Жанр: История
Большое гнездо
...вшимся мужикам.
- Изба горит!..
- Чья изба?..
Голоса становились все внятнее:
- Подпалили Одноока!
- Беда!..
- Свое спасай, мужики!..
Толпа подхватила Феодору, поволокла с собой по замерзшим лужам, по кочкам и колдобинам. Теперь
увидела она поверх голов растрепанный столб дыма почти у самых Медных ворот. Натруженно грохотало
било...
Сердце Феодоры сжалось в недобром предчувствии, в висках застучало. Обмякли ноги. "Кажись,
Веселицына изба! - подумала она со страхом. - Эко место заклятое!"
...Гудело и било в окна яркими искрами откуда-то изнутри. Осклизаясь на подтаявшем снегу, по крыше
ползали мокрые люди с ведрами, лили воду на дымящиеся доски. Воду вытаскивали из колодца во дворе, несли
от соседних изб.
У ворот Феодора увидела на коне Одноока. Был он одет наспех, без шапки и без рукавиц, кричал, раздирая
большой рот:
- Наддай, мужички!.. Ставлю бочонок меду!.. Два бочонка!.. Наддай, мужички!
Но пламя не сдавалось, оно уже вылизывало стены, подбиралось к причелинам, крыша курилась и
корчилась; окна выстреливали горячими снопами огня.
Не выдержав жара, мужики покатились с крыши на снег. Крестились. Бабы причитали, стадно жались к
плетням...
- Что же вы, мужички?! - взывал Одноок. - Почто отступились?..
- Была охота в полымя лезть, - отвечали ему из толпы.
- Своя жизнь дорога...
- Твоя изба, боярин, ты и лезь...
- Чужое-то к рукам не прилипло...
- Вона как полыхает - любо!
Мелькнули в толпе отчаянные и злые глаза.
- Ты поджег? - схватили какого-то мужика растолкавшие людей отроки. До хруста заломили руки за
спину, бросили на дорогу, били кулаками и топтали. Глаза мужика, исполненные страдания, налились кровью.
Голова безвольно моталась и вздрагивала от ударов.
Стоявшая ближе всех к нему Феодора отшатнулась, попятилась, закрыв лицо руками. Всплыло давнишнее,
почти забытое, - так же били Зорю, мужа ее, на усадьбе у боярина Разумника. Звери, звери лютые!..
- Заступитесь, бабоньки! - завопила Феодора, не узнав своего голоса. Оглохнув от ненависти, ослепнув,
вцепилась в кого-то - руками не отдерешь.
- Вовсе сдурела черница! - лопнул, как пузырь, у самого уха надсадный голос.
Феодора раскрыла глаза, увидела удивленное безусое лицо в крови, отшатнулась. Кто-то схватил ее за
плечи, оттащил в сторону, встряхнул.
- Она это!.. Она! - завопил, приходя в себя, отрок. Наскочил, как петух, закружился вокруг Феодоры на
одной ноге, на второй переломился в голенище сапог.
Из лубяной сумы на спине Феодоры вывалилась на дорогу краюха хлеба, бурачок и две луковки.
Бабы тоже ее признали:
- Куды ж принесло тебя, черница?
- То купчишкина зазноба! - кричал отрок. - Никак, и он здеся!..
- Не страми божьего человека, - осаживали его бабы.- Чо разорался?.. Не зазноба она, а смиренница.
- Веселица здеся, Одноок! - выслуживался отрок перед боярином. - Вот ента черница вчерась подле
него кудахтала. Никто другой - он и поджег избу-то...
Тут все забыли про Феодору, да и она сама замерла с открытым ртом: горевшая изба закачалась, крышу
словно приподняло знобящим ветром - она с грохотом провалилась, на толпу посыпались горячие
головешки... Тихо стало, как на похоронах, кто-то всхлипнул, кто-то завыл в голос. Боярин, сидя на коне,
смотрел остановившимся взором в дотлевающие желтыми и синими искрами угольки.
Слава богу, мимо соседних изб огонь пронесло. А то, что боярские хоромы сгорели, мужиков не очень
опечалило. Иные только жалели:
- Бочонок меду ставил боярин...
- Дык ежели бы потушили...
- А жаль бочонок-то.
- Погуляли б...
