Жанр: История
Большое гнездо
...аказ, - снова заговорил Всеволод, упер немигающие зрачки в Никиткины глаза. -
Поставишь новую церковь и монастырь заложишь над Лыбедью... Сможешь ли?
- О чем вопрошаешь, княже? - удивился Никитка.- И церковь поставлю, и монастырь заложу... "
- Хочу княгиню порадовать. И собор тот и монастырь в честь ее нареку...
Что встревожило Никитку во Всеволодовом взгляде? Почему вдруг отступила мгновенная радость? Не
быстры, как прежде, холодны и неприступны были глаза князя. Устало опустились веки, обмякла ладонь -
пальцы лежали на подлокотниках кресла мертво и неподвижно.
- Вот и выходит, что нет тебе пути в Новгород, - сказал Всеволод со слабой улыбкой...
Ушли мастера. И снова тишина водворилась в тереме. С утра оглушила она князя: едва пробудившись, едва
открыв глаза, почувствовал он на себе ее мягкое прикосновение.
Поздней ночью, разорванная на куски веселым застольем, пряталась она по темным углам и щелям, и князь
не страшился ее. Вино колобродило в его жилах, вокруг сидели раскрасневшиеся бояре, скалили зубы
дружинники, суетились слуги, бренчали гусли...
Потом тишина обрела плоть. Падая в пропасть на жесткой лежанке, откинув отяжелевшую голову, князь
чувствовал, как она бесшумными волокнами набивалась ему в уши, в рот и в ноздри, залепляла глаза и, зловеще
укачивая его, проникала внутрь сквозь кожу расслабленного, немощно распятого на шубе неподвижного тела...
В тишине проявлялись уродливые Лики, без крика разевали рты, кривили губы и гримасничали, и из тьмы,
из непроницаемого облака, стали сперва робко, а затем все настойчивее просовываться скрюченные пальцы,
слепо шарили по его груди и лицу - холодные, неживые, враждебные...
Утром Мария спрашивала, держа голову князя в прохладных ладонях:
- Да что с тобою? Отчего не весел?..
- Снова худо мне, Мария, - отвечал Всеволод. - Совсем худо... Уж не приспело ли? Уж не призывает ли
меня господь?..
________________________________________________________________________________________________
1 Ромей - грек.
- Еще что выдумал.
- Неможется мне...
- Отдохни.
- Слабость в руках и ногах: мочи нет... Людей видеть не хочу, - бормотал князь. - Лики страшные
приходили в ночи...
- От медов это. Не молод ты - поостерегся бы...
- Сыновья-то неразумны еще, - говорил Всеволод с горечью. - На кого землю свою оставлю?
- Эко заладил одно, - успокаивала Мария, а сама пугалась случившейся в князе перемены. - Поехал бы
на охоту... Виданное ли дело - всё в пирах да заботах.
- В ночи-то смутно было. Нынче лики стал различать: будто Давыдку видел, будто Юрия... Не знамение
ли это? Не кличут ли меня они на страшный суд?
- Пустое все это. Не верь снам, - угадывая его мысли, сказала княгиня. - Наговорили на тебя худое
люди, вот и встревожился.
Глаза князя беспомощно скользили по лицу Марии, ища поддержки.
- Может, сыновей к тебе кликнуть?.. - улыбаясь, ворковала княгиня.
- Не до них мне...
- Иоанн в тереме, сам на беседу звал.
- Ты останься.
Мария осталась, слушала горячечную речь князя, прижимаясь лицом к его руке, гладила ему плечо и
старалась заглянуть в глаза.
Всеволод избегал ее взгляда, но понемногу смягчился, былые страхи отступали, таяли в свежем утреннем
воздухе.
- Добрая ты у меня, - говорил он, начиная отзываться на ласки жены. - Сколь уж вместе живем, а не
слышал от тебя злого слова. Тяжко тебе со мной?
- Старость - не в радость. Годы-то так и бегут, - говорила Мария. - Давно ли привезли меня во
Владимир, давно ли встречал на дворе, а уж детей-то сколь взрастили... Скоро внуки пойдут.
- Славных народила ты мне сынов... Только вот балуешь их...
- Да как же без баловства? И деревцо, ежели не холить, не баловать, засохнет на корню. Дети они...
