Жанр: История
Большое гнездо
..., - рассказывал Твердислав, крепкими зубами разрывая
курицу. - Чудиновичу и Судиславу ссек головы, Жидяту крепко пытал, всё знать хотел, верно ли сказывают,
что прочили они меня за пьяным разговором во князья. Эко что выдумал - да какой же я князь, ежели нет у
меня на то родового права!.. Слугу моего верного, немого Оболта, бить велел на дворе, покуда не пошла у него
горлом руда1. А с убогого - каков спрос?..
- Отчего вдруг такое князю загрезилось? - удивился Владимир, пристально глядя на боярина.
- Сдается мне, что шепнул ему про то Жидята. Домогательств не вынес - вот и шепнул, чтобы боле не
мучали.
- Шепнул - значит, был разговор? - настаивал князь.
- Разговора не было, а наговор был, - отвечал Твердислав. - Отколь слухи такие пошли, того не ведаю.
- Князю власть от бога дадена, - твердо проговорил Владимир.
- И то нерушимо во веки веков, - подтвердил боярин. - Ты словам моим, княже, верь. Не стал бы я тебе
про то сказывать, ежели бы в уме держал. Клянусь святой богородицей, сам дивился. А отколь такое пошло,
надо бы Жидяту порасспросить.
- Так бы и сказал Роману.
- Сказывал уж. Не верит. "А Жидяту, - отвечает, - на том свете господь бог будет спрашивать..." Ссек
он и ему голову. Меня же велел отрокам проводить в терем да сторожить, дабы не убег. Утром, говорит, суд
буду вершить и расправу. И тебе, боярин, от руки моей пощады не ждать...
- Для суда послухов нужно иметь, - сказал князь.
- Нету у Романа послухов. Да "Русская правда" не про него писана. Куды там было мне на милость
надеяться - сбег я и о том не жалею. Лежать бы мне сейчас во сырой земле, а не меды распивать во тереме
твоем светлом, княже...
Ни с того ни с сего вскоре после разговора с боярином и началсь у Владимира лютая болезнь. Корчило его
на пуховых перинах, прошибало липким потом - ни лекари, ни знахари помочь не могли.
Два дня не показывался он на людях, а когда показался, то едва сдержали близкие бояре и дружинники
удивление: сам на себя сделался непохожим их князь.
Стали переглядываться.
- Никак, землею покрыться надумал наш господин? - шептались со страхом.
Большие перемены всем им были не по нутру: о Романовых помыслах знали в Галиче давно, многих бед от
него натерпелись, паче того страшились новой усобицы.
- Что за кручина, бояре? - спросил Владимир, от которого не скрылось их смятение.
- Да как же не грустить, княже, - отвечали бояре. - Ежели тебе неможется, нам-то каково? Нешто
горестям твоим радоваться?
- А для горести причины у вас нет, - нахмурился князь. - Не всякая болезнь к смерти. Рано меня
отпевать...
- Что уж отпевать-то, - загалдели бояре. - Живи до ста, князь. А мы завсегда с тобой.
Но иные с того дня подумывать стали, не пришла ли пора с Романовыми людьми переслаться: доброе дело
волынским князем не забудется, когда сядет он на галицкий стол. Своя рубашка к телу ближе.
Сделался Владимир недоверчив и подозрителен, совсем подточила его болезнь. Жену свою не ласкал, к
детям был суров, для бояр недоступен. Охоту и веселые игры забросил, не только ночи, но и дни проводил,
запершись в тереме.
Думу думал нелегкую. В окружении недругов остался он, как перст, один. До Всеволода не рукой подать, а
от Рюрика какая подмога? К королю Беле тоже в другой раз за помощью не пойдешь. А еще доползли до
галицкого князя черные слухи, будто сдружился Роман с сыном венгерского короля Андреем - и это тоже
неспроста.
Вскоре после приезда Твердислава явился в Галич посол из Волыни.
- Узнал князь наш, будто даешь ты убежище его врагам, - сказал он, дерзостно глядя Владимиру в глаза.
- Како повелишь ответствовать Роману?
- Город сей не Романова вотчина, - рассердился Владимир. - Кого пожелаю, того и приму, не спросясь.
