Жанр: История
Большое гнездо
...уединении.
Но скоро пошла о нем людская молва. Раз как-то набрела на него древняя старушка, прослезилась от
умиления, выслушав отшельника, рассказала соседкам; потом мать принесла свое больное дитя - выходил его
________________________________________________________________________________________________
1 Урема - поемный лес.
2 Власяница - грубая одежда из волоса, надеваемая на голое тело.
Мисаил; потом остановились неподалеку на привале купцы - народ любознательный; после наехала боярская
охота, а там уж все его стали узнавать; встретят на тропе - кланяются, появится Мисаил в деревне -
показывают пальцами. Искушали его боярские сынки медами и брагой, зазывным смехом прельщали молодые
боярышни.
Всё стерпел Мисаил, устоял перед грехом. И ежели серчал поначалу, то скоро понял: послал ему господь
испытание, дабы укрепить его в вере и добровольно принятом смирении.
И святость увенчала его чело, и дух возвысился над мирскою юдолью. Счастлив был Мисаил.
Но нынче, глядя на страждущего, разметавшегося в жару Веселицу, неотступно думал он: "Уж не господь
ли послал ему и этого юношу?.. А что, как суждено ему и Веселицу обратить в святую веру?.. Что, как смирит
он и эту плоть - зачтется ли сие на страшном суде?.."
Дни шли за днями. Веселица поправлялся.
Радовался старик: молодая кровь все переборет.
А солнце уже стояло на исходе лета.
В зарев1, в самую жаркую пору жатвы, объезжала Досифея монастырские земли.
Радовали глаз игуменьи хорошо поднявшиеся в тот год хлеба. Выходила она из возка, опираясь на длинный
посох, срывала колоски, растирала в ладонях, пробовала твердые зернышки на вкус.
Под синей безоблачной вышиной вызванивали в полях перепела, мужики и бабы, с трудом разгибая
затекшие спины, глядели на проезжавший по пыльной дороге возок.
В деревнях игуменью встречали старосты, звали за накрытые под деревьями столы.
Разглядывая щедро выставленные пития и яства, Досифея ворчала:
- Этак-то все богатство пустите по ветру. Почто излишествуете, окаянные?
Сама она ела мало. Послушницы, сопровождавшие ее, переговаривались:
- Жадна стала матушка. Ровно мышь-полевка, все тащит в свои закрома.
Старосты удивленно разводили руками:
- Знать, у игуменьи от скупости зубы смерзлись...
Сами же елейно улыбались Досифее, покрикивая, велели слугам убирать со столов.
Дошли слухи о приезде игуменьи до других деревень. Там уж столов не накрывали, медов и яств не
подавали.
И снова была недовольна Досифея:
- Сладкого не досыта. Почто встречаете меня, яко последнюю черницу, старосты? Аль не хозяйка я вам?
И несли расторопные слуги на столы лебедей и брагу. После корила игуменья послушниц:
- Мирские-то обычаи черницам не пристали. Жрете, ровно пузо дырявое. И куды в вас столько лезет?..
Вот возвернемся - наложу епитимью.
Богат был монастырь. Жаловала его княгиня Мария многими землями и угодьями, ласкала и одаривала
Досифею. Ломились в монастыре от припасов кладовые, а черницы ходили в рясках латаных-перелатанных,
досыта не ели, не пили, спали на досках, зимою коченели от холода.
В одной из самых дальних деревенек на Колокше встретился Досифее обоз боярина Одноока -
возвращался боярин с зерном, собранным у холопов, сам восседал на последнем возу.
- Экой удачливый ты, боярин, - с завистью сказала ему игуменья. - Мужички у тебя трудолюбивые, как
пчелы. Вона уж обоз наладил, а я еще не свезла в закрома ни кади2...
- Твое дело божеское, матушка, - хитро прищурясь, отвечал Одноок. - А я мужичкам баловаться не
позволяю. Всё выбил до зернышка - нынче с исада на Клязьме отправляю хлебушек в Великий Новгород...
