, а у
плетня стояла тощая кобыла, хрумкала траву и смотрела на хозяина преданным взглядом.
4
Три дня и три ночи ждал Твердислав терпеливо, когда примет его киевский князь Рюрик Ростиславич. Была
у него на руках грамота, в которой вернувшийся из Польши Роман просил прощения за великие обиды и смуту,
посеянную на Руси.
Роман отказывался, уже навсегда, от Торческа, обещал верно хранить данную клятву и не замышлять зла
против Рюрика ни с черниговским князем, ни с какими другими князьями, а жить с ним в мире и полном
согласии.
Роман был тих и покорен, - казалось, урок, преподанный Мечиславом, сломил его гордый дух: жена
ухаживала за ним с любовью, обласканные бояре стали его первыми советчиками. Целыми днями они
толпились на княжеском дворе, выхваляясь друг перед другом, вытягивали у Романа новые земли, вымаливали
подарки и посулы. Великая благость простерла свою длань над Волынью. Епископ в соборе и попы в больших
и малых церквах молились за скорейшее исцеление князя.
Шли затяжные дожди.
Твердислав сидел у окна, смотрел, как проезжали по лужам возки, как бежали, накрывшись мешками от
дождя, мужики и бабы, и на душе у него было благостно: свершилось задуманное.
Как и наказывал ему Роман, сразу же по приезде в Киев навестил боярин митрополита.
- Никифора слушает Рюрик, - говорил, тяжело дыша от сильного жара, князь (рана в плече наливалась
гноем).- Езжай с великими дарами, пади митрополиту в ноги, без Рюрикова прощенья не возвращайся...
"Проняло-таки князя, - улыбнулся своим мыслям боярин. - Вняла нашим мольбам богородица, поставлю
ей по возвращении на Волынь пудовую свечку".
Сознавая торжественность случая, Никифор встречал Твердислава в парадном облачении, допустил к руке,
но разговаривал на расстоянии. Боярин стоял на коленях, избегая митрополитова взгляда. Говорил глухо,
изъявляя глубокую скорбь и раскаяние:
- Вступись, отче, не оставь без внимания верного раба твоего, заблудшего агнца Романа. Не по твоей воле,
а по наущению диавольскому возмутился наш князь. За то и покарала его рука божия, за то и лежит он ныне
прахом у ног твоих и взывает о пощаде.
- Много бедствий принес Роман Руси, - разомкнул уста митрополит Никифор. - Но в раскаяние его я
верю, ибо сам Христос, спаситель наш, завещал нам любовь к ближнему и прощение. Ступай, боярин, к себе на
двор и жди. Ежели уговорю я Рюрика, велят тебя кликнуть - явись тот же час. Ежели не уговорю, возвращайся
восвояси, и да будет с вами всемилостивейший бог... Аминь.
Служки подхватили ослабевшего Твердислава под руки и вывели за дверь.
Остамел боярин: тяжкий дух стоял в митрополичьих палатах. Был Никифор худосочен и тощ, и кровь его
была холодна - велел он с утра жарко топить все печи, а озноб не покидал его. Хоть и много золота стоило
Никифору место киевского митрополита, но тосковала душа его по теплым берегам Босфора, по синему морю с
белыми парусами корабликов, по оливковым рощам. Патриарх, похоже было, совсем про него забыл. Полгода
не приходило вестей из Константинополя, полгода жил Никифор в полном одиночестве, общаясь только с
книгами и враждующими между собой князьями.
Больно кольнуло сердце митрополита Романово своеволие. Испугался он, как бы не опутал волынского
князя своими сетями святейший папа, как бы не наслал в его земли своих нунциев1, не обратил православных в
свою веру. Тогда разгневается патриарх, пришлет на Русь другого, более расторопного пастыря...
И так рассудил митрополит: если не помилует волынского князя, не помирит его с Рюриком, то другие
позаботятся о нем - в Кракове. Зачем играть с огнем?!
Три дня сидел Твердислав в Киеве. На четвертый день утром явился отрок с Горы: Рюрик звал боярина к
себе.
- Слава тебе, господи, - облегченно перекрестился Твердислав.
Но, пригласив на Гору, Рюрик и здесь не сразу принял боярина. В узком переходе перед гридницей сидели
на лавках, поставленных вдоль стен, дружинники, купцы и прочий незнакомый Твердиславу люд, слышались
приглушенные голоса, с кухни доносился перестук ножей, пахло жареным мясом и луком. Над головами
надоедливо кружили большие зеленые мухи.