И по тому, как по-прежнему гордо держался с ним посол, понял князь, что стоит он на земле своей
непрочно. Повел он глаза свои в сторону, и этого было достаточно, чтобы ответил посол:
- Галич покуда твой, а там бог рассудит. Не пожелаешь ли иначе ответить Роману?
- Подожди до утра, - задумался князь. - Утром скажу свое слово.
Ослабел Владимир от хвори, оробел пред близостью страшного конца, не пожелал вступить в ссору с
задиристым соседом. Когда на следующее утро явился в терем по-сговоренному посол, не стал он сызнова
вступаться за боярина.
Привели отроки Твердислава, и князь ему сказал:
- Не серчай, боярин. Зла на меня не держи. Требует тебя Роман на Волынь, пойдешь ли добром?
Твердислав задрожал всем телом, упал князю в ноги, стал хватать его за полу опашня:
- Не губи, княже! Обиды я тебе никакой не сотворил. Служить тебе буду, как пес. Не отдавай Роману!..
- Доселе мыслил я, что нету за тобой никакой вины, - ответил Владимир, отталкивая от себя боярина, -
но нынче, глядя на тебя, во мнении своем переменился...
_______________________________________________________________________________________________
1 Руда - кровь.
- Чего ж переменился-то, княже, - умолял его Твердислав. - Худа я тебе не сделал, лишних речей не
сказывал. А все, что говорил, все правда.
- Нет, не все правда в твоих речах, - оборвал его Владимир, которому уже надоели вопли и стенания
боярина. - Знать, крепко ты провинился перед князем своим, коли ищет он тебя и в чужих пределах. Значит, и
впрямь возгордился ты. Значит, верно сказывал под пыткою Жидята. Вижу, боярин, добром ты все равно не
дашься. Ведите его! - приказал он отрокам.
Тем только глазом моргни. Не успел Твердислав и слова сказать на прощание, как заломили ему за спину
руки и выволокли во двор.
- Доволен ли теперь будет Роман? - спросил Владимир молча наблюдавшего за происходившим посла.
- Как довольным не быть? - степенно ответил посол. Поклонился и с достоинством вышел за дверь.
Владимир вздохнул с облегчением. Нет, не время ему ссориться с Романом. За худого-то боярина добрый
мир купить - цена сходная. На малом сошелся он с волынским князем.
2
Сидя с невозмутимым видом, слушал Мартирий передних бояр, явившихся к нему всем скопом. Пришли
бояре к владыке правду искать, кричали, перебивая друг друга, размахивали руками. Разное говорили.
- Со Всеволодом замиряться надо, - советовали одни.
- Не устоять нам супротив Ярослава, - поддакивали другие. - Народ перед Софией требует дать ответ:
доколе будет молчать владыко, доколе нам голодать в осаде? Пущай выйдет к собору...
- Неча мужиков слушаться, - степенно перебивали их иные. - Пошумят и разойдутся, а нам под
Ярославом добра не ждать. Вспомнит он былые обиды, начнет зорить наши дворы.
Теснили сговорчивых:
- Откажи, владыко, Всеволодовым послам. Пущай убираются, отколь пришли. То не просто о князе спор.
Не для того Всеволод пленил Нездинича, чтобы только место дать Ярославу. Поперек горла ему наша
вольница... Набьются в Новгород его людишки, пикнуть нам не дадут. Купцы владимирские тоже с ним заодно.
Хотят торговать через первые руки - хитры...
Мартирий молчал, бояре раздражали его. Им легко требовать, а ему каково?
Верно одно сказывали на совете: неладно стало в Новгороде. Проезжая в полдень через Волхов, ужаснулся
владыка. Народ гудел и угрожающе теснился вокруг возка. Мужики загораживали путь, раскачивали возок,
едва не скинули с моста. Перепуганный Мартирий крестил толпу, призывал к спокойствию. Куда там!..
Наговорившись вдоволь, бояре нагло глядели владыке в лицо. Вздрогнул Мартирий: вдруг почудилось ему,
что и у них глаза точь-в-точь такие же, как и у мужиков на мосту. По спине поползли мурашки - вот оно: едва
только коснулось кровного - озверели бояре; куда и обходительность подевалась - того и гляди, вцепятся в
глотку.
Мартирий ударил посохом в пол. Встал.