- Надоумил бы меня, неразумную, каково получать с уборка половник, а с половника оков3?
- Батожком, матушка, батожком.
- Лукавишь, боярин, - улыбнулась игуменья. - С виду ты смирен и ласков, яко агнец. Неужто не жаль
тебе твоих холопов?
- Холопа жалеть - самому идти в закупы4. Не нами сие заведено - всё от бога.
- Набожен ты, боярин, - сказала Досифея. - Истинному христианину дорога прямая - в рай.
- Да и о твоем благочестии, матушка, я зело наслышан.
- Мы к богу ближе....
Так беседовали они ласково и с почтением на обочине, а солнышко подымалось всё выше и выше, а когда
стало припекать, Одноок велел слугам разбить на берегу реки полстницу5 и пригласил к себе игуменью
полдничать.
Тотчас же поднялась вокруг них суета, у воды запылали охватистые костры.
Под покровом просторной полстницы было прохладно; игуменья с Однооком сидели на коврах, пили квас.
С берега доносилось повизгиванье послушниц: мужики озоровали, и Досифея недовольно хмурила брови.
________________________________________________________________________________________________
1 Зарев - август.
2 Кадь - здесь: мера сыпучих тел.
3 Уборок, половник, оков - меры сыпучих тел.
4 Закуп - на время закабаленный человек (купа - ссуда, долг, который закуп погашал работой на
феодала).
5 Полстница - шатер.
Пока не поспел обед, слово за, слово, завязался у Одноока с игуменьей доверительный разговор.
Жаловался боярин на сына своего Звездана:
- Вовсе отрок отбился от рук. Дерзит, отцовых наставлений не слушает, о князе и боярах говорит
непотребно, ровно сам не боярский сын, а родился у холопа или рядовича под дырявой крышей... Всё есть у
добра молодца: и пуховая постель, и нарядная одёжа, и обличьем не урод: боярыня-то, помилуй мя господи,
какая красавица была!..
- Как же, как же, помню Радмилу, - кивала Досифея, попивая квасок. - И станом стройна, и с лица бела.
А скажи-ко, померла в одночасье - почто такое, боярин? - вдруг спросила игуменья. - Поветрие разве
какое?..
- Уж и забыла, матушка, - сказал, внезапно побледнев, Одноок. - В тот год многих призвал господь.
Люди-то, не то что в своих домах, прямо на улицах падали...
- Припоминаю, припоминаю, - кивнула игуменья.- Да как же ты не уберег ее, красавицу нашу, боярин?
- Все во власти божьей, матушка. Ей бы, Радмилушке-то моей, сидеть-посиживать в тереме, а она
привечала больных да сирых. Вот и захворала - три дня маялась, ни есть, ни пить не могла, всё только
молитвы шептала... Уж больно убивалась по Звездану, родименькая.
Боярин сморщился, пальцем смахнул со щеки слезу - ишь как растрогался. А Досифея слышала совсем
другое. От людской молвы не спрячешься, сокровенного не утаишь. Разносили люди, будто сам боярин уморил
Радмилу. Пришлась она ему не ко двору: отзывчивая была и добрая - стекались к ней со всего города калики и
нищие. Кормила она их и поила, одевала и обувала - оттого и прослыла святой, оттого и невзлюбил ее
Одноок. У него ведь каждая ногата на счету. Скареден был боярин, ни себя, ни близких не жалел - лишь бы
набить добром свои бретьяницы да скотницы. Бил он Радмилу нещадно, в подклет сажал на хлеб и воду...
- Трудно отлетала Радмилушкина душа, - всхлипывая, ворковал Одноок. - Хоть и прошло с того дня не
мало времени, а сердце и поныне кровью запекается. Жжет в груди-то, ох как жжет, матушка.