- Своя бражка есть, неча кланяться...
- Пошли, мужики!..
Народ стал неторопливо расходиться. Феодора тоже сунулась за ними вслед. Отроки преградили ей дорогу:
- А ты погодь, черница.
Подъехал на коне Одноок. Подергивая дрожащей рукой опущенные поводья, вперил в Феодору колючий
взгляд.
- Твоя игуменья - не Досифея ли? - спросил тихо.
- Она, боярин, - поклонилась Феодора.
Одноок сказал:
- Почто в городе? Почто людей моих страмишь?
- В город игуменья меня послала - рукавички снести клобучнику Лепиле. А людей твоих, боярин, я не
страмила. Сами острамились перед честным народом.
- Это как же? - удивился Одноок.
- Не кормишь ты их, боярин. Вот и кидаются, яко псы голодные...
- Да что слушать ее? - вскипел отрок с поцарапанной щекой. - Она те наговорит... Смиренной
прикидывается, а сама будто кошка. Вели брать ее, боярин, с Веселицей она заодно.
- Ты жгла избу? - наступал на нее Одноок.
- Окстись, боярин, - отступив, сказала Феодора. - Нешто я на пожогщицу похожа?.. Да и почто жечь
мне твою избу? Мы с тобой отродясь не встречались...
- А вот сказывают отроки, что видели тебя с Веселицей.
- Веселицей его зовут али еще как, то мне неведомо. Били вчера твои отроки мужика - я его и пожалела.
Нынче тож не могла утерпеть... Одно слово - псы голодные.
- Ты про псов-то и говорить позабудь! - рассердился Одноок. И, обернувшись к своим людям, сказал:
- Черницу и пальцем не троньте. А отведите ее в монастырь и сдайте игуменье Досифее с рук на руки.
Скажите, Одноок прислал.
Феодоре пригрозил:
- Наложит на тебя игуменья епитимью, чтобы впредь неповадно было мешаться в мирские дела.
- Виданное ли дело - вести черницу под стражей в святую обитель? - подслушав разговор, вступились
за Феодору любопытные бабы.
- Сороки вертлявые, - сказал Одноок. - Ступайте отседова. Не ваша это забота.
Феодору подтолкнули.
- Чо встала? - прикрикнул отрок. Монашка обернулась, охладила его взглядом.
- Храброй...
Неторопливо подобрала выпавший из лубяной сумы хлеб, луковицы и бурачки, пошла гордо, вскинув
голову.
4
С вечера внезапно наступила оттепель - поплыли снега, обнажая покатые ребра оврагов и желтые поляны.
На дорогах шуршала и пенилась коричневая жижа, с крыш обрывалась буйная капель. А утром проснулась
Досифея, сунулась к оконцу - обмерла: за ночь такие нанесло снега, что коням по брюхо...
У всхода, ведущего в покои игуменьи, костлявая, огромного роста баба в сдвинутом на затылок вязаном
колпаке разгребала сугробы деревянной лопатой. Было свежо и ясно.
Двор лежал нетронут и чист, как выбеленный на солнце холст. Только к собору тянулись темные пятна
шажков - словно вороны на белом снегу...
Досифея крепко зажмурилась, набрала в грудь пьянящего воздуха.
Сунув под мышку черенок лопаты, баба поклонилась игуменье. Досифея перекрестила ее и осторожно
спустилась на очищенную дорожку.
В закиданном до середины снегом оконце под всходом показалось чье-то лицо.
Игуменья поджала губы и, гремя ключами, отворила ведущую в подклет тесную дверь. В ноздри ударило
прокисшим запахом перепревшей соломы и старого дерева. Нога поскользнулась на мокрых ступенях, Досифея
прикрыла ладошкой нос, чтобы не осквернять дыхания, и сошла вниз. Глаза медленно обвыкали во мраке.
Елейным голосом Досифея спросила:
- Скорбишь, Феодора?
- Скорблю, матушка, - отвечала монахиня, потупив глаза.
- Не таишь ли зла, не богохульствуешь ли?
- Зла я, матушка, не таю. Грехи свои отмаливаю по наложенной тобою строгой епитимье.
- Вечор, как привели тебя отроки, поносила ты Одноока, винила его в жестокосердии...