Обряженный в теплую шубу, в высокой меховой шапке, боярин потел и отдувался, недовольно скашивал
угрюмые взгляды на суетящуюся вокруг княжескую челядь. Мягкий беззубый рот его кривился в недовольной
усмешке, распухшие в суставах пальцы нервно перебирали четки.
Пробегавшие мимо отроки смотрели на боярина с любопытством, особого почтения не выражали, и
Твердислав почувствовал сосущее под ложечкой одиночество.
На Волыни был он первым после князя человеком, на княжом дворе все падали ему в ноги, заглядывали в
лицо заискивающе, искали его милости.
На Волыни по утрам отправлялся он со своей усадьбы в золоченом возке, лежал, откинувшись на подушки,
зевая, лениво крестил рот и не глядел по сторонам. Там все его знали.
Строил князю козни Твердислав на Волыни, а в соборе было у него свое место, по правую руку от Романа,
и место это никто не смел занять.
В Киеве Твердислав утратил все свое былое величие. Золоченого возка ему не подавали, в божьей церкви
затирали спинами в задние ряды, простые отроки и гридни, проходя мимо, бесцеремонно задевали его локтями
и скалили зубы.
Ничего, еще и не такое стерпит Твердислав. Шкура у него толстая, зато ум тонок. В другое время, может, и
погладил бы он иного невежу посохом пониже спины, а здесь благоразумно воздерживался. Пусть унижен
боярин на Горе - за все воздастся ему с лихвой на Волыни.
Только к вечеру попал Твердислав в гридницу ко князю - и на обед не был зван: проголодался зело, живот
обмяк. Терпелив был боярин, ох как терпелив: ни словом, ни взглядом не выразил своего беспокойства.
Зря искал Рюрик смущения и следов усталости на его лице.
Был боярин улыбчив, речам княжеским внимал с почтением.
Долго поучал князь Твердислава, словно последнего слугу своего. Все обиды, что нанесла ему Волынь,
припомнил и боярину говорил:
- Ты ближе всех ко князю. В том и твоя немалая вина, что неуступчив Роман и своеволен. Плохие у него
советчики.
Проглотил упрек Рюрика Твердислав, все выслушал, ни в чем не возразил.
- Истинно так, княже, - вторил он с покорством. Под конец, распетушившись от важности, Рюрик
сказал:
- Ежели Роман просит и раскаивается в своей вине, то я его приму, приведу ко кресту и волость дам.
Ежели он устоит в крестном целовании, будет вправду иметь меня отцом и добра моего хотеть, то я буду иметь
его сыном, как прежде имел и добра ему хотел...
Ни слова не спросил князь о дочери - словно и не было ее на белом свете, словно и не родитель он ей.
Зело подивился такому случаю Твердислав и сам сказал Рюрику:
- Дочь твоя жива и здорова, княже. Шлет тебе поклон и подарки.
Ничего не ответил на это князь. Выслушал Твердислава со скукой в глазах. Подняв грузное тело со стольца,
дал знать, что говорить им больше не о чем.
С хорошей новостью возвращался Твердислав на Волынь. И хоть, как и в Киеве, по всему пути
сопровождали его проливные дожди, хоть зима стояла на пороге и бросала в возок мокрые листья, а думалось
светло и пронзительно-ясно: "Ай да боярин! Ай да Твердислав!.. Попотешу я нашего князя, как-то еще он у
меня вывернется".
Но каково удивился боярин, когда, въехав в крепость, увидел скачущего ему навстречу Романа: рука в
перщатой рукавице твердо опирается о луку седла.
________________________________________________________________________________________________
1 Нунций - постоянный представитель римского папы.
- Батюшки-святы! - вытаращил глаза Твердислав.- Много ли ден минуло, как отъехал я в Киев, -
лежал ты, княже, в жестокой трясце1, а нынче глядишь сокол соколом.
- Твоими молитвами, боярин, - сверкнул белыми зубами Роман, - да бабьими заботами. Сказывай,
каково Рюрик тебя встречал, не посылал ли грамоты?
Не такою представлял себе боярин встречу с князем - не на улице под дождем, а в тереме с накрытыми
пушистыми коврами лавками, в присутствии бояр и дружины.
Замирая от счастья, мечтал он, как поводья коня своего кинет подбежавшему с почтительным поклоном
отроку, как подымется неторопливой походкой на крыльцо, пройдет сквозь ряды смущенных бояр и робеющих
боярских сынков, как встанет князь с золотого стольца, примет его в объятия и трижды облобызает по
христианскому обычаю.