- Успокойся, боярин, - сказала игуменья. - Душа ее нынче на небесах. А то, что убиваешься, то, что
жалеешь, мне ведомо: доброй ты человек, о том все говорят.
Ох, согрешила Досифея, неправду вымолвила! Слово медоточивое вылетело, а в мыслях было иное...
Но Однооку понравилась ее лесть. Он и ухом не повел, не покорежился - слезы высохли на его щеках, как
ни в чем не бывало принялся поругивать Звездана:
- Экое учудил: убег с конюшим1 со двора, а куда - не ведаю...
- Что ты такое говоришь, боярин? Куды убег Звездан? Да слыханное ли это дело!
- Куды убег, у него спроси, матушка. А только осрамил он меня на весь город. И к протопопу ходил я, и
ко князю... Князь зело разгневался. Но сыскать обещал. А сыщу, сказал, отроку твоему несдобровать. Худо,
совсем худо...
- Да что же ты ему такое сделал, Одноок, - пристально посмотрела на него игуменья, - что ушел твой
сын из дому без отчего благословения?
- А мне отколь знать, - нахмурился боярин.
- Может, в каком монастыре объявится? - предположила Досифея.
- Может, и объявится. Князь уж послал людишек пошарить по обителям.
Говоря так, Одноок вздыхал и охал. Игуменья тоже вздыхала и охала, но про себя думала: "Не от сладкой
жизни сбежал боярский сын. Знать, довел его Одноок, эко прижимистый какой. Звал гостьей быть, а угощенья
пожалел".
Она оглядела накрытый слугами стол, поморщилась: мясо постное, всего на кус, в жбанах кроп2 пожиже
монастырского. Даже хлеба пожалел боярин.
Хотела уж она кликнуть своих послушниц да велеть им нести дорожные припасы, но вовремя
спохватилась, а после похвалила себя за рассудительность: свой-то хлебушко еще сгодится - дорога дальняя, а
боярское брюхо черевисто3.
Так и сидели они друг против друга, попивали разбавленное теплой водою вино.
Не дождался Одноок угощенья, а думал: расщедрится игуменья. Досифея посмеивалась: "Оттого и богат
боярин, что из блохи сапоги скроит. Да меня не проведешь".
Разъехались они после полудня. Свернули слуги полстницу, поклонился Одноок игуменье:
- Прощай, матушка. Дай бог тебе здоровья.
- И ты прощай, боярин. Спасибо за угощенье. Рванули кони, взяли с места возок, покатили его к перевозу.
Под скрип колес Досифея задремала.
5
Утомительная дорога в возке, верхами и на лодиях была позади. Только что прибывший из Ростова епископ
Иоанн, бывший Всеволодов духовник, заступивший на место почившего в бозе дряхлого Луки, еще переодевал
________________________________________________________________________________________________
1 Конюший - должность при княжеском (боярском) дворе.
2 Кроп - разбавленное водой вино.
3 Черевистый - толстый.
дорожное пропыленное платье, как в дверь постучали, и, отстраняя от прохода служку, в горницу вступил
Кузьма Ратьшич.
- Входи, Кузьма, входи, - запоздало пригласил его Иоанн, оправляя полы просторной рясы и
добродушно улыбаясь.
- С прибытием тебя, отче, - поклонился епископу Кузьма и тоже улыбнулся. - Шел мимо, гляжу -
возок на дворе. Давненько ждали тебя, давненько. Должно, не ко времени я - притомился ты, да вот не
утерпел. Дай, думаю, взгляну на Иоанна. Сколь уж времени не виделись...
Епископ по-простому обнял дружинника и усадил на лавку. Глядя ему в глаза, медленно покачал головой:
- А ты все не стареешь, Кузьма. Будто время обходит тебя стороной...
- Льстишь, отче.
- Радуюсь. Старость не красные дни. Нынче ехал, думал: в былые-то годы всю дорогу от Ростова с одним
привалом бы отмахал.
