Жанр: История
Большое гнездо
... избе мрачные мысли Мирошки обратились к Звездану. Сидит, как молодица, глаз не подымет
- чистенький да хорошенький. Не мужик, а херувимчик, только крылышек недостает. Рыбу ест осторожно, как
кошечка, отставляет мизинчик, пальчики облизывает с улыбкой. Ямочки на щеках - одно загляденье.
Словиша, хоть и неприятен посаднику, потому как - око и уши Всеволодовы, а всё ж мужик. В нем и сила,
и стать, и умом гибок, и напорист в меру, и уживчив - куды не нужно, не лезет, знает свое место и дело. Ясно,
в другие-то времена гнал бы и его Мирошка от себя куда подале (теперь-то язычок он прикусил), но, ежели бы
Гузица вкруг него вертелась, он бы ярился помене...
Давеча застал он сестру свою со Звезданом в сенях. Темно было. Так, незамеченный, слышал Мирошка всё
почти - слово в слово.
- Ладушка моя, - шептал Звездан. - Как же без тебя-то буду?..
- Сокол мой ясный, - вторила ему Гузица.
- Брось Мирошку, вместе уедем к моему батюшке...
- Да по душе ли ему придусь?.. Нашел он тебе небось другую ладу, - отвечала Гузица.
- Свет мне без тебя не мил... Зорюшка ты моя ненаглядная!
- Обними меня крепче, Звездан.
"Ах ты, коза сладкоустая, - выругался про себя Мирошка.- Скольким уж мужикам про то же самое
говаривала. Скольким уж голову кружила. Недаром идет про нее по Новгороду тайный слушок. Недаром..."
Вспомнил посадник со стыдом, как однажды краснел на Боярском совете, когда намекнули ему близкие к
Мартирию людишки про Гузицу: всем, мол, хорош Мирошка и через сестру свою породнился, слыхать, со всем
Новгородом. Тогда не дал боярин спуску своему обидчику: припомнил, как воровали его холопы коней в
чужом табуне. Замахнулся посохом. Едва их разняли. После Мартирий выговаривал:
- Ты, Мирошка, на себя много-то не бери. Даром что посадник - ан завтра захотят другого.
На что Мирошка тоже отвечал с достоинством (и нынче приятно вспомнить):
- Память у тебя коротка, владыко. Когда б не моя Гузица, еще како бы все обернулось... В твоем-то
монастыре хлеба куды как погорчее будут. За меня держался ты, за меня и впредь держись. А людишек своих,
что лижут тебя в ино место, призови к ответу и лаять меня принародно не позволяй...
Мартирий-то, он страшен издалека, а вблизи его и не видно. Как наведался в Новгород Ефросим, как
приехал от Всеволода Словиша, так вся позолота с него сразу и сошла.
В прошлую бессонную ночь осенило Мирошку, будто железом каленым обожгло: неча отсиживаться, как
слепому щенку, ждать, поскуливая, ясной погоды - самому настала пора ехать ко Всеволоду. Взять именитых
да речистых людей с собой, богатых даров (не скупиться, не торговаться помалу - цена-то не какая-нибудь, а
вся новгородская вольница!) да и повести с ним беседу умную и степенную. Для начала шумнуть за Мстислава,
а после - как бог даст. Только на Ярослава не соглашаться - уж больно гневались на него новгородцы, - в
случае чего просить у Всеволода сына. За родное дите у какого отца сердце не помягчает?..
К вечеру Мирошка оттаял. Укрепившись в своем решении, на сестру поглядывал почти милостиво, да и
Звездан не бесил его, как совсем недавно за обедом.
Мысли собирались одна к другой - словно бусинки нанизывались на шелковую нить.
Кого взять с собой во Владимир? - рассуждал посадник. Перво-наперво Бориса Жирославича - в
Боярском совете слово его весомо, да к тому же и книгочей (грамотных людишек любит Всеволод).
Новгородский сотский одноглазый Никифор тож будет к месту - как-никак, а тонкий намек: и в Новгороде,
дескать, водятся богатыри, не только во Владимире (глаз-то Никифор потерял, когда брали Сигтуну), так что за
вольницу свою, ежели что, постоим. От купечества возьму Иванка, подумал Мирошка, - обходителен Иванок
и хитер. Да еще Фому-чернеца, пущай беседует с Иоанном...