Взбалмошен Роман, не блюдет древнего ряда, посланца своего встречает, как простого смерда. За тем ли
ездил Твердислав в Киев, чтобы сломал и торопливо бросил князь Рюрикову печать под ноги своему коню? За
тем ли целый час простоял на коленях перед престарелым Никифором?
Прочел Роман грамоту, похлопал боярина по плечу:
- Кто добро творит, тому бог отплатит. Да и я тебя не обижу - знай. Э, да что-то скис ты, боярин. Уж не
занемог ли в пути?
- До Киева - не рукой подать. И верно - неможется мне, княже, - проговорил Твердислав обиженным
голосом. - Отпустил бы ты меня нынче. Худо, спина болит, ноет в пояснице...
Подумал: "Вот сейчас спохватится Роман, скажет: зову я тебя, боярин, на велик пир в твою честь. Соберу
весь христианский народ и тако молвлю ему: глядите все - вот Твердислав, привез он нам добрые вести".
Совсем другое сказал Роман:
- Что неможется, то переможется. А и верно, ты хвор. Ну так ступай с богом!
И, повернув коня, ускакал вместе с дружиной.
Один остался боярин на дороге. Поглядел вслед князю и, дико вытаращив глаза, заорал на мужика,
правившего лошадьми:
- Ну, чего встал? Тро-огай!..
В тот самый день, когда Роман получил известие от Рюрика из Киева, в соседнем с ним княжестве, в
древнем и славном городе Галиче, светило яркое солнце, к крепостным широко и гостеприимно распахнутым
воротам съезжались возы, неся на своих окованных железом колесах прах2 из Киева и Чернигова, из Новгорода
и Смоленска, из венгерской столицы Эстергома и с берегов лазурного Босфора.
Возниц ждал в городе отдых после утомительной и опасной дороги, а купцов - богатое и бойкое
торговище...
- Гей-гей-гей! - раздались властные крики.
Засуетились вынырнувшие из ворот воины; расталкивая людей, очистили дорогу, возы сгрудились возле
моста, перекинутого через наполненный водою глубокий ров.
- Князь... Князь...- полетело над толпой тихо, словно дуновение легкого ветерка.
Князь Владимир Ярославич на трепетном арабском скакуне, подаренном ему владетелем далекого
Трапезунда, в небрежно перекинутом через правое плечо алом корзне, схваченном на груди большою запоною,
скакал впереди чуть поотставшей дружины - прямой и гордый. Но ни насупленные выгоревшие брови, ни
спадающие по краям губ густые усы не могли скрыть играющую на его лице довольную улыбку.
Неделю тому назад, выезжая с княгиней в Холм, он еще был полон тревожных раздумий, щеки его были
бледны, и под глазами лежали синие полукружия от бессонной ночи, проведенной в разговорах с ближними
боярами.
Прибывший из Волыни преданный человек доносил, что давний враг его и соперник на галичском столе
Роман Мстиславич, поссорившись с великим киевским князем, отправился в Польшу за помощью, грозясь
вернуться с большим войском. Победа Романа неизменно несла Галичу новые бедствия.
Было время, о котором и вспомнить страшно, - уже садился однажды расторопный Роман на галицкий
стол.
Случилось это не так уж и давно - в памяти людской беды той поныне не смыло.
Умирая, сказал отец Владимиров, Ярослав, роковые слова:
- Отцы, братья и сыновья! Вот я отхожу от этого света суетного и иду к творцу моему. Согрешил я
больше всех. Но одною своею худою головою удержал я галицкую землю, а вот теперь повелеваю свою землю
Олегу, меньшому сыну моему, отдать, а старшему, Владимиру, даю Перемышль.
Великую несправедливость совершил Ярослав, а о том не подумал, что не станет Владимир покорно ходить
по Олеговой воле. Был Олег сыном безродной Настасьи, а в жилах старшего сына текла кровь сестры
владимирского могучего князя Андрея Боголюбского Ольги.
________________________________________________________________________________________________
1 Трясца - лихорадка.
2 Прах - здесь: пыль.
Подстрекала его на княжение мать, и бояре, убившие во гневе Настасью, тоже не хотели Олега, страшась
его мести. И еще не остыло тело Ярослава, еще не свезли его в собор для отпевания, еще в ушах звучало его
последнее завещание, как, собравшись все вместе, изгнали они Олега и посадили Владимира на княжеский
стол.