- Княжичи,
В ложнице быстро светлело. Убранные морозным узором окна розовели. Мария встала, потушила свечи.
Подняла небрежно брошенный на лавку кожух, укутала им плечи мужа, провела ладонью по влажным волосам
князя.
- Зови Иоанна, - сказал Всеволод, распрямляясь.
- Поспать бы тебе еще...
- Будя, наспался уж, - отмахнулся князь.
Мария бесшумно вышла. На пороге появился Иоанн. Лицо свежо, в глазах - сытость и довольство.
"Засиделся во Владимире-то", - подумал Всеволод, разглядывая епископа.
Иоанн прищурился, перекрестил князя, подбирая полы длинной однорядки, сел против Всеволода, сложил
тяжелые руки на коленях. Ждал.
- Новостей не слышу из Новгорода, - сказал князь с раздражением. - Почто Словиша молчит?
- Ефросим пришел ко владыке, - медленно произнес Иоанн.
Всеволод вскинул глаза, тяжелым взглядом пронзил епископа:
- Позже всех узнаю...
Иоанн мягко сказал:
- Не серчай, княже. Вечор прибыл гонец. Тебя беспокоить не стали.
- Говори, - коротко бросил Всеволод.
Иоанн усмехнулся:
- Бунт велик был в Новгороде. Сказывают, толпы пришли на Владычный двор. Мартирий укрылся в
хоромах. Бесновался игумен, обвинял владыку в подлоге. После сам молебен служил в Софийском соборе...
Всеволод оживился, вскочив, прошелся по ложнице из конца в конец. Сцепив руки за спиной, остановился
перед епископом. Теперь, когда он стоял вблизи, лицо Иоанна уже не казалось ему таким самодовольным и
сытым: синие подглазины, на лбу - мелко собранные морщины, выдавленная через силу улыбка печальна и
слаба.
- О чем думаешь, княже? - обеспокоенно спросил епископ.
- Недолго осталось ждать, - словно не расслышав его вопроса, проговорил Всеволод.
- Чего ждать-то? - не понял Иоанн.
- Ты в Ростов скачи, - вдруг быстро заговорил Всеволод, пригнувшись почти к самому его лицу. Дышал
тяжело и неровно. - Шли людишек своих к Ефросиму. Пущай беспокоят старца, пущай нашептывают: князь
Всеволод, мол, за тебя. Мартирию не место во Владычных палатах, Рюрику не до него. А у иных князей и без
того хватает забот... Мирошку Словиша побеспокоит. Скачи.
- Не угнездится Ефросим на Софийской стороне, - покачал головой епископ. - Без бояр на владычный
стол ему не сесть. Людишки побунтуют и разойдутся по домам. Плохо кончит игумен.
- Про то и без тебя ведаю, - сказал Всеволод. - Нешто вижу я Ефросима на Софийской стороне?.. Он
кашу заварит. Владыке ее расхлебывать. А Боярскому совету решать, кого брать к себе на княжение. Покуда на
меня не обопрутся, не знать им спокойного житья. Придут, поклонятся. Я же дам им Ярослава...
- Сызнова ты за свое, князь, - попытался робко возразить Иоанн, но тут же испуганно осекся.
Всеволод наклонился еще ниже, приблизил к нему сузившиеся от сдерживаемого гнева глаза.
- Вижу я тебя насквозь, Иоанн, - прошипел он в лицо епископа. - Ежели бы не знал, что верен ты мне
яко пес, подумал бы: а не хаживают ли на твой двор Мартириевы посланцы, не складывают ли к ногам твоим
даров великих, дабы смущал ты князя в его твердых замыслах...
- О чем говоришь ты, княже?! - вскочил Иоанн, бледнея от страха и возмущения. - Почто возводишь на
меня хулу? Иль не служил я богу и тебе верой и правдой все эти годы?
- Служил, - спокойно сказал Всеволод. - И ныне служишь. А того не разумеешь, что взбесившуюся
собачью свору плетью укрощают, а не лаской. Единожды уступлю я Новгороду - после всегда придется
уступать.
- Но ежели пошлешь ты сына свого на новгородский стол, нешто, как и прежде, не останешься хозяином?