- Не в себе была, матушка, - повинилась Феодора.- Шибко осерчала я на отроков и на боярина, ныне -
винюсь...
Игуменья кивнула и, постучав посохом, села в угол на лавку. Монахиня стояла перед ней, изображая
смирение.
- Вступая в обитель нашу, давала ты перед богом клятву свято блюсти устав, - строго выговаривала
Досифея.
- Давала, матушка, - вторила ей Феодора.
- Почто же скорбишь? Аль не приглянулось тебе в обители?
- Сестер я почитаю. Тебе ж молитвы возношу за великие твои благодеяния, - отвечала монахиня.
Игуменья прикрыла глаза веками, цепко сжала поставленный между колен посох.
- А не хитришь? - спросила вкрадчивым голосом. - Не грешишь ли вновь, принимая на себя лик
ангельский?
- Не грешу, матушка. Все так и есть истинно. Согрешила я, потому и несу наказание со смирением и без
ропота. А нынче не грешу...
- Княгиню, защитницу нашу, давеча обидела.
- Вина лежит на мне великая.
- Кайся!
- Каюсь, матушка.
Игуменья встала, перекрестила склонившуюся перед нею Феодору. Вздохнула, стуча посохом, вышла из
подклета, затворила ключом дверь.
Раскаяние Феодоры понравилось ей. Поднимаясь по всходу к себе в келью, Досифея подумала, не настала
ли пора приблизить к себе молодую смиренницу. Сестра Пелагея, коей доверяла доселе она свои тайны, стала
болтлива и заносчива. Другие монахини были алчны и сребролюбивы. Иные даже прелюбодействовали.
Феодора пришла в монастырь от великой скорби. Смиряя плоть, ищет она себе не радости, а спасения...
Не проста была Досифея, лукава - видела сквозь землю на три аршина, а Феодориной души разгадать не
смогла.
Когда еще была Феодора Малкой, когда еще не постригли ее в иноческий сан, ушла она из деревни,
ослепшая от внезапно свалившейся беды.
Долго плакала она перед тем и скорбела на могилке мужа своего, бывшего лихого Юрьева дружинника
Зори, стоя у хором боярина Разумника, прижимала стиснутые в кулаки руки к груди, слушала пьяные крики.
Тогда не было в ней места для тихой скорби, как не было в ней тихой скорби и сейчас. Ночью, лежа на постели
в своей избе, затыкала подушкой разинутый для крика рот.
Забыть ли такое, смириться ли?.. Под утро пришел к ней хмельной меченоша Кузьмы Ратьшича,
ослабевшую, валил на пол, насильничал мстительно и зло. Хотела она от горя и стыда повеситься, да сил в себе
не нашла: молодость смертную тоску поборола...
Ввечеру отправилась во Владимир, не зная, к кому и зачем. У Боголюбова повстречала ласковую
старушонку.
С той встречи и началась ее новая жизнь. Нашептала ей старушонка в уши о тихом монастырском житье, о
благости и смирении. На израненное сердце пали вкрадчивые слова...
Когда постригали ее, истинно верила она во спасение. Но, поселившись в монастыре, совсем иное увидела.
Жили монахини завистливо и грязно. Усердно молясь, доносили друг на друга игуменье. Чтя бога, в миру
богохульствовали. Обкрадывали сестер своих и глумились над слабыми. А в приписанных к монастырю
деревнях творилось то же, что и в вотчине у Разумника - изнурялись холопы от непосильных работ,
проклинали Досифею. Была игуменья злее злого тиуна. Жадна и сребролюбива.
Привела раз Феодору Пелагея к игуменье в келью, велела молчать. Откинула крышку ларя - и зарябило в
глазах: полон ларь был золота и дорогих каменьев.
- Да как же это? - прошептала Феодора внезапно высохшими губами.
Пелагея смеялась над ней:
- Доверчива ты. Воистину святая. Да святость твоя - от беса, а не от бога. Жалеешь ты убогих,
заступаешься за сирых. Сестер вразумляешь... Почто?
- Не за ради сладкой жизни пришла я в обитель, - сказала Феодора. - А нынче что зрю?
- Гляди, игуменье не промолвись, - предостерегла Пелагея, и глаза ее сделались неприступны и злы.
- Порушаешь ты во мне некрепкую веру, - прошептала Феодора.