Думали, хорошего нашли себе князя, теперь заживут спокойно и без забот. Ан просчитались бояре!.. Не
стал княжить по их наущенью Владимир, иную готовил себе судьбу. И назло самодовольным боярам стал
насмехаться над ними, а иных притеснять. Дни и ночи пиры пировал, боярских дочерей приводил к себе в
ложницу для ночных потех, отнял у попа Онофрия красавицу жену, поселил ее у себя во дворце и велел
воздавать ей почести, как княгине.
И тогда возмутились бояре и стали тайно пересылаться с волынским князем Романом, дочь которого была
за Владимировым старшим сыном. С боярами-то Владимир справился бы, да неспокойный попался родич.
Страстно желая галицкого стола, подучил Роман бояр, как им освободиться от своего князя. И дьявол в аду
такого бы не выдумал.
Пришли бояре к Владимиру и сказали ему так:
- Княже! Мы не на тебя встали, но не хотим кланяться попадье, хотим ее убить. И ты, где хочешь, там и
возьми жену...
Не простая это была угроза, протрезвел Владимир. Вспомнил, как жестоко сожгли бояре на костре отцову
полюбовницу Настасью, - забрал много золота и серебра, попадью, двоих сыновей и тайно отъехал с
дружиною к венгерскому королю Беле.
А в Галиче, ликуя по случаю легко одержанной победы, сел на стол Роман Мстиславич.
Только верно в народе сказывают: кто лукавит, того черт задавит. Отъезжая в Галич, отдал Роман Волынь
брату своему, думая: навсегда сбежал к уграм Владимир и обратно пути ему нет.
Тут-то и пришла на землю русскую великая беда. Недаром, чтобы утвердиться в Эстергоме, отправил Бела
брата своего Стефана на тот свет при помощи яда, подсыпанного в кубок одним пронырливым монахомиезуитом
(монаха того Бела потом вздернул на городской стене, чтобы все видели, как ценит он родственные
чувства). Принял он бежавшего из Галича неудачливого князя ласково, винами поил и девками баловал, а после
собрал войско, поставил во главе его сына своего Андрея и двинулся на Галич, сжигая, насильничая и грабя на
всем своем пути. Перевалив через Горбы1, трупами стариков, женщин и детей устлал Бела дорогу к Днестру.
Изгнал Романа, сына своего посадил на галичский стол, а Владимира, отняв у него золото и серебро, запрятал
под запоры в высокую башню.
Побежал Роман обратно на Волынь, да не тут-то было. Укрылся брат его за крепкими стенами и в город не
впустил.
- Ступай, откуда прибыл, - велел он сказать ему.
Но в Галиче хозяйничали угры, и, отправив жену свою в Овруч, где в это время находился тесть его Рюрик
Ростиславич, поехал он за помощью в Польшу. Однако там было не до Романа - самих извела смута. Тогда
вернулся Роман на Русь и стал просить Рюрика дать ему войско, чтобы сразиться с уграми за Галич.
Поддержал его и митрополит.
- Сквернят нечистые православную землю, - уговаривал он Рюрика.
Согласился князь, дал Роману войско, и Роман осадил порубежный город Плесненск, но войти в него так и
не смог: разбили его угры.
Тогда во второй раз отправился он в Польшу, и Казимир, уладив свои дела, на этот раз помог Роману. Да и
Рюрик за него вступился. Прогнали строптивого братца. Сел Роман снова на волынском княжении, однако
мечты своей о возвращении Галича не оставил и ждал только удобного случая...
В ту самую пору бежал Владимир из венгерской неволи в немецкую землю к Фридриху Барбароссе,
который, узнав, что по матери приходится он родным племянником Всеволоду, отправил его в Польшу к
Казимиру.
Великое чудо явилось ему в те дни: куда б ни прибыл он, имя Всеволода повсюду открывало ему двери -
далеко разошлась по миру молва о могуществе владимирского князя.
Так подошел он с польским войском к Галичу, и жители города с ликованием распахнули перед ним ворота
- немало бед натерпелись они от жестоких угров. Прогнали Андрея, сына короля Белы, и снова посадили
Владимира на отцов стол.
И первое, что сделал он, это отправил послов ко Всеволоду, прося его поддержки и защиты.
"Отец и господин! - взывала грамота. - Удержи Галич подо мною, а я божий и твой со всем Галичем и в
твоей воле всегда".