- Ишь, чего захотел, - засмеялся Ратьшич. - По сану тебе не пристало шибко-то гнать. Небось не отрок
- духовный пастырь. Суета - дело мирское.
Говорили они так весело, потому что знакомы были давно, и годы у них были равные, и думы были
одинаковые - оба служили князю Всеволоду, и Всеволодовы мысли были их мысли, и воля князя была их
воля. И иной жизни они не желали.
Еще совсем недавно Кузьма ездил в Киев к митрополиту добывать Иоанну епископию. Трудное это было
дело, много положил Ратьшич на него трудов и терпенья, ибо знал: от того, кто сядет в Ростове, будет зависеть
многое. Сколь уж лет с благословения ростовских епископов плодилась за спиной владимирского князя
боярская вражда, сколь уж раз перекидывался Великий Ростов то к Ростиславичам, то к новгородцам.
Упрям был митрополит, но и осторожен: прямо против Иоанна не высказывался, а время тянул, сносился с
Рюриком. Но Рюрик был плохою ему подмогой, а до патриарха в Царьград за неделю не доскачешь.
Богатые дары привез Ратьшич от своего князя на двадцати возах - не только грозил, но и задабривал
митрополита Всеволод. И еще знал митрополит, что и в Царьграде есть у владимирского князя заступа, что
течет в его жилах и византийская благородная кровь, а терять свое добытое с трудом место в Киеве ему не
хотелось. Да и не до Руси было в те дни патриарху: стояло у самых царьградских ворот огромное войско
сумасбродных крестоносцев...
Уступил митрополит Всеволоду, утвердил Иоанна в Ростове - так и кончилась там боярская вольница.
С тех пор жил Иоанн и в Ростове и во Владимире. В Ростове больше, потому что нужен еще был там
Всеволоду строгий присмотр. Нынче явился епископ к князю после более чем полуторагодовой отлучки.
В замыслы Всеволода он был посвящен и уже догадывался, с чем связана предстоящая встреча.
- Всей смуте новгородской начало - владыко Мартирий, - сказывал Иоанн засидевшемуся у него
Ратьшичу. - Посадник ихний Мирошка Нездинич нам не в опаску, хотя и за ним глаз да глаз нужен. А
Мартирий напорист и хитер. Бояре, что мечтают, как и прежде, сажать в Новгороде князей по своей воле,
глядят на него с надеждой. Оттого и Ефросима отвергли, что был Ефросим разумен и понимал: не время нынче
Новгороду ссору заводить со Всеволодом. Купцы, те уж возопили: не стало на земле порядка. И не вижу я
иного исхода, как посадить князю нашему сына своего на новгородский стол, а с ним послать дружину...
- Не примут дружину в Новгороде, - выразил сомнение Ратьшич.
- Податься им некуда - примут. Ране-то, ежели что, обращались они к киевским князьям, теперь же
Рюрику не до них: Роман, волынский князь, на него в великой обиде. Самое время обуздать строптивых.
- Ты князю-то про то и скажи.
- Почто же во Владимир-то я прибыл? - улыбнулся Иоанн. - И еще хочу сказать Всеволоду, чтобы
поспешал. Донесли до меня верные людишки, что не без помощи Мартирия обхаживают Мирошку бояре, коим,
не по душе пришелся поставленный к ним Всеволодом Ярослав Владимирович, - хотят крикнуть на вече
Мстислава Давыдовича. Ярослав-то тих и послушен, а Мстислава я знаю - от него иного и не жди, кроме как
новой смуты - он ведь единого с Рюриком корня... Мирошке-то Нездиничу нашего бы человечка под бок. Ему
ведь и тех, что за Мстислава, обидеть не хочется (как-никак, а с их помощью сделался посадником), и противу
Всеволодовой воли идти опасается. А Ярослав, как смекаю я, всем не по душе...
- Любит Всеволод Ярослава...
- Знаю. Оттого и думаю, что нелегкий нам предстоит разговор.