- Слепа ты была...
- А прозреть - лучше?
- Ишь заголосила, - усмехнулась Пелагея. - Лучше - забота не моя. Но игуменью ты не тревожь...
- Чем прогневила я тебя?
- Покуда ничем. Однако чую: приглядывается к тебе Досифея. Мне на замену готовит.
- Страшно говоришь ты, Пелагея.
- Страшнее мыслю.
Жутко сделалось Феодоре. Сиротливо и холодно. Пелагея, дыша часто, говорила на ухо:
- Ты меня держись. Я тебе и кус какой, и печать1, ежели что: вратарь - баба бедовая, да меня слушается.
Много соблазнов насулила ей Пелагея. А напоследок еще раз строго-настрого предупредила:
- Досифее не обмолвись. Гляди!
Предсказание ее скоро сбылось: перевела игуменья Феодору в особый чин. Теперь она так же, как и все,
творила общую молитву и молитву келейную, читала с усердием божественные писания, но к заутрене ее
будили позже других. Она вязала вместе с прочими такими же рукодельницами носки и рукавицы и относила
их в город к Лепиле, а баба-вратарь пропускала ее в монастырь и из монастыря в любое время...
Сидя в подклете на воде и хлебе, о многом передумала Феодора. Хоть и винилась она перед Досифеей, а
вины за собой не знала. И молитвы ее были пресны, и все чаще, обращаясь лицом к иконе, вспоминала она
Веселицу.
Наяву, что во сне, на обоих беда напала. Не знала Феодора, что в тот самый день и час шел Веселица на
лыжах к монастырю, объятый тревогой.
Бежали лыжи по рыхлому снегу, проваливались в сугробы, с отяжелевших сосновых лап падал на плечи его
серебристый дождь. Но ничего не замечал вокруг себя Веселица, солнышку на синем небе не радовался, думал:
"Хоть в монастыре, хоть на дне морском - сыщу Феодору, скажу, не таясь, что растревожила она меня, а
почто - и сам не ведаю. Только бы взглянуть ей в лицо, только бы увидеться..."
Стены монастырские высоки, врата сбиты из крепких досок, за вратами - тишина. Растерялся Веселица.
- Кар-р! - вытянув шею, крикнул сидящий на вратах ворон. "Хорошо ему, - позавидовал Веселица. -
Летит, куда хочет".
- Кар-р! - насмешливо подтвердил ворон и, свалив голову на сторону, посмотрел на Веселицу красным
печальным глазом.
Веселица запустил в него снежком, угодил в икону божьей матери над вратами - ворон вздрогнул,
взмахнул крыльями И полетел к лесной опушке.
Шла от опушки на пригорок неспешной походкой улыбчивая монашка. Остановилась возле Веселицы,
оглядела с головы до ног.
- Что-то не встречала я тебя в наших краях, добрый молодец, - сказала она, продолжая улыбаться. - Да
так смекаю некрепким своим умишком: привела тебя к нам не радость, а печаль. Почто стоишь у ворот, снег
бросаешь в икону божьей матери?
- За икону - прости: в ворона метил. А привела меня сюда и впрямь не радость, - ответил
обнадеженный ласковым обращением монашки Веселица.
- Так что же - сказывай.
- Да что сказывать-то? Сказ мой короток: живет в вашем монастыре сестра Феодора. Слыхала ли?..
- Как не слыхать, - живо откликнулась монашка. - Да нынче посадила ее игуменья на покаяние -
грехи великие отмаливать. Согрешила она, ох как согрешила...
- Да что сотворила-то Феодора? Что сотворила-то? - забеспокоился Веселица. Сердце любящее -
вещун: не зря спешил он к монастырю.
- Эвона как побледнел! - подивилась монашка.- Лица на тебе нет. Да не волнуйся шибко-то. Отмолит
Феодора грехи - свидитесь...
- Нынче свидеться хочу, - схватил Веселица монашку за рукав.
- Ишь, чего захотел, - высвободилась она. - Прыткой ты, как я погляжу. Вот кликну людей - они те
надают затрещин...
________________________________________________________________________________________________
1 Печать - пропуск для выхода из монастыря в город.
- Люба мне Феодора, оттого и сам не свой, - признался Веселица. - А ты на меня не серчай. Почто звать
людей? Сам уйду...