- Выслушал я вас, бояре, и тако мыслю: великая смута зреет в Новгороде. И мы же сами тому виной.
Покуда не словим крикунов и заводил, спора нашего не решим...
- Эко хватил, владыко, - послышались голоса. - Нынче все посадские поднялись, не узнать уличан...
- Пойдут громить терема...
- Силой отымут то, что добром не дали...
Долго еще потрясала растерянная разноголосица низкие своды Владычной палаты. Разошлись бояре далеко
за полночь, собой недовольные и владыкой. Так ни к чему они и не пришли...
Таращась во тьму, неспокойно ворочался на жаркой своей лежанке Мартирий, сопел, вставал, молился,
ложился снова. Никак не шел к владыке сон.
А утром велел он снаряжать возок и отбыл из города тайно в монастырь к игумену Ефросиму.
Трудное это было дело. Не по прихоти своей решился на него владыка. Не по прихоти сломил свою
гордость, а от отчаяния и великого позора. Ежели не поднять нынче Великого Новгорода, ежели не решиться на
последний шаг, то завтра уж будет поздно.
- Мириться приехал к тебе, Ефросим, - сказал Мартирий, глядя на игумена покорным взглядом. - Не
ждал?..
Ефросим выгнал из кельи Митяя.
- Аль не видишь, кого к нам бог принес? - шикнул он на него. - Ступай, ступай...
Все еще не оправившись от изумления, Митяй послушно скользнул за дверь. Игумен стоял, разглядывая
нежданного гостя, губы его трогала ехидная улыбка, но глаза были серьезны, брови насуплены, на длинной
старческой шее набухли синие жилы.
- Сядь, владыко, - коротко сказал он и сам сел на перекидную скамью.
Вытирая ладонью выступивший на лбу пот, Мартирий тяжело опустился на лавку.
- Значит, с миром ко мне пришел? - переспросил игумен.
- С миром, - коротко подтвердил владыка.
- Так-так, - проговорил Ефросим. - Плохи твои дела, Мартирий...
- Плохи, - сказал владыка, не таясь.
- Эк перевернуло тебя всего, - пожалел его Ефросим.- Куды и спесь былая подевалась...
- Не о себе думаю, и не обо мне нынче речь.
- И о тебе тож, - оборвал Ефросим. - А о беде твоей ведомо - не в скиту живем: крепко прижал вам
хвост Всеволод. Еще крепче прижмет...
- Радуешься?
- Тужу.
- А коли тужишь, так беседа будет спористее.
- Спористее, да не шибко. Обида у меня на тебя давняя.
- Не время обиды поминать. Погорячился я, сковарствовал, в том винюсь.
- А ведь не верю я тебе, владыко, - с неожиданной улыбкой сказал Ефросим. Мартирий дернулся на
лавке, но не возразил, только крепче сжал скрещенные на коленях ладони.
- За общей бедою твою маленькую беду зрю я, владыко, - продолжал игумен, вставая со скамьи и делая
несколько шагов по келье. Теперь лицо его уже не было спокойным, глаза впивались в Мартирия горячо и
неистово.- Не столь о новгородцах радеешь ты, сколь о себе. Коли настоит на своем Всеволод, то и тебе
недолго в сане своем ходить. Нынче Мирошку задержал он во Владимире, завтра кликнет тебя.
- Я ко Всеволоду на поклон не пойду.
- Пойдешь.
Сказано было уверенно и резко. Мартирий поднял на Ефросима испуганные глаза.
- Пойдешь, - безжалостно повторил Ефросим, обращаясь на этот раз как бы к себе одному. Мартирий
поежился, но глаз не опустил, хоть и почувствовал сам - метнулся в них скрываемый доселе страх.
- Ежели настоит Всеволод на Ярославе, ежели всем миром не выдюжим, быть нам под Владимиром до
скончания дней, - сказал он. - На что Роман своеволен, но и он живет с оглядкой на Всеволода. Возвернул
моего человека, так к себе и не допустив. Худо.
- В том беды особой не зрю, - возразил Ефросим, не спуская с Мартирия лихорадочно блестевших глаз.
- Не последним на Руси был и останется Новгород. А Всеволоду покуда не перечь - вот мой совет.
- Иное слышать от тебя хотел...
- Хочешь вече повернуть?