Когда за окнами совсем стемнело и повсюду в тереме зажгли свечи, у ворот послышался шум.
- Это кого еще на ночь глядя принесло? - проворчал Мирошка.
Дворский1 Замятня постучал в дверь, вошел, кособочась, - следом за ним просунулась долговязая фигура
Ефросима.
Вот так гость! У посадника лицо обмякло.
________________________________________________________________________________________________
1 Дворский - род приказчика в княжьих или боярских вотчинах.
- Ты ли, отче?!
Борода у Ефросима разметана, глаза блуждают, никак не остановятся на Мирошке, на веках - струйками
- не то слезы, не то растаявший снег.
- Собака, пес шелудивый! - в горле у Ефросима заклокотало.
Вскочил Мирошка, вытолкал дворского за дверь, остановился, прислонясь занемевшей спиной к стене.
Только что радовался снизошедшему на него покою - так вот же тебе!
Ефросим плюхнулся на лавку, обмахнул лицо рукавом, шмыгнул, забормотал невнятно.
К брани его посадник давно уж привык, все привыкли в Новгороде. Но чтобы плакал игумен - такого еще
никто не видывал, Мирошке первому довелось.
Оттого и стало ему неуютно и страшновато. В горнице полумрак, в дымоходе завывает ветер, - аж мороз
подирает по коже... Глаза игумена сверлят Мирошкино лицо.
"Умом тронулся Ефросим, - подумал посадник. - Ей-ей..."
- Митяя мово, Митяя-то мово почто?! - уставился на него безумным взглядом игумен.
- Ты толком сказывай, отче, - дивясь, остановил его Мирошка. - Что-то никак я тебя не пойму...
- Заодно ты с Мартирием - знаю.
- Может, и заодно. Да Митяй-то при чем? - рассердился посадник.
И удивлялся, и сердился он искренне. Глаза Ефросима становились всё более осмысленными.
- Ладно. Ишшо поглядим.
Он встал, выпрямился, лохматый и угрожающий, двинулся к порогу. Ударил дверью так, что зазвякали в
углу иконы. Ветром, ворвавшимся в горницу, задуло свечу на столе. Рявкнули во дворе собаки и стихли. Все
стихло.
Был - и нет Ефросима. У Мирошки только теперь от испуга подогнулись коленки.
Сел на лавку, ладонью растер онемевшее лицо. Ну и денек!..
4
Любил Митяй толкаться на новгородском торговище. Суету любил, разноцветье товаров, разноголосье
толпы.
Празднично-призывны были и зычные окрики нахальных зазывал:
- Вот зеленые бусы из Хорезма!
- Обояр1 и атлас!..
- Мечи из Багдада!..
Трясли бараньими пузырями с налитыми в них бобровыми благовоньями, торговали красным шифером и
пряслицами2, солью и пшеницей, конями и мастикой3, золотым и серебряным узорочьем, обручами, колтами,
перегородчатой эмалью, мечами, поршнями, лаптями и козьими шкурами...
- Кому кожушок?.. Продаю задешево!
- Возьми, мужичок, оберегу4...
Настойчивые руки отовсюду теребили Митяя - одни тянули в свою сторону, другие - в свою. Вертел
головой Митяй, радовался, а путь держал, разгребая плечом толпу, к Софийскому собору. Хотелось ему еще раз
взглянуть на чудесные Сигтунские и Корсунские врата, тихо постоять пред скорбным ликом Христа
Вседержителя, полюбоваться строгими фигурами, со свитками в руках, пророков Соломона и Даниила,
посмотреть хоть издалека на позолоченные потиры - сосуды для причастного вина, изготовленные
златокузнецами Братилой и Костой. Много наслушан он был о их мастерстве, а недавно сам наведывался с
Ефросимом в посад, сам видел, как работают мастера... Стоят перед их кузней в очереди бояре и купцы,
боярские и купеческие жены и дочери, терепливо ждут исполнения заказа: кому колечко, кому чашу, кому -
украшения к мечу, а кому оклад на икону... Льется в затейливые формы расплавленное золото, тоненько
постукивают молоточки. У Братилы на голове холщовая ленточка, чтоб не мешали волосы, Коста лыс и
улыбчив, редкая бороденка острижена накоротко.