- Останусь, - сказал Всеволод. - После, может, и пошлю. Но нынче от сказанного не отступлюсь. Не из
рук Мартирия примут они сына моего - из моих рук.
Иоанн провел рукавом по мокрому лбу, сникнув, опустился на лавку. Сидел молча, перебирая на коленях
однорядку. Всеволод дышал тяжело. В груди стесненно колотилось сердце. Верно он угадал, вона как
всполошил Иоанна. И тупой болью откликнулось почти забытое: нет Микулицы, отлетела его душа, а как не
хватало князю его мудрого совета!..
На том и кончился разговор Всеволода с епископом.
Иоанн удалился растерянный. На прощанье вяло перекрестил князя, шевеля поблекшими губами. Синяки
под его глазами стали еще темнее и глубже, щеки податливо впали...
"Ничего, переможется", - подумал Всеволод почти весело. Исчезла слепота и вялость в мыслях, сердце
забилось ровнее и чаще.
И когда он беседовал после обильного обеда с Никиткой и Авраамом, от ночных, встревоживших его
видений не осталось и малого следа.
3
Попы - народ недобрый и завистливый. И то, что Четка был взят из худого прихода и приставлен обучать
грамоте Всеволодовых сыновей, вызывало в них недоумение и злобу.
Слыл Четка среди своих собратьем человеком серым и неприметным, службы справлял в старенькой
церквушке на краю Гончарной слободы, ни за венчание, ни за отпевание мзды не брал. Еще недавно была у
него жена, попадья Овдотья, - бог прибрал ее; Четка грустил, но воли себе не давал, не пьянствовал и не
прелюбодействовал, как другие попы, а просиживал ночи напролет за книгами, ползая остреньким носом по
загрубевшим листам. Великая грамотность, однако, добра ему не приносила: он часто вступал в споры с
протопопом Успенского собора и даже с самим епископом Иоанном, по-своему толкуя те или иные места
Священного писания, за что не раз наказуем был строгой епитимьей, а однажды даже бит посохом... Никто и в
мыслях не держал, что может Четка привлечь к себе вниманье князя. Скажи такое - померли бы со смеху
попы.
Вот почему и не встревожились они, когда приехал за Четкой Кузьма Ратьшич, а только еще раз
позлорадствовали: знать, снова натворил невесть что непутевый поп, знать, снова срамил Иоанна - так пусть
же получает за дерзость свою сполна...
Так-то гадали, да прогадали попы - привалило их худому собрату неслыханное счастье!.. Не зря сидел
Четка над книгами, покуда пили они меды и брагу, не зря изобличал Иоанна - сам Иоанн его и приметил, сам
и посоветовал Всеволоду взять ученого попа к своему двору.
Увез Кузьма Четку - и след его простыл. Лишь много времени спустя стал он появляться на улицах
Владимира, сопровождая молодых княжичей на прогулках.
Путаясь в толпе, попы смотрели на Четку с завистью, старались попасться ему на глаза. Тайные мысли
были у них: а что, как еще осталось на княжом дворе теплое местечко? Что, как признает их Четка да и шепнет
Ратьшичу: мол, есть у нас и еще достойные - не пожелает ли князь и на них взглянуть?..
Смешные были попы, суетливые и недогадливые. Протопоп - тот больше знал и дале их всех глядел.
- Дураки вы, псы алчущие, - сказал он им. - Как пили вы брагу с прихожанами да прелюбодействовали,
Четка времени зря не терял. Не токмо Святое писание знает он - зело учен ваш собрат и умом изворотлив. А
вы и двух молитв выучить не смогли - куды же вам на княжой двор? Вас и из приходов гнать надобно...
Тут только просветлило попов, тут только поняли они всё и тогда взъярились на Четку всею братией.
Да толку-то что - разве его ныне достанешь? Ныне ест-пьет он во Всеволодовом тереме - и не постную
похлебку и не разбавленное водою вино: рядом с князем живется ему сладко.