- Без тебя поверну ли? - с облегчением выдохнул Мартирий. За этим и ехал он в дальний монастырь к
прежнему своему недругу, за этим и сидел в келье, смиренно выслушивал Ефросима.
- В этакое-то время каждый к себе тянет, - быстро продолжал он, боясь не высказать главного. - Одни
за Ярослава стоят горой, другие просят Мстислава. А иные и такое сказывают, что, мол, пока не поздно, надо
звать на пустующий стол Всеволодова сына...
- Ты-то как мыслишь? - оборовал его Ефросим.
- Мои мысли тебе ведомы.
- За твоею думкою не поспеешь, - покачал головой игумен. - С утра мне и невдомек было, что к вечеру
будешь ты сидеть в моей келье.
- Хитришь, Ефросим, - прищурился Мартирий. Игумен усмехнулся.
- Может, и хитрю, а может, и нет... Угадай!
- Не за тем я ехал к тебе, чтобы загадки отгадывать. Говори, ежели что на уме. В своих бедах после
разбираться будем.
- Ишь ты. А ежели беда не моя - тогда что?
- Куды снова ведешь?
- Не со своей бедою шел я в Новгород, - сказал Ефросим. - Видел - живете хлопотно, а бестолково.
Вразумить хотел...
- Вот и вразумляй. Самое время приспело.
- Нынче без меня вас вразумили. Всеволод стоит на пороге, стучится в новгородские врата. Думать-то
раньше нужно было.
- Бог не вразумил...
- Бога всуе не поминай, владыко. Вина твоя пред Новгородом велика, одною молитвою не отмолишь. А
слово мое последнее и верное - не с вами я, о том и просить не мыслите.
Встал Мартирий, тяжко оперся о посох, посмотрел в заледеневшие глаза Ефросима, ссутулился. Безмерная
усталость сковала его тело. Издалека едва донеслись слова игумена:
- Да что с тобою, владыко?.. Эй, люди!.. Митяй!..
...Когда владыка очнулся и, с усилием приподняв тяжелые веки, посмотрел вокруг, в келье все еще
клубилась внезапно окутавшая его чернота. Сам он лежал на узкой лавке, грудь и плечи его были заботливо
укрыты полушубком, жесткий ворс овчины щекотал ему подбородок и шею.
- Эй, есть тут кто? - позвал он неокрепшим голосом. Чернота колыхнулась, и он разглядел
склонившегося над ним человека.
- Ты, Ефросим?
- Эко тряхнуло тебя, владыко, - сказал игумен, и в голосе его Мартирию почудилась теплота.
- Огонь бы высек... Душно...
- Лежи покуда, - сказал Ефросим. - Вот квасок. Испей - полегчает.
- Окно отвори...
В темноте неясно вырисовывались предметы. Ефросим отошел от лавки, дернул заволакивавшую оконце
доску. Свежий воздух прошелся по келье, достиг лица владыки. Мартирий вздохнул облегченно, полной
грудью.
Ефросим постучал жбаном о край кадушки, приблизился, приподнял одной рукою голову владыки, другой
стал поить его квасом. Потом все так же молча отошел к столу, высек огонь, запалил свечу.
Мартирий, скинув полушубок, приподнялся на локтях, огляделся с недоумением.
- Будто головней по сердцу прокатило, - сказал он, с усилием растирая грудь.
- Лежи.
- Не покойник я...
- Поглядел бы давеча, не то заговорил, - отозвался Ефросим. - Я уж испугался. Подумал: что, как и
впрямь помрет у меня владыко?..
- Чести устыдился?
- Что - честь?.. Подале бы от греха.
Мартирий сел, спустил ноги с лежанки, устало прищурился. Неясная ожила в нем тревога. Медленно
всплывал в памяти недавний злой разговор. Досадно было и стыдно.
Ефросим сидел напротив, на том же месте, что и с вечера, на шаткой перекидной скамье, глядел отрешенно.
Молчал.
Мартирий нагнулся за сапогами, стал медленно натягивать их на непослушные, словно чужие, ноги.
- Куды снарядился-то? - добродушно поинтересовался Ефросим.
- Не у тебя ночевать...
- Эко спохватился!.. Ночь-то уж на исходе, - сказал игумен.