Шел Митяй через Великий мост, не оглядывался. Да и что ему оглядываться - ничего не оставил, ничего
не потерял. А то, что крадется за ним мужик в драном зипунишке, то, что переглядывается с невидимыми в
толпе другими такими же серыми мужичками, - ему и невдомек было. Молод был Митяй и доверчив, как
дитё.
За Великим мостом у могучей стены детинца избы ютились на косогоре вразброд, тесная тропка в высоком
снегу извивалась меж заборов и плетней, то терялась за хлевами и житницами, то выныривала вновь. Весь
народ на торгу или в избах - ни души во дворах, струятся над крышами голубые дымки. Срубы кряжисты, в
землю вошли до половины, на крышах кособоко громоздится снег - сползает, свесив почти до земли
острозубые сосульки, запекается на солнце пузырящейся корочкой.
________________________________________________________________________________________________
1 Обояр - ткань.
2 Пряслице - грузило.
3 Мастика - растительная смола.
4 Оберега - талисман.
За одной из изб, там, где тропка поглуше, вышел из-за угла мужик с черной, прокопченной бородой.
Оскалил зубы, положил руку Митяю на плечо. Сзади, из-за сугроба, еще двое вывалились - у обоих пар изо
рта, как дым из лошадиной пасти.
Ослаб Митяй от страха, пал покорно в снег, взбрыкнул ногами:
- Не трожьте, дяденьки!..
Мужики долго не возились, сунули Митяю тряпицу в рот, руки скрутили за спину, поволокли на себе через
сугроб, в крытый возок бросили. Тот, что с черной бородой был, сказал товарищам:
- Нынче будет доволен владыко.
Возок раскачивало, скрипели полозья, мужики молчали. Не видно было, куда въехали. Но скоро
остановились.
Вытащили Митяя из темноты возка на слепящий снег, поставили на ноги, подталкивая сзади, погнали на
высокий, чисто выметенный всход с резными перильцами.
Господи, да как же сразу-то он не признал: так и есть - Владычный двор! Вон и София рядышком тускло
поблескивает свинцовыми своими шеломами.
Давно ли бранился перед этим крыльцом Ефросим, давно ли изобличал перед толпой Мартирия, давно ль
следили мужики грязными лаптями и поршнями в ложнице у владыки... Тогда лежал архиепископ на лавке,
прозрачный и немощный, шарил испуганными глазами по мятежной толпе. Нынче стоял он в шелковом
одеянии до полу, с блестящей панагией на шее и тяжелым посохом в крепкой руке. Глядел насупившись,
сурово. Властным взглядом пронзил затрепетавшего от робости Митяя.
- Пади! - возмущенно зашипели сзади державшие его за руки мужики. - Владыко пред тобой.
Опустился на колени Митяй, глаза потупил. Владыка ударил об пол посохом.
- А вы изыдите! - грозно повелел мужикам.
- Встань, отрок, - ласково сказал он Митяю. Протянул руку, выдернул кляп, брезгливо швырнул тряпицу
в угол. Тонким ножичком ловко перерезал путы на руках Митяя. Сказал сдержанно:
- Страх из сердца изгони. Не тебе я ворог, а игумену твоему Ефросиму. Сядь.
Сидеть в присутствии владыки простому послушнику не пристало. Помялся Митяй, но сесть не решился.
- Хорошо, - сказал Мартирий. - Смиренье - богу угожденье, душе спасенье. Гордому бог противится,
а смиренному дает благодать. Переломлю я твоего игумена.
Обидно стало Митяю за Ефросима, любил он своего старца и за праведность почитал.
- Почто ломать его, владыко? - робко спросил он.- К людям старец приветлив и справедлив. Душа у
него чиста и непорочна.
- И твоими устами глаголет Ефросим! - вскричал Мартирий, вдруг сразу меняясь в лице. - Как я
порешил, так и будет. Не позволю игумену мутить новгородский люд!..
- Меня-то зачем в путы взял? - удивился Митяй.- Я игумену не указ.
- Любит он тебя, - улыбнулся владыко. - Любит, вот и взял...
- Про то не ведаю, любит ли. Но слова твои к чему, никак не разгадаю...
- А вот помысли-ко, - настаивал, хитро щурясь, Мартирий. - Сказывали мне, будто ты смышлен.
- Смутно говоришь, владыко.