Воистину дураки дураками и останутся, и многим то было невдомек: не на радость и не на сладкое житье
забрал князь Всеволод в свой терем ученого Четку, а на еще большие унижения и муки. Бил Четку, случалось,
во гневе протопоп; бил его и на княжом дворе Кузьма Ратьшич. Бил протопоп посохом, а Ратьшич бил его
плетью. А еще бил Четку сам князь, ежели провинится. Вины же за Четкой ежедень - видимо-невидимо: то
один княжич встал бледен, то другой не выучил псалтирь, то третий оцарапал щеку. Даже то, что числиться
должно было за дядьками, все равно вменялось Четке в вину...
Больше всех изводил его Константин: был он вертляв и непослушен, дергал Четку за бороду, поджигал ему
рясу и совал в постель холодных лягушек и жаб. На прогулке за ним глаз да глаз нужен: того и гляди - угодит
в лужу или влезет на дерево... А жаловаться на него князю - ни-ни: с самого же Четки Всеволод и спросит.
Никогда не знаешь, где и подстергает тебя беда.
В то утро, снежное и солнечное, выехал Четка с княжичами на прогулку (дядька, приставленный к ним,
заболел), сразу же после трапезы.
Княжичи ехали в возке, Четка - рядом на покорной кобылке.
Ехал, глядел по сторонам, радовался солнышку - подставлял под его прощальные лучи то одну, то другую
щеку, вспоминал, как на той неделе еще поманила его на кухню толстая Варвара.
Робок был Четка, от Варвариных взглядов краснел и потуплял взор. К еде не притрагивался, отпив
малинового кваску, стал кланяться и прощаться.
- Глупой ты, Четка, - сказала ему Варвара, убирая со стола гусиный бочок. - Не на то звала я тебя,
чтобы и здесь читал ты свои молитвы. Тошно мне на тебя глядеть, и боле на кухне не показывайся... Ступай,
отколь пришел.
Проглотил Четка слюнки, полюбовался еще раз издали на подрумяненный гусиный бочок, и так жалко ему
стало себя, что хоть в рев.
Сжалилась Варвара.
- Экой же ты робкой да смирной, - ласково проговорила она. - Нешто все попы на тебя похожи?
- Не, - сказал Четка. - Я один такой. Другие-то попы и пьют и гуляют в миру, а меня бог не сподобил.
Как померла попадья, шибко боюсь я вашей сестры...
- Ишь ты, - засмеялась, показывая ровные зубки, Варвара. - А почто же ты нас боишься? Не волки мы и
не медведи, и кожа у нас бела... Гляди-ко!
И она, все так же улыбаясь, распахнула на груди сарафан - икнул Четка, попятился. Думал, бухнется на
пол. Нет, устоял.
- Так похожа ли я на волчицу? - подступала к нему Варвара. Брала за руку и клала руку себе на грудь. -
Видишь, ничего с тобою и не случилось. И рука цела, и бог не покарал...
И держала Четкину руку на груди своей, не отпуская...
После уж ей уговаривать его не пришлось: съел он и гусиный бочок, и кашу, облизывал ложку и еще
поглядывал по сторонам.
- Тощой ты, Четка, в чем и душа держится, - жалела его Варвара. - Ты ко мне почаще приходи. Как
ослобонишься от княжичей, так и приходи... Придешь ли?
- Приду, - пообещал Четка, краснея...
Краснел он и теперь, сидя на своей покорной кобылке. От воспоминаний приятно томило в груди, по телу
растекалась нежная истома. Нынче вечером снова ждала его к себе Варвара...
Народ на улицах города покорно расступался перед княжеским возком, люди кланялись, снимая шапки.
Слышался шепот: "Княжичи, княжичи". Иные, те, что полюбопытнее, норовили заглянуть внутрь возка,
протискивались к самой дороге. Четка покрикивал на них:
- Остерегись!
Особенно старался он, когда замечал в толпе поповскую рясу - тужился изо всех сил, набирал в рот
побольше воздуха, подбоченивался, старался глядеть не вниз, а поверх голов. Кобылка прядала ушами и,
чувствуя хозяина, старалась идти ровно, на полшага впереди возка...
За Медными воротами - еще большая белизна и простор. В стороне от дороги, серой от навоза, вороны
раздирали лошадиный череп, важно расшагивали по полю, лениво взлетали и снова плавно садились на снег.