Иоанн потер виски, решительно прошелся взад и вперед, остановился перед Ратьшичем, покачал головой.
- Мы у князя первые советчики, - сказал он. - С нас и спросится. Так почто должны мы молчать?
- Вот бы Нездинича надоумить... Нездиничу лучшего не придумать, как только что отказаться и от
Ярослава, и от Мстислава також. Пусть сам и просит Всеволодова сына в Новгород. Тут уж боярам деться
некуда.
- Умен ты, Кузьма, - засмеялся Иоанн. - Недаром полюбил тебя наш князь.
- Да и ты у него в чести, - сказал Ратьшич. - А что до верного человечка, то есть у меня один на
примете...
- Уж не Словиша ли?
- Угадал. Он самый...
- А я повидаюсь с Ефросимом, - задумчиво произнес Иоанн. - Шибко любят его в Новгороде.
Мартирия-то клянут, а Ефросима любят. Пущай подбирается к Нездиничу... Словиша-то с одной стороны, а
Ефросим с другой. Крепко обложат посадника - никуды ему не деться. Дело выдумали мы с тобой, Кузьма.
- Не копьем побивают, а умом.
- Ишь ты, яко возгордился, - улыбнулся Иоанн, - а про то запамятовал, что всё в мире от бога.
- Разум - богу во славу, - быстро нашелся Кузьма.
Иоанн перекрестил его и поцеловал в лоб.
- Ступай покуда.
Кузьма вышел. В дверях он снова столкнулся со служкой. Тот отступил в полутьму перехода, быстро
скользнул по лицу Ратьшича пристальным, нехорошим взглядом.
Одноок, наверное, не так убивался бы, если бы сын не увел у него со двора двух лучших коней.
Сейчас Звездан радовался своей сообразительности, потому что ежели надумал бы идти пешком до самого
Новгорода, то и его и ушедшего с ним конюшего Вобея схватили бы давным-давно.
В пути никто их не обгонял, лишь на подъезде к одной небольшой деревеньке повстречался длинный
епископский обоз. В переднем возке Звездан увидел Иоанна, было с ним много челяди и служек, гарцевавших
на обочине, но за кустами беглецов не заметили, и к вечеру те благополучно прибыли в Ростов.
У Вобея здесь были знакомые, приняли они путников с лаской, накормили, напоили, уложили спать, а
утром снарядили в дорогу с хорошим запасом съестного, которого должно было хватить до конца путешествия.
Вобей оказался говоруном; сначала Звездан слушал его с охотой, но скоро он ему изрядно надоел. Историю
его он знал уже почти наизусть и сам мог рассказать любому не хуже самого конюшего.
Сказать по правде, так только одного никак не мог взять он в толк: что заставило Вобея бежать с ним
вместе от Одноока. Боярин его не обижал, хоть и не щедро, но одаривал - не то что других челядинов,
которым и еды-то не каждый день перепадало досыта.
Брал с собой Вобея Одноок, объезжая деревни, - и конюший исправно помогал боярину обирать холопов:
был он пронырлив и вездесущ, знал, у кого где и что лежит, ведал и про то, что припрятано от зоркого глаза
боярского тиуна.
Вот и про тайные мысли Звездана проведал Вобей, а как - одному богу ведомо.
Ночью уходил Звездан из дома. Прокрался мимо житни1 к конюшне, отворил ворота заранее припасенным
ключом, и тут - Вобей: заговорил быстро, глотая слова:
- Ты меня не бойся, Звездан. Не серчай, а перво-наперво выслушай. Знаю я твою думу, но про то никому
не скажу... Только не дело ты задумал - одному пускаться в дальний путь. Много злых людей нынче бродит
по Руси. Не приведи бог, повстречаешь татей. А вдвоем - не страшно. Глядишь, и подсоблю тебе в чем.
Возьми меня с собою...
- Куды же тебе со мною, Вобей? - удивился Звездан. - Да знаешь ли ты, каково тебе будет, ежели
настигнет батюшка?!