- Кому смутно, а кому и яснее ясного.
Только тут осенило Митяя.
- Верно предсказывал Ефросим: коварен ты, владыко, и бога в душе твоей нет.
Вздрогнул Мартирий, поднял над головой посох, но вовремя пересилил внезапно вскипевший гнев.
- Дерзок, зело дерзок ты, отрок, - покачал он головой. - Едва не ввел меня во грех. Спасибо богородице
- она, она остановила.
- Эй, слуги! - крикнул Мартирий и приказал явившимся на его зов людям: - В темницу его, да
стерегите в оба!..
Вьется белый санный путь вдоль Волхова. Скользят по нему возки и розвальни, скачут воины, идет простой
новгородский люд - кто в лаптях, кто в чоботах, кто в меховых сапогах. Идут на морозе, торопятся,
набиваются на ночь в деревеньки переночевать под ветхим кровом у чужого спасительного огня.
Сидят в прокисших избах, тесня хозяев, хлебают жидкую ушицу, сгребают ложками в жадные рты горячее
сочиво, храпят, раскидавшись по лавкам, рассказывают терпеливым хозяевам в благодарность за ночлег
веселые, а чаще грустные байки - про свою неприкаянную жизнь, про соседей и земляков.
Заночевали поздним декабрьским вечером в одной из таких изб игумен Ефросим с Митяем.
Вышли они из Новгорода на рассвете, ни с кем не простясь, - тихо, как вороги. Впереди - Ефросим,
Митяй - позади ковылял. Ворчал игумен:
- Нынче снова с тобою беда. Почто отстаешь, негодник? Почто вихляешь, яко неподкованная кобыла?..
- Ноги у тебя длинные, отче, - скулил виновато Митяй.- Погодил бы... Куды нам поспешать? Все одно
домой путь держим.
- Оттого и поспешаю, аль невдомек? Стосковался я, Митяй, по родной обители. Тихо там, печи топлены,
монахи кротки, пастыри усердны...
Остановился Ефросим на взлобке волховского высокого берега.
- Ужо вам! - погрозил он кулаком виднеющимся за морозной пеленою свинцовым куполам Софии. -
Тьфу на тебя, Великий Новгород!..
Плюнул и зашагал, не оборачиваясь, с силой втыкая суковатую палку в твердый наст...
- Эко осерчал ты, отче.
- Небось осерчаешь... А ты, смиренник, почто на игумена своего скалишь зубы, - остановился он, -
разглядывая Митяя, словно увидел впервые. - Мало насиделся в темнице у Мартирия? Ишшо захотел?..
- Свят-свят, - перекрестился Митяй.
Вчера это было, всё свежо в памяти - явился игумен, прямо от Мирошки, к Мартирию на Владычный
двор.
Пропустили его в хоромы без лишних вопросов и разговоров - ждали. Держа прижатой ко груди рукою
железный крест, вошел Ефросим размашисто, остановился, перешагнул через порог, дерзко взглянул на
восседавшего в высоком кресле Мартирия. Служки, стоявшие по бокам от владыки, в растопыренных зипунах
(под зипунами надеты кольчуги, за поясами - короткие мечи), обеспокоенно зашевелились.
- Здрав будь, владыко.
- И ты будь здрав, Ефросим.
Глаза в глаза. Непотребные, злые слова клокотали у игумена в горле. Но выкрикнуть их он не посмел,
сдержался, крепче сжал рукою железный крест.
Не за себя пришел говорить Ефросим, хотя и знал: за себя - тоже. Однако не было за его спиной
разгневанных людей, не слышались крики и гул толпы. За дверью прохаживалась стража, сопели, изнывая под
тяжестью кольчуг, готовые по первому зову поспешить на помощь владыке служки.
- С чем пожаловал, Ефросим? - нарушил затянувшееся молчание Мартирий.
Слабый голос его был исполнен ангельской кротости. Но глаза, как буравчики, остро сверлили игумена.
- Скажи прямо, владыко, почто держишь отрока моего в темнице? - сказал Ефросим.
- Коли знаешь про то, и разговор наш будет короток, - ответил владыка. - Взял я его, дабы тебя спасти
от греха великого.
Тут бы, по нраву, и взорваться игумену. Но снова сдержал он себя, Мартирию не позволил над собою
потешиться. Отвечал спокойно, по присказке:
- Где гнев, там и милость. Что хочешь ты от меня, владыко?