- Тпру-у! - закричал возница, натягивая вожжи, спрыгнул с переднего коня, простоволосый, подскочил к
возку. Княжичи сами вылезали на дорогу, перегоняя друг друга, бежали к рощице, за которой темнела только
что схваченная первым льдом извилистая Лыбедь.
Неуклюже выдергивая ногу из стремени, Четка осторожно сполз со свой кобылки и заковылял за ними
вслед. Возница прислонился спиной к возку и, достав из-за пазухи ломоть вязкого хлеба, стал медленно жевать
его, лениво поглядывая по сторонам.
Княжичи кувыркались и кидались снежками. Потом, разогнав ворон, принялись пинать лошадиную голову.
Четка едва поспепал за ними, размахивал руками и кудахтал, как наседка. Княжичи не слушались его окриков,
разбегались в стороны; разгорячившись, стали забрасывать попа снегом.
Константин наскакивал на него сзади, валил в сугроб, Юрий прыгал вокруг, как задиристый кочет.
Четка смеялся, потому что ему тоже было весело, с утра у него все внутри ликовало и пело, а снег был
теплым и ласковым, как перина. С чего бы стал он тревожиться? Нынче, как и каждый день, побарахтаются
княжичи, нарезвятся, усадит он их снова в возок и тем же путем, через Медные ворота и через весь город, под
взглядами многолюдной толпы, доставит на княж двор, отведет в терем и сдаст с рук на руки Марии, а после
будет ждать вечера, чтобы пробраться по тихим переходам на кухню, где толстая и приветливая Варвара,
раскачивая бедрами, поставит перед ним на столе наполненную золотистым варевом глиняную мису, сама
сядет напротив, подперев пухлой ручкой подбородок и слегка обнажив ровный ряд белых, как чесночины,
зубов...
Нет, ни о чем не тревожился Четка, даже и в уме худого не держал и, поваленный княжичами в снег,
спокойно глядел, как бежали они к реке, опережая друг друга.
Поднявшись и стряхивая с себя рукавицами снег, Четка благодушно ворчал:
- Ишь, насмешники какие. Умаяли, а самим хоть бы что...
Нынче княжичи не раздражали его, и беды он не чуял, а потому безмятежно смотрел вокруг - и на возок, и
на череп, который снова облепили крикливые вороны, и на противоположный берег схваченной тонким льдом
Лыбеди, по которому медленно шел, высматривая что-то, незнакомый человек с длинной палкой в руке.
Беда приспела, наперед не сказалась. А то бы не улыбался Четка, и не вспоминал Варвару, и не смахивал
бы не спеша с себя снег рукавицами. Поторопился бы, упредил бы, не дал хрупкому льду обломиться под
вертким телом Константина...
Возница бежал к реке, опережая Четку: короткий полушубок не мешал ему, а Четка путался в полах
длинной поповской однорядки и падал носом в снег...
Маленький Святослав метался, плача, по берегу, а Юрий лежал на животе, на самой кромке берега, и,
стиснув зубы, тянул через лед ручонку к барахтающемуся в черной воде Константину.
Четка перепрыгнул через него, прокатился по льду, обрушился в мелкое крошево острых ледяных
осколков, не нащупав дна, истошно заголосил: не умел он плавать, батька не научил, а после и совсем было не
до этого. Стал Четка тонуть, хлебая холодную воду, взмахивал руками над головой, бил в стороны, расширяя
полынью.
Возница тоже попался из робких (после уж узнал Четка, что и он не умел плавать), лег рядом с Юрием в
снег, тянет руки, а до Константина дотянуться не может.
Что верно, то верно - погиб бы княжич, ежели бы не случайный мужичок с другого берега (тот самый - с
палкой, которого еще ране заприметил Четка). Кинулся он на тонкий лед, обрушивая его, подобрался к
Константину, обхватил сзади под мышками, выволок на берег. После, передав его вознице, помог выбраться
Четке.
Не столько от холода продрог поп, сколько от страха. Беды теперь не оберешься - за Константина спустит
с него князь три шкуры, а ежели помрет княжич, то и Четка не жилец на этом свете.
Бросил он свою кобылку на дороге, кинулся в возок, укутал Константина в мех, дыханьем своим согревал
княжича, вознице орал, оборачиваясь:
- Гони!