Нет, не было в его голосе ни зла, ни горечи. Мартирий снова вобрал всей грудью тянувший от оконца
свежий воздух, пахнувший талыми снегами и землей.
На монастырском дворе часто загрохотало било, сзывая к заутрене. Небо посерело, забрезжил реденький
рассвет.
- Прощай, Ефросим, - сказал Мартирий, вставая. - Загостился я у тебя.
- Прощай, владыко, - сказал игумен. - Не поминай лихом... Возок твой давно заложен, кони кормлены.
- Припомню я тебе доброхотство твое...
- Полно, владыко. Добро добром покрывают. А мы с тобой как были недругами, так и остались...
Не благословил Мартирий Ефросима. Будто и не было страшной ночи, будто все померещилось. Пройдет
время, и забудет владыка про эту встречу. Не захочет вспоминать, вытравит из своего сердца. Утопит в злобе.
Но час пробьет - и, отправляясь не по своей, а по Всеволодовой воле, во Владимир, униженный и
больной, вспомнит Мартирий и Ефросима, и эту келью, и тяжкий разговор, и еще многое такое, что наполнит
его душу неистребимой тоской и горечью.
- Вот и встретились, боярин.
- Не к добру встретились, княже...
Развалясь на стольце, Роман выжидающе посматривал на Твердислава. Думал про себя: "Вот он -
смрадный лик коварной измены. Давно ли пытался меня вразумлять, а сам строил хитрые планы. Нынче стоит,
смотрит волком, пощады не ищет - враг".
Твердислав мыслил свое: "Молод ты, княже, и неразумен. Думаешь, всех бояр истребишь - сядешь на
стольце своем единовластием? Не тут-то было. Уйдем мы - придут на наше место другие. Сегодня подпевают
они тебе, угождают не без корысти - того ты не зришь. И многое, что творится твоими руками, не тобою
задумано. Придет час - ни отмолиться, ни отплеваться, ни отлаяться, ни отчураться. Поздно будет..."
Было ему страшно, когда вязали его в Галиче во Владимировом тереме, страшно было, когда везли,
измывались по пути дружинники, страшно было, когда вводили, связанного, в сени к Роману, но едва
переступил он знакомый порог, едва огляделся, едва увидел князя - и сгинул страх, заледенело сердце, отошла
постыдная слабость.
- Правды не утаишь, боярин, - сказал Роман.
Твердислав отвечал спокойно:
- Той же мерой мерь, княже, и тебе воздастся.
- Грозишь?
- Думаю... Думы моей городьбой не обгородишь, княже.
Глаза Романа сузились, руки впились в подлокотники стольца. Подавшись вперед, шипел зло князь:
- Скоро, скоро свидишься, Твердислав, со своими дружками. Ждут они тебя давно - знать, соскучились.
Про измену твою мне ведомо.
- А коли ведомо, пошто душу мытаришь, княже?..
- Дерзишь, боярин. А про милости мои забыл. И собака на того не лает, чей хлеб ест.
Ничего не ответил на это князю Твердислав. Не порадовал он Романа, не унизился перед ним, не стал
просить пощады. И жалел уж о том, что елозил перед Владимиром - у слабого искал защиты. Кому-кому, а
ему-то ведомы были задумки своего князя: не долго стоять Галичу в одиночестве на Червонной Руси - не
привык Роман отступаться от задуманного и о содеянном никогда не жалел.
- Вижу, боярин, доносили мне не зря, - сказал Роман, вставая, - закоснел ты в коварстве своем.
И кликнул людей, и схватили они боярина, увели во двор. Вышел князь на гульбище. И на глазах у него
смахнули Твердиславу голову...
Страшную тризну справлял Роман по своему любимому боярину. Пил меды, не хмелея. Три дня во
хмельном угаре бушевала дружина, а на боярском дворе оплакивала Твердислава безутешная вдова.
Наблюдая неумное буйство мужа своего, даже терпеливая и безропотная Рюриковна всплакнула,
пожаловалась привезенной из Киева мамке:
- Скажи, мамка, что случилось с Романом?
- Успокойся, княгинюшка, - стала утешать ее старуха. - Нет в том великой беды. Отшумит гроза -
снова станет ясная погода.
- Не любит меня князь.
- Про то тебе лучше знать. А только сдается мне, что скоро перебесится Роман, тогда и вспомнит про
свою ладу.