- Многого не прошу. Да малое придется ли тебе по душе?
- Сказывай, - согласно кивнул игумен.
- Митяя я тебе хоть сей же час возверну. Мне он не надобен, хоть и дерзок в словах и помыслах, но то не
его вина, - сказал не спеша Мартирий. - Ты же поклянешься мне на кресте, что покинешь Новгород и
навсегда удалишься в обитель...
- Милостив ты, владыко, - усмехнулся Ефросим. - Худшего ожидал. Прости. А клятва моя - вот она:
во имя отца и сына и святого духа...
Он вдруг сорвался, перешел на крик:
- Не будет ноги моей в Новгороде!.. Проклят город сей и все, кто в нем! Холопы и рабы, лисицы
многоликие-сгиньте!.. Пожирайте вольный хлеб свой и друг друга, топчите святыни, надругайтесь над
слабыми, перед сильными ползайте на брюхе в грязи и навозе... Возрадуйтесь, что свободны, что нет над вами
бога милосердного. Сгиньте!..
Кому высказывал он правду, в страданиях вымученную, перед кем метал бисер?!
Только улыбнулся Мартирий и хлопнул в ладоши. Служки привели Митяя, вытолкали их обоих за дверь,
проводили за ворота и наглухо закрыли створы.
С тем и ушел Ефросим из Новгорода. Не нужен он был никому, и ему никто не был нужен. Остался у него
Митяй, смышленый отрок, - ему и отдаст он остаток своих дней...
В избе, где ночевали, трое было случайных людей: пожилой скоморох, купец-удалец да седой мужичок без
прозванья.
Скомороха звали Радко. Сказывал он про себя невеселую быль:
- Жизнь изжить - других бить, и биту быть.
Сам я из Новгорода родом, а много мотался по всей Руси. Дело наше не простое, хлеб горький. Бывал я и в
Чернигове, и в Киеве, и в Рязани, и во Владимире. В Суждали бабу схоронил, Вольгой ее звали. Шибко болело
у меня сердце, так свербило, что силы нет. Да только скомopoxy разве до слез?.. Ходили мы с Карпушей,
сыночком моим, да с Маркелом-горбуном по деревням, тешили людей веселыми байками, кормились чем бог
пошлет... Карпуша мой весь в матушку-покойницу вышел: красивенький был и шустрой. Вот и приглянулся он
князю Всеволоду - взял он его к себе в меченоши. Последней радости меня лишил, последнего утешения.
Маркел-то вскорости помер, а про Карпушу я долго ничего не слыхивал. Один остался, как перст. То к
обозникам прибьюсь, то к купцам... А как встанем на отдых, скоморошины сказывал. Шибко любит народ наш
веселое слово. Ты вот игумен, а и в твоих глазах бесы. Значит, правду говорю... Так-то и ходил я по Руси.
Лаптей одних сколь истоптал - не счесть. Но тянут годы к родному порогу - не хочется спать вечным сном в
чужой земле, своя душе ближе, да и к раю дорога, сказывают, со своей-то земли короче. Вот и решил я
вернуться в Новгород, а перед тем сынка повидать. Думал, коли взял его к себе Всеволод, - нынче ходит он у
него ежели не в передних мужах, то в важных дружинниках... Приплелся во Владимир, туды-сюды сунулся,
сыскал знакомого камнесечца, Никиткой его зовут. Стал про Карпушу расспрашивать... Эх-ха, лучше бы не
ходить мне ко Владимиру. Помер Карпуша-то мой, не дождался батьки своего, непутевого скомороха. Пил я,
гулял на запоздалой тризне, чуть разума не лишился. Едва выпроводил меня Никитка из Владимира, дал
припасов, одежу вот эту самую, чоботы и отправил в Новгород с купцами... Тако я здесь и сижу, в этой самой
избе, а что дале делать - не знаю. Сила у меня уже не та, да и с памятью стало худо - перестали новгородцы
слушать мои скоморошины. Иду вот на Нево-озеро, будто бы сестрица у меня в тех краях объявилась. Годков
двадцать, почитай, не виделись. Признает ли?..