И стал надевать лыжи.
- Погодь, не егозись, - вдруг смягчилась монашка.- Как звать-то тебя?
- Веселицей...
- Вот и ладно. Ступай-ко домой, Веселица. А про то, что был ты здесь, я сестре Феодоре шепну...
Княгиня Мария пришла к Досаде на роды. Появился на свет мальчуган-крепыш, огласил ложницу
пронзительным криком, - стоя за дверью, Кузьма Ратьшич слушал малыша с успокоением. Наконец-то!...
Долго ждал он этого часа.
Потом его впустили к роженице, он сам держал на руках маленькое, почти невесомое тельце ребенка, с
тревогой заглядывал в личико, угадывал свои черты.
- Не урони, - слабо говорила Досада, следя за Кузьмой испуганным и счастливым взглядом. - Не
тискай шибко-то, мал он еще...
Кузьма смеялся, баюкал ребенка, раскачивая его на руках, нежно посматривал на жену.
- Ничо, пущай привыкает, не девица, чай...
Вскоре на двор к Кузьме пожаловали гости. Услышав шум, ржанье и похрапывание многих коней, хозяин
выскочил на крылечко, почти лицом к лицу столкнулся со Всеволодом. Князь обнял Кузьму, расцеловал его,
впереди всех вошел в избу.
В сени набились дружинники, говорили наперебой и громко, шутя ударяли Ратьшича кулаками в бока и по
плечам, возбужденно смеялись.
Кормилица вынесла им на показ новорожденного, маленький сверток бережно переходил из рук в руки.
- Весь в батьку, - говорили дружинники, чтобы угодить Кузьме.
- Веселой, ишь как глазками-то стрижет...
- Добрый сын всему свету на зависть.
- Вырастет - славный будет вой...
Кузьма светился от похвал.
В горнице тем часом нагнанные со всего двора слуги проворно накрывали на столы, стараясь не
потревожить дружинников, пробегали мимо, гремели чашками, обдавали прилипшими к одежде запахами
жареной рыбы, мяса и чеснока...
Застолье затянулось. Не жалея, в великом множестве палили свечи. В избе стало угарно и жарко - Кузьма
велел отволочить оконца. Крики и песни дружинников полошили улицу, с улицы наносило в избу морозный
воздух, над головами пирующих клубился пар...
Досада слушала шум и пьяные крики, покоилась на просторном ложе обессиленная, глядела в темноту, то
радуясь, то грустя.
Жила она эти годы словно замороженная, но вот скатилась по ее щеке первая слезинка, теплой капелькой
пощекотала губы, и впервые пробилось сквозь лед благодарное чувство к Ратьшичу.
Терпелив был Кузьма, любил ее крепко - жил с холодной женой, но словом злым ни разу не попрекнул. А
мог бы!..
Бывало, замечала она, как удалялся он из ложницы белый от гнева. Сжимал до хруста зубы, тушил в себе
внезапный гнев, уезжал надолго. Возвращаясь, снова ласкал ее, заглядывал с надеждой в глаза, но себя в них не
видел.
Всё замечала она, но холодности своей не могла пересилить. Мечтала о немыслимом, ждала, у окошка
сидя, чуда: мерещилось ей, будто доносит ветер издалека частый перестук копыт. Вот сейчас распахнутся
ворота, и, пригнувшись под вереей, въедет во двор долгожданный всадник. Спрыгнет с коня, бросит поводья
отроку, взбежит на крыльцо. Скажет: "Здравствуй, Досада!", переступит через порог, прижмет ее к сердцу, и
замрет она в его крепких руках...
- Принесли Всеволоду печальную весть из Царьграда, - сказала как-то Мария, глядя на нее из-под
опущенных ресниц. - Будто помер Юрий Андреевич на чужбине...
Вспыхнула Досада - не захотела поверить княгине, дерзко заговорила шепотом:
- Не верю... Не верю... Злой наговор это. Жив Юрий. Жив!..
- Может, жив, а может, и вправду помер. Послал Всеволод гонца в Киев к митрополиту. Скоро вернется.
Две недели прошло, не возвращался гонец. И Мария будто забыла о разговоре.