Взяли кони с места, едва не опрокинули возок. Помчались в гору с отчаянным криком и посвистом - люди
в городе шарахались с дороги, крестили лбы: не иначе как большая беда стряслась.
Счастье с несчастьем об руку ходят: утром еще был Четка ясен, как месяц, а вот и часу не прошло, и уж
волокли его с кричащим и упирающимся возницей на конюшню, срывали с узкого зада портки, били плетьми
до крови. Потерял поп сознание, упал в темноту.
- Сдох, собака, - сказал Ратьшич...
А мужичонка, спасший Константина, скоро смекнул, что к чему. Одежда на нем была мокра, в лаптях
хлюпало, и морозец уж сковывал телогрею. "Возьму оставленного коня, - решил он. - Все равно попу он
нынче ни к чему". Вскочил на кобылу и, переправившись через Лыбедь, на том самом месте, где сам же
порушил некрепкий лед, - направился в глубь леса.
- Совсем ты ошалел, Веселица, - сказал ему Мисаил, выходя на поляну. - Сам мокрый, будто леший из
болота, да еще чужого коня привел.
Продуло Веселицу на ветру, пока ехал он через лес, совсем задубела одежда, едва стянул ее с плеч.
Поставил у огня телогрею - стоит, не валится.
- Да где ж тебя нечистая носила? - удивился Мисаил, разглядывая его с сомнением.
- Княжича спасал, - отчаянно сверкнул Веселица белками смешливых глаз. - А кобыла - князев
подарок. Бери, старче, не сумлевайся.
Складные песни пели гусляры про Всеволодову доброту - еще давеча слышал их Четка, как проезжал в
слободу мимо Золотых ворот. Еще монетку им бросил в треух, еще поблагодарил - кланялись гусляры ему
вслед: "Щедрый поп - любит сирых да убогих, дай-то бог ему здоровья да многих лег". Из двух гусляров
один, тот, что на гуслях бренчал, был слеп - белыми бельмами залепило ему оба глаза, а второй был зрячий, с
костлявым лицом - он-то и пожелал Четке счастливой жизни.
Один только день после того и был Четка счастлив, а уж под вечер следующего дня извивался под жгучими
плетьми, завывал по-звериному, зубами кровеня губы.
Еще услышал он сказанное Ратьшичем: "Сдох, собака!", дрогнул, вытянулся и затих на земле, в конском
перепревшем навозе.
Очнулся во тьме, перевернулся на бок, попытался открыть глаза, да не смог; потянулся руками к векам -
наткнулись, пальцы на засохшие струпья. И вспомнил, леденея, Четка, что били его не только по спине, что
какой-то ражий мужик стегал его по плечам и лицу и рот у него был искривлен в злорадной гримасе, а глаза,
налитые лютой злобой, выкатывались из глазниц.
- Ох ты, господи, боже мой, - простонал Четка и встал на карачки. Где он? Почто вокруг тишина? Почто
не идут люди на его стон? Почто никто не сжалится, не поднесет ему воды, не обмоет ссохшихся ран?..
- Ох ты, господи, боже мой, - повторил он, вздыхая. Сел в навоз, подвернув под себя непослушные ноги,
корчась, стал сдирать с век запекшиеся корочки. Кажись, постарался, проклятущий, совсем ослепил его кат1.
Только тут вспомнил Четка, как волокли его с возницей через двор на конюшню, как сдергивали порты, как
садились дюжие отроки на ноги, а руки прикручивали веревками к бревну.
Приподнялся Четка с земли, подтянул непослушными руками порты, завязал их тесемочкой, всхлипывая,
побрел вдоль сруба к выходу. У самых ворот, во тьме, споткнулся о безжизненное тело, ощупал, признал в
мертвеце возницу, задрожал, заскулил протяжно и безответно.
- Ты ли, Четка? - услышал неясный шепот.
Не ответил, побрел, вихляя, будто пьяный, через пустой двор. Варвара ухватила его за локоть - болью
отозвалось во всем теле. Вырвался Четка, побежал, ступая в снег обмякшими ногами. Бормотал на бегу,
задыхаясь: "Господи, помилуй!"
Откуда и сила взялась в таком хлипком теле? Из жирного возницы махом выпустили жизнь, а Четка жив.