Тогда обратился Всеволод ко всем князьям русским и в Польшу и взял со всех клятву не искать Галича под
его племянником. Никто не посмел его ослушаться.
Прошло шесть лет. Много воды унес полноводный Днестр в Русское море. Затаился озлобленный Бела за
Горбами. Буйные ветры бушевали в половецких степях. Не залетали в Галич каленые стрелы, расстраивались
посады, расцветала торговля.
Но нет-нет да и доносились с Волыни беспокоившие Владимира вести: распростер Роман над Галичем свои
ястребиные крылья; сдерживала его одна лишь клятва, данная Всеволоду. А когда прослышал галицкий князь о
________________________________________________________________________________________________
1 Горбы - Карпаты.
ссоре Романа с Рюриком, стало ему опять неуютно и знобко. Было с чего встревожиться: стоял за спиною
Рюрика направлявший руку его Всеволод, а не испугался Роман, показал и ему волчьи свои клыки...
Так посчитается ли он с Галичем? Удержат ли его Всеволодовы крестные грамоты?.. Ежели помогут
Роману поляки, а Рюрик уступит Торческ, то не потянет ли снова волынского неспокойного князя по старому,
испытанному следу?..
И вот теперь наступило облегчение. Слава тебе господи, - обломали волку клыки - нечем ему рвать
добычу. Проучил Мечислав Романа - в другой раз будет осмотрительнее. Вона как всё повернулось: не до
Галича ему теперь - самому удержаться бы на Волыни.
Привычная жизнь текла своим чередом. Теплое солнышко баловало галичан. На улицах пахло житом и
яблоками. В избах пекли душистые хлебы, в бочках бродило молодое вино. С Днестра несли в изобилии
плетеные корзины с рыбой и раками. Во дворах забивали бычков, на вертелах шипело мясо, роняло в огонь
янтарные капли жира.
В шуме и повсеместной веселой суете проходили осенние праздники. На торговище бойкие купцы
разворачивали перед изумленными покупателями куски ярких тканей, наперебой предлагали медные,
начищенные до ослепительного блеска котлы, тут и там высились желтые круги воска, мед расходился в
бочонках, зерно в мешках, соль в рогожных кулях. Радовали глаз развешенные на шестах беличьи, бобровые и
лисьи меха, завораживали взгляд изделия из золота и драгоценных камней: кольца, браслеты, колты, подвески.
Принаряжались в обновки черноглазые галичанки, звонким смехом заманивали парней.
Казалось, со всей русской необъятной земли съехались в ту осень в Галич гусляры и скоморохи -
веселили честной народ, сами радовались тишине и покою...
Мечи и кольчуги не находили покупателей. Стрелы безмолвно покоились в тулах.
Кузнецы ковали орала1...
В тот самый день, когда Роман получил известие от Рюрика из Киева, в венгерском городе Эстергоме
король Бела принимал только что прибывшего из Рима папского нунция.
Святейший двор, обеспокоенный усиливающимся влиянием Византии, требовал от короля гарантий для
римской католической церкви.
Бела слушал нунция рассеянно, то и дело перебивал его высокопарную речь вопросами, интересовался
здоровьем папы Иннокентия, шутил и кончил тем, что отложил серьезный разговор до следующего раза.
- Надеюсь, вам понравилась моя столица? - вежливо осведомился он у смущенного его
бесцеремонностью нунция. И встал, не ожидая ответа.
Нунций поклонился королю и вышел.
Тотчас же, открыв боковую дверь, Бела хлопнул в ладоши, и на зов его, словно из-под земли, вырос
высокий бородатый воин с рассеченным во многих местах лиловыми шрамами лицом.
- Сдается мне, что эта лиса привезла с собою не только папскую буллу2, - сказал в задумчивости Бела. -
Нет ли у него для нас подарка и от венецианского дожа?
- Будет исполнено, - почтительно поклонился воин и исчез так же внезапно, как и появился.
Король знал, что теперь каждый шаг нунция будет под неусыпным контролем его людей. А для самых
худших подозрений у него были все основания: Венеция, уже несколько лет ведущая с Венгрией затяжную
войну за Адриатическое побережье, стремилась разорвать союз Белы с византийским императором Мануилом.
Король был подозрителен. Сам жестокий и коварный, он ждал предательства и не доверял приближенным.
Яд, бывший в его руках верным оружием в борьбе за власть, мог стать таким же сильным и надежным
средством в руках его противников.
Дворец короля в Эст
...Закладка в соц.сетях