- Да, - сказал Ефросим, зажигая в светце новую лучину. - Давно это было, а помню я тебя, Радко. Вот
ведь как свидеться довелось. Помню, как сшибался ты на Великом мосту с крикунами, про все помню. И
скоморошины твои не забыл...
Купец-молодец сидел во время разговора на лавке, слушал внимательно, однако помалкивал.
Стал свою историю сказывать мужик без прозвания:
- С реки Юга я, что за Устюгом, из деревни никому не ведомой - всего-то она в три двора.
Горько тут скоморох говорил про свое житье. Мое житье тоже не слаще. Остался и я без жены, с малым
сынком Офоней. Пристал к ватаге лихого ватамана Яволода. Озоровали мы на Волге, а после подались под
Устюг, на вольные земли. Там ватага и распалась, ушли кто куда. Пристал я к тамошним мужикам, бежали они
от боярина Захария, завели тут свое хозяйство. Не сразу приняли они меня, долго приглядывались. А у меня
руки по земле стосковались - стал я пашню пахать, рядом с ихними избу свою поставил. Весеннему солнышку
радовался, зимою не тосковал, сына растил да хлебушко жевал. Много ли мужику надо? Никто не трогал нас,
не стояло над нами ни старосты, ни тиуна. Все, что ни возьму с поля, - все мое. Все, что в лесу ни добуду, -
тож мое. Да только недолго так жили... Пришли и к нам боярские да княжеские люди, стали по лесам да
пашням зарубки делать, заметки оставлять. Перегородили землю запретными знаменами, оброком да вирами
замучили. И сделались мы снова холопами. Тиун наезжал к нам, как на вражью землю - опорожнял хлева и
житницы, Офоню моего отвез в Устюг - там он и сгинул в безвестности... Был бы жив Яволод, вернулся бы я к
нему снова, да порубили лихого ватамана под Городцом. Вот и бежал я из своей деревни, вот и мыкаюсь по
белу свету, но нигде пристанища мне нет. Куда нынче податься - не ведаю...
- Бежал ты, мужик, от своего хозяина, - сказал Ефросим, - и сие - грешно. Ни солнышку всех не
угреть, ни боярину на всех не угодить. А так уж положено на земле от бога: кому пашню орать, кому меды
пить. За муки же твои, холоп, сторицею воздастся на небесах. Терпи - и вознагражден будешь...
- По третьему разу всегда вырубишь огня, - вступил в разговор молчавший досель купец-молодец. -
Послушал я тебя, мужик, и тако скажу: не верь ты монаху. Бог не убог, а Никола милостив. Пойдем ко мне в
обоз, не пожалеешь. Бывалые людишки мне нужны.
- Да ты кто таков? - рассердился Ефросим. - Почто человека смущаешь? Чему учишь?
- Не тебе, мних, встревать в мирскую беседу, - смело глядя ему в глаза, проговорил купец. - Ступай
себе с богом в свою обитель, а мы обойдемся и без тебя.
- Да знаешь ли ты, кто я? - заорал Ефросим, хватая со стола глиняную мису и замахиваясь ею на купца.
- Ефросим я, а ты коровья лепешка!..
И ударил по столу так, что черепки запрыгали.
Лишка хватил игумен. Переполох поднялся, ажно ветер по избе. Сроду таких надсадных гостей не
видывали хозяева.
И очутились Ефросим с Митяем среди морозной ночи на улице. Сунули их в сугроб да там и оставили.
Утром прибежал к Однооку свой человек из детинца, сдернул шапку и - с порога:
- Слыщь-ко, боярин! Прибыл во Владимир из Новгорода Всеволодов дружинник Словиша, новгородцы
тож, а с ними - Звездан.
Радуется мужик - за хорошую весть боярин пожалует его чарой.
- Брешешь, - буркнул для порядка Одноок, хотя сразу поверил. - Не просох ты после вчерашних медов.
- Светел был - то верно. Но Звездана видел, как тебя ныне зрю.
Тяжело поднялся с лавки Одноок, руками оперся о столешницу. Угрюмым взглядом осадил мужика, будто
ноги подрезал, - тот и присел.
- Ну, ежели что не так...
- Так-так, батюшка. Кого хошь спроси...
- Ладно.
На княж двор идти - не к соседу лясы точить. Принарядился Одноок: лучшую одежду надел, с трудом
просунул ноги в тесные сапоги, набросил шубу, на голову натянул шапку с беличьей опушкой, резвого коня
велел седлать - да чтобы под дорогим седлом.