Успокоилась Досада, но как-то вечерком кликнула ее к себе княгиня. Вошла Досада в терем - и сердце
забилось подстреленной птицей: Мария сидела на лавке, а перед нею стоял молодой дружинник князя.
Тут вспомнила Досада, что видела на княжом дворе коня, что кто-то даже вроде бы обронил на всходе, что
прибыл гонец из Киева. Но мало ли прибывает ко Всеволоду гонцов из разных концов земли!.. Тогда она и не
дрогнула, проходя через сени, а тут подкосились ноги.
- Не верила ты мне, Досада, так выслушай гонца, - сказала Мария чужим голосом.
- Все истинно, боярыня, - кланяясь, молвил гонец.- Помер Юрий, схоронили князя на царьградском
кладбище. Мир праху его...
- Мир праху, его, - перекрестилась Мария.
Досада ойкнула и повалилась на пол. Гонец кинулся поднимать ее, княгиня кликнула бабок.
Много шума наделала Досада в тереме, еще больше всполошила Кузьму. Прискакал он с далекого погоста1,
где собирал для Всеволода дань, всю ночь просидел он у ее ложа.
Словно с другого света воротилась Досада в привычный с детства мир. Но хоть и был привычен
окружавший ее мир, а многое в нем внезапно переменилось. Не стало у сердца холодного ледяного комка,
отошла мучившая ее годами боль, мысли высвободились из бредового плена...
Неуж это с нею все было?! Неужто не видела она ране ни этого солнышка, ни этих снегов, ни звезд, ни
месяца? Неужто не слышала доброго голоса кормилицы, ласкового шепота Кузьмы? Неужто не выходила на
крыльцо, не любовалась плывущими в синеве корабликами белых облаков?..
И если грусть еще порою и застилала ее взор, то быстро проходила. Под сердцем шевелился живой комок,
настойчиво и грубо напоминал о себе. Был он родной плотью, кусочком ее существа. Прошлое уходило, таяло,
забывалось.
Новое рождалось в трепете и муках.
И когда она услышала детский крик, когда увидела склонившихся над нею озабоченных мамок и
держащую в руках крохотное существо Марию, - откинулась на подушках и мирно ушла в тихий и светлый
сон...
Славно погулял Всеволод с дружинниками у Кузьмы. Пили меды и брагу, песни пели и плясали, утром
слушали гусляров. Гуслярам тоже наливали медов, охмелевший Кузьма щедро оделял их подарками.
Кланялись Кузьме и князю одуревшие от неслыханной щедрости гусляры, обещали песню сложить про
боярина.
- Вы про боярыню песню сложите, про дите мое, - упрашивал их Кузьма.
- Не сумлевайся, сложим и про боярыню, - пообещали гусляры. - И про дитё твое сложим. Дай-то бог
вам, добрые люди, счастья и многая лета...
И снова наливали в чары гуслярам медов, и снова пели охрипшие гусляры, сменяя друг друга.
Сдержали слово свое гусляры - тем же утром, еще хмельные, сказывали на торгу о Кузьме Ратьшиче:
Ох ты гой еси, Кузьма, добрый молодец,
Ручки белые, ножки резвые...
Ты глядишь вокруг ясным соколом,
В поднебесье бьешь черна ворона...
Будь здоров, Кузьма, со Досадушкой,
Со Досадушкой, с соколеночком,
Со своим сыночком-робеночком...
- Ай вовсе обробли, гусляры? - смеялись над ними мужики на торгу. - Ране-то вы иные песни
сказывали...
- За иные-то песни, - говорили гусляры, - медов сладких не поднесут. Спины у нас не деревянные,
битые-перебитые...
- Так ступайте отсель, - грозились мужики. - Не хотим про Кузьму слушать. Душегуб он и зверь. Не
сокол, а худая галка.
Людская молва впереди человека бежит: кому трубит славу, а кому и позор.
Но не слышал слов тех Кузьма - радостью своей упивался. И, провожая Всеволода с дружиною, говорил
князю:
- Милостью своей одарил ты меня, княже. Вовек доброты твоей не забыть.
- Полно тебе, Кузьма, - отвечал разомлевший Всеволод. - Еще и на других родинах попируем. Ты
Досаду-то береги.
- Как не беречь ее, княже!..