- Не вспомнит.
- Пала вражда между батюшкой твоим и нашим князем. Да только у них как? Нынче враждуют - завтра
вместе пьют, клятву дают в нерушимой дружбе. Выкинь дурное из головы...
Лицо у мамки доброе, мягкое, седые волосы расчесаны на прямой пробор; руки у мамки маленькие,
ласковые - гладят княгинино покатое плечико.
Нет, не успокоить ей Рюриковны. Сидит княгиня у окна, а недобрая дума точит сердце. Доверчивая она -
любит Романа своего, любит и пугается. Чудится ей недоброе, солнышко весеннее ей не в радость.
- Ах ты, господи, - всплеснула руками озабоченная старуха. - Да что ж это такое тебе загрезилось?
Нечто свет белый не мил?..
Хлопнула дверь, мамка вздрогнула, отпрянула от княгини. Роман стоял на пороге, пригнувшись под низкой
притолокой, смотрел недоверчиво и зло.
- Иди вон, старая, - шикнул он на старуху. У Рюриковны лицо пошло темными пятнами.
Выскочила мамка из ложницы. Роман сел на лавку, дышал тяжело, глядел на жену чужими глазами.
- Все неймется тебе? - спросил отчужденно.
- Да чему радоваться-то? - беспомощно пролепетала княгиня.
- Окружила себя киянами1 - упрекнул ее князь.- Куда ни ступлю - всюду народ чужой... Ну, чего в
рев-то пустилась?
- Бросил ты меня, - размазывала Рюриковна по лицу обильные слезы.
- Эко бабьи разговоры, - усмехнулся Роман. - А того не зришь, как плетут вокруг мужа твоего частые
сети...
- Почто пришел?
- Сон мне нехороший привиделся.
Роман помедлил, внимательно разглядывая жену. Поблекла, но еще хороша. Неужто и на нее наговор?..
Больно кольнуло в груди.
С вечера был у него тысяцкий Рагуил. Долго мямлил, шарил по Романову лицу глазами. Князь нетерпеливо
сказал:
- Вижу, с плохой вестью пожаловал...
- Не ведаю, с какого краю и подступиться, княже, - пробормотал тысяцкий.
- С конца начинай. После, ежели спрошу, остальное доскажешь.
- Видел я вчера человечка на твоем дворе...
- Много людей у нас повсюду толкается, - поморщился Роман. - Короче сказывай.
- Признал я его...
- Ну?
- Из Киева человечек. А тебе, как смекнул я, он не сказался.
- Не было у меня гонцов от Рюрика, - подтвердил князь.
- Вот и подумал я: что ищет Рюрик на Волыни? Ежели не к тебе, княже, прибыл гонец, значит, ко княгине.
- Эко удивил!
- Погоди, княже. Выслушай до конца, - Рагуил, отвернувшись, покашлял. - А выслушав, сам решишь,
казнить меня или миловать... Только не утерпел я о ту пору. Проследил за киянином. И верно - ко княгине
прибыл он, был в горнице с нею вдвоем. О чем говорили, не ведаю. Одно только скажу - неспроста затянулась
у них беседа...
Дурная кровь ударила Роману в голову. Быстро он загорался, да не быстро отходил.
- Ну, гляди, - пригрозил князь Рагуилу. - За свои слова ты в ответе.
- Все правда, истинный крест, - побожился тысяцкий.
________________________________________________________________________________________________
1 Кияне - киевляне.
О недобром сне Роман Рюриковне для красного словца прибавил. Сам же его и выдумал и, рассказывая,
глаз не спускал с меняющегося лица жены:
- Будто возвращаюсь я от ляхов. Устал дюже. Да и дружинники едва держатся в седлах. Ищем ночлега, а
вокруг ни души. Так-то, рыская, набрели в лесу на волхва. Сидит на пеньке, борода длинная, седая. И так
выходит, что поджидает он нас. А сам в сторону глядит, клюкою тычет в муравейник. Подступился я к нему с
вопросом: заплутали, мол, мы, где бы переночевать? Ухмыльнулся волхв и тако мне говорит: "О том ли
печалуешься, князь? Ищешь в лесу ночлега, а дома ждут тебя худые вести. Поспешай, покуда не опоздал..." Эк
что выдумал! - хохотнул Роман.