Пока наряжался да собирался, погоняя и без того расторопную челядь, зимняя ночь потерялась, солнышко
взошло до половины Серебряных ворот. А прибыл боярин к детинцу - и вовсе разгулялся день: так и поливает
блеском по матерым снегам.
Удивился Одноок: в любое время на княжом дворе - шум и суета, а тут народ так тесно стоит, что и коня
направить некуда. Хорошо еще, что с высокого седла все далеко видать. Осмотрелся боярин, как в поле ратник,
подбоченился, гневно ломая бровь, - не видит Звездана. Словиша тут, а сын ровно в землю ушел.
Стали приезжие на Одноока ворчать:
- Ты бы, боярин, коня-то поодаль оставил: все ноги нам оттоптал.
- Куды на людей-то правишь - чай, не трава...
- А вы кто такие будете? - спрашивает Одноок, вынимая ноги из стремени и спускаясь на землю.
- Из Новгорода с посадником Мирошкой ко Всеволоду прибыли.
- Да возов-то почто со сто?
- Дары с собой привезли, беседу ведут Мирошка с князем.
Стал Одноок, ворча, проталкиваться к теремному всходу: кого плечом оттирает, кого пузом. Пока добрался,
вспотел - даром что на дворе мороз.
У всхода людей было помене, все нарядные - будто на праздник собрались. Важно стоят друг против
друга, бороды чесаные солнышку выставили на обзор - одна другой краше. Словиша на самом верху спиной
прислонился к точеной стоечке, нога за ногу перекинута, рука поигрывает плеточкой.
- Ты куды, Одноок? - отстранил он боярина. - Ко князю пущать никого не велено.
- Никак, глаза тебе застило, Словиша, - сказал Одноок. - Протри зенки-то.
- Не моги, боярин. Кому сказано?
Проглотил Одноок обиду, задержался на последней приступочке, покачал головой.
- До тебя с земли и шестом не досягнешь... В чем не уноровил, прости, - и поклонился ему шутейно
большим обычаем1. - Да вот скажи-ко мне, Словиша, не видывал ли ты где сынка моего Звездана?
Отпрянул от стоечки Словиша, мутные, будто спросонь, глаза вперил в Одноока:
- Мать честна...
И заорал, оборачиваясь в сени:
- Звездан!
- Тута я, - появился Звездан на всходе.
Защемило у Одноока сердце, схватился он за грудь, покачнулся, едва посох не выронил. Поддержали его
сзади служивые:
- Эко побелел ты, боярин.
- Никак, задохнулся от людности...
Слезы блеснули у Одноока на глазах, поздоровался он с сыном в охапочку, вскудрявил его мягкие, как
шелк, волосы, а после отстранил от себя да как завопил надрывно:
- Ах ты, сучий сын! Вот ужо привечу я тебя, чтобы батьку гневить было неповадно!
Да и влепил Звездану затрещину, посох подъял над головой:
- Убью!
Повисли на его плечах отроки, Словиша посох вырвал из рук.
- Почто крик? - вышел на крыльцо Кузьма Ратьшич. - Кто смеет мешать князю думу с Мирошкой
думати?..
Еще совсем недавно у каждого на дворе были свои дела, а тут подался народ ко всходу, не в силах
перемочь любопытства: виданное ли дело - у князя свару домашнюю заводить?
- Не серчай, Кузьма, - остепеняясь, поклонился Ратьшичу Одноок. Одернул шубу, глаза отводя в
сторону. - Виноват я, что не сдержался.
Кузьма быстро смекнул, что к чему. Пряча улыбку в пушистых усах, поглядел на Звездана:
- Сыскалась потеря... Глянь-ко, от счастья оторопел. Что стоишь, яко пень? Пади в ноги отцу,
поздоровайся.
- Поздоровались уж, - буркнул Звездан, с опаской глядя на Одноока.
- Иди сюды, сынок, - ласково протянул боярин руку. - Приехал я на княж двор одвуконь. Заждался я
тебя.
- Ты, Звездан, отца-то не гневи, - сказал Словиша. - Не упирайся, повинись. А я к вам ввечор загляну.
Так ли, боярин?
- Всё истинно т
...Закладка в соц.сетях