Ехал князь через торговище, правил коня в толпе, слышал, как переговариваются за спиной дружинники:
- Не чает в Ратьшиче души наш князь. А меды-то у Кузьмы прокисли...
"Нет пропасти супротив завистливых глаз, - печально размышлял Всеволод. - Не вылакает собака реки,
так всю ночь стоит над рекой и лает... Верны ли мне люди сии?.. Ежели другой поманит послаще куском - не
переметнутся ли?.."
В Кузьму он верил. Не выдаст его Кузьма, на чужие дары не прельстится...
Давно не хаживал Никитка на княж двор. С той самой поры, как поставил он Дмитриевский собор, как
осмотрели храм князь с епископом Иоанном, не звал его к себе Всеволод, сам к нему, как прежде, не
наведывался.
________________________________________________________________________________________________
1 Погост - здесь: несколько деревень под одним управлением.
Стали появляться в его хоромах другие мастера. Разные слухи доходили до Никитки. Будто видели на
княжом дворе двух зиждителей из Галича, один приезжал из Царьграда, а одного привезли с собой доверчивые
купцы из славного города Магдебурга.
Того, что из Магдебурга прибыл, повелел князь во гневе гнать от себя на все четыре стороны, даже коня не
дал на дорогу. Вроде бы между делом, вроде бы просто так стал плюгавый немец склонять Всеволода в
папскую веру, хаял византийский обычай, поносил божьи церкви. Златые горы ему сулил, называл почтительно
"цесарем"...
Царьградский мастер оказался стариком с заносчивым нравом. Звал его Всеволод к себе на пир, угощал
хлебосольно, ни вин, ни медов не жалел - наутро застали дружинники хлипкого старика в страшных корчах:
схватило ему живот. Едва выходили ромея1, едва увезли из Владимира. До сих пор сомневался князь, довезли
ли его до Царьграда, не кончился ли по дороге. Беда!..
А двое из Галича оказались и не мастерами вовсе. Ели-пили себе в удовольствие, а потом потихонечку и
сбежали. Говорят, далеко им уйти не пришлось - схватили добрых молодцев возле Рязани и отправили в
Галич под крепкой стражей: пущай-де свой князь разбирается, у Всеволода и без них довольно забот...
Робел Никитка, ступая на княж двор. Думал, не допустит его до себя Всеволод. А тут еще Авраам -
стыдно будет перед новгородским мастером.
Но князь допустил к себе и Никитку, и Авраама, ласков был и обходителен, угощал дивными плодами и
сладостями из южных стран, до коих сам был великий охотник, слушал не перебивая и со вниманием.
В хоромах было жарко, князь сидел в рубахе, подпоясанной шелковым шнурком, в коротко подстриженной
русой бороде блестели седые нити, волосы на голове гладко расчесаны на прямой пробор.
Глаза, устремленные на Никитку, были по-былому добродушны, но плавала в них едва заметная холодинка,
которой раньше камнесечец не замечал.
- Слушаю я тебя, Авраам, и радуюсь, - говорил Всеволод. - Любовью к отчине исполнены твои слова.
И так думаю: сидите вы оба передо мною - один из Владимира, другой пришел из Новгорода, а нет меж вами
вражды.
- Просты и мудры слова твои, княже, - сказал Авраам, кланяясь. - Ехал я из далеких краев, страхов
натерпелся на дорогах - самому захотелось взглянуть на дела рук моего собрата... Не отпустишь ли и ты со
мною Никитку в Новгород?
- Отпусти, княже, - робко вступил в разговор Никитка.
Всеволод смотрел на него с усмешкой.
- И не проси, - сказал, покачивая головой. - Но не потому не отпускаю я тебя, Никитка, что зло затаил.
Есть у меня иная задумка. И знаю, будет она тебе по душе.
- Не томи, княже, - подавшись вперед, взволнованно проговорил Никитка. - Неужто счастье снова
оборотилось ко мне ясным своим ликом?
- Шибко-то не радуйся. Прогневил ты Иоанна, - сказал, нарочито хмурясь, Всеволод. - Про то
ведаешь...
- Да тебя прогневил ли?
Князь промолчал, тонкими пальцами постучал до изогнутым подлокотникам кресла. Лицо его оставалось
невозмутимым.
- Вот тебе мой н
...Закладка в соц.сетях