И тут же продолжал:
- И еще сказал мне волхв: "Чужие люди озоруют в твоем тереме, пьют твои меды, поносят тебя за твою
доброту..."
Ослабела Рюриковна под настойчивым взглядом мужа, едва чувств не лишилась.
- Да что с тобою, княгинюшка? - будто удивился Роман. И так подумал: "Нет, не обманул Рагуил".
- Прости меня, князь! - едва слышно проговорила Рюриковна. - Виновата я пред тобой. Вещий твой
сон в руку.
- О чем ты?
- Был у меня человек от батюшки. И ныне он здесь,- призналась Рюриковна.
- Уж не ослышался ли я? - сказал Роман. - Что ты такое сказываешь?
- Сама хотела во всем признаться, да ты опередил. Явился ко мне человек с батюшкиной печатью
нежданно-негаданно - оробела я... Приветливые речи говорил. А пуще всего, в разгозоре-то, жалел, что
дружбу завел ты с черниговцами, давними батюшкиными недругами.
- Так и говорил? - насторожился Роман.
- Да что меня пытать? - отвечала Рюриковна. - Побеседуй с ним сам, княже.
Кликнули гонца. Недолго пришлось его ждать. Явился на зов сразу, будто за дверью стоял.
- Ты выйди-ко, - ласково попросил Роман жену. Гонец понравился князю. Молод, статен, лицом открыт.
Ни страха, ни смущенья не приметил во взоре его Роман.
- Как звать тебя?
- Кокором кличут, - живо отвечал гонец.
- Почто прибыл на Волынь, а мне не объявился? - нахмурился князь.
У Кокора ни единый мускул на лице не дрогнул. Отвечал все так же ясно и улыбчиво:
- Пировал ты, княже. А к Рюриковне была у меня грамотка от киевского князя.
- Нынче рад ли встрече?
- Затем и скакал...
- Ишь ты какой увертливый, - покачал Роман головой. - Ну так сказывай, с чем прибыл от Рюрика.
- Все-то враз не скажешь.
- Здоров ли князь?
- Здоров. Того же и тебе желает.
"Юлит все вокруг да около",- подумал Роман. Но глаза Кокора были по-прежнему непроницаемы.
Думу Рюрикову давно разгадал Роман. Не понравилось тестю, что обещал он черниговскому князю
старшинство и Киев. Хотел он припугнуть Рюрика, но посеял еще большую рознь. Кому не лестно сесть на
высокий стол? Только не Роману. У себя на Волыни он - хозяин, как во Владимире - Всеволод...
Далеко заглядывает Роман, а потому недоверчив он и осторожен. Пока расправляется он со своими
боярами, пока утверждается на Волыни, со Всеволодом ссориться час ему не приспел. Но и плясать под его
гудок1 он тоже не был намерен. Не хотел Роман крепить Всеволодово влияние на юге, помогая Рюрику.
Зря прислал к нему Кокора киевский князь, зря сулил, распаляясь, гонец выгоду от союза с Рюриком.
Помирившись с ним, должен был помириться Роман и с Владимиром галицким, а на Галич были у него
давнишние виды.
- Что скажу, вернувшись, своему князю? - спросил измученный долгой беседой Кокор. Жилистый он
был, крепкий, но Роман оказался его покрепче.
Так, уклоняясь от прямого ответа, и выпроводил он с миром Рюрикова гонца.
Плыли над холмами весенние ветры. Птичьим несмолкаемым гомоном полнились леса. Недавно прошли
обильные дожди, умыли набиравшую молодую силу листву, высокое солнце купалось в разлитых повсюду
лужах, больно било в глаза. Томились вокруг разомлевшие от тепла поляны, тянулись к небу острые побеги
озимых.
Недовольный поездкой возвращался Кокор в Киев. Лениво правя конем, покачивался в седле, глядел по
сторонам отрешенным взором и все думал, как бы не прогневить Романовым уклончивым ответом своего князя.
Во всем уже ходил по Всеволодовой воле Рюрик. С Романом волынским враждовал, с Владимиром
галицким заигрывал. Но втайне ненавидел и Всеволода, и Владимира и думал, подражая северному князю, что
______________________________________________________________
...Закладка в соц.сетях