Ведь хвастался кат во дворе, что перебил ему становую жилу,- Варвара своими ушами слышала. Шла на
конюшню прибрать его тело, схоронить по христианскому обычаю... На вот тебе. Щенячьей радостью
всполошило ей сердце: жив Четка, жив!..
- Да куды же бежишь ты? Куды? - останавливала она его тихим окриком.
Пробился Варварин голос сквозь саднящую боль. Остановился Четка, задрав голову, слепо повел вокруг
себя руками.
- Здесь я, здесь, - сказала, задыхаясь, Варвара.
- Ты ли это? - голос попа дрожал и ломался.
- Я это, Четка, я. Кому же еще быть! - плача, отвечала Варвара.
- Гляди-ко, покалечили меня каты, света белого не зрю...
- Ночь вокруг, ночь, Четка...
- Тебя не зрю. Голос слышу, а зрить не зрю...
Слезы душили Варвару.
- Пойдем, Четка, - уговаривала она его. - Пойдем отсель. Не приведи бог, кто увидит - обоим нам
несдобровать...
- Куды идти-то? - вырывался Четка.
- Со мной иди. Я тебя умою, травки к ранам приложу. Со мной иди, Четка.
Так потихоньку свела она его к себе в подклет, усадила на лавку, высекла огонь, запалила лучину. А как
запалила лучину да поднесла к лицу попа, так чуть не задохнулась от страха.
Потрудился кат над Четкой - силушку свою выверил: знал, куда бить. Все лицо посек, окаянный, живого
места не оставил. Затекли у попа щеки, вместо глаз - синие пузыри. Ноздря разорвана, из губы, сквозь
коросту, сочится черная кровь.
- Ты не кричи, ты потерпи, миленький, - приговаривала Варвара, обмывая раны теплой водой. - Под
плетьми-то потяжельше было - и то стерпел. Нынче я тебя выхожу.
Слава богу, кажись, целы глаза - под синяком засверкал Четкин зрачок. Вздохнула Варвара облегченно,
села на лавку рядом с попом и, ткнувшись в его плечо, заревела навзрыд.
Невдомек ей было, что совсем рядом - только руку вверх протяни, - за толстыми дубовыми досками, в
княжеской ложнице, также навзрыд плакала Мария, сидя возле метавшегося в жару Константина.
Юрий стоял рядом, ковырял пальцем в носу и смотрел на запрокинутое чужое лицо брата темными
немигающими глазами. Иногда он бросал взгляды на мать, и сердце его сжималось, когда он видел обильно
струившиеся по ее обмякшему лицу слезы, темный плат, свисавший с ее плеч, руки, вцепившиеся в краешек
лилового убрусца (таких рук у матери не было никогда - бледных и истонченных до восковой желтизны).
Константин не плакал и не жаловался, а лежал тихо, уставив лицо к потолку, как и обычно, когда спал, и
розовый румянец на его щеках был обычен - только дыхание иногда стесненно прерывалось, и тогда мать
наклонялась к нему и прислушивалась, как прислушиваются к отдаленно приближающимся шагам.
Чего ждала мать? Чего боялась?..
Время от времени в ложницу заходил отец, как всегда прямой и насупленный, тихо останавливался за их
спиной, тихо дышал и так же тихо удалялся.
Потом пришла мамка, взяла Юрия за руку и увела с собой. Юрий хныкал и упирался, ему не хотелось
уходить, хотелось еще побыть возле матери и брата...
Два дня провел Четка в подклете у Варвары, лежал на узенькой лавке, укрытый разноцветным тряпьем,
отхаркивал из легких грязные сгустки крови, пил настои трав, захлебываясь от удушья, бредил и звал на
помощь. Когда могла, Варвара всегда была рядом, когда не могла, - Четка боролся со своей болезнью сам.
На третий день кашель сделался чище, шрамы на лице подсохли, опухоль спала - Четка стал садиться,
иногда ходил по каморке, поглядывал на божницу, крестился, шептал молитвы.
Заставая его на ногах, Варвара радовалась:
- Увечье - не бесчестье. Погляжу я на тебя, Четка, и думаю: скрипуче, да живуче.
________________________________________________________________________________________________
...Закладка в соц.сетях