- Нынче Одноок далеко. И покуда возвернется, нас уж не догонишь.
- Да почто решился ты на такое? Али худо тебе жилось у Одноока? Любил и жаловал тебя боярин.
- Мило волку теля, - сказал Вобей, ухмыляясь. - Отколь тебе знать про мою кручину.
И верно, подумал Звездан. Иному ведь и его, Звезданово, житье покажется райским. Но воля всего дороже.
Не выдержал, должно, Вобей, не по душе ему ни честь боярская, ни ласка, коли вокруг одни только слезы.
Взял он с собой Вобея и не пожалел. В пути без него пришлось бы Звездану туго: и хворосту на костер
соберет, и живность какую добудет в лесу. Ловко брал Вобей стрелою быстрого зайца. Меткий был у него глаз,
твердая рука. И байки сказывать был он великий мастер - повидал Вобей большой мир, было ему что
рассказать боярскому сынку. Потешался конюший над попами и монахами, хулил их грешное житье.
- У твово батюшки тож божьи лики во всех углах, - говорил он, - а праведности ни на грош.
Не любил Звездан своего отца, но Вобеевы откровенные прибаутки его коробили.
- Ты бы уж чем другим меня потешил, - останавливал он разошедшегося мужика.
Вобей лукаво улыбался и начинал низким разбойным голосом старину2 о лихом ватамане. В пляшущих
бликах лесного костра лицо Вобея обретало зловещую лихость. Растрепанная борода, широко разинутый
круглый рот с сочными красными губами и поблескивающие глаза конюшего подымали в Звездане волну
необъяснимого ужаса. Со страхом вглядывался он в обступившие их со всех сторон деревья, улавливал шорох
чужих шагов, свистящий шепот, затаенное дыхание крадущихся к привалу людей.
Конюший смеялся:
- Вот и старина моя тебе не по душе. Или за сердце взяла, оттого и гомозишься?
- Хороша твоя старина, Вобей. Только подумал я: а что, как услышит твой трубный глас посланная за
нами охота 3?
- В лесную глушь мужики зазря не попрут, - убежденно успокаивал его конюший. - Им своя голова
________________________________________________________________________________________________
1 Житня, житница - строение для хранения вымолоченного зерна.
2 Старина - былина.
3 Охота - погоня.
дорога. Проедут мимо...
Спали они рядом. Под ухо подкладывал Вобей прихваченный в боярской усадьбе мешок; ни днем ни ночью
не расставался он со своей поклажей. Уж за Ростовом стал примечать Звездан: с чего это стережет свой мешок
Вобей? Не золото ж у него в мешке, отколь золоту взяться у конюшего?
И раз как-то на ночлеге, когда отправился Вобей к реке зачерпнуть в котелок водицы для ухи, не утерпел,
развязал Звездан мешок. Заглянул вовнутрь - и отпрянул: так вот почему увязался за ним Вобей, вот почему
бежал от Одноока, - ограбил он боярина, сложил в мешок золотые колты1 и обручи, даренные боярином
Звездановой матери да после отобранные и припрятанные с прочим добром в дубовые, железом обитые лари.
Как добрался до них Вобей, о том Звездан не стал его спрашивать. А спросил совсем о другом:
- Знаю теперь я, Вобеюшка, верой и правдой служил ты боярину. А совесть куды схоронил?
- О чем ты? - удивился Вобей. Но, глянув в глаза Звездана, все понял.
- Темная ночь - татю родная мать, - сказал Звездан с горечью. - Отныне я с тобой вроде одной
веревочкой связан.
- Хоть молод ты, а верно угадал, - криво усмехнулся Вобей, - не сына ищет боярин, а хитителя.
Несдобровать тебе, Звездан. А потому хлебай ушицу2 да помалкивай.
И еще пригрозил:
- Хитрить со мною не моги. Ежели где проговоришься, мне всё с руки: ножичек под ребро - и в воду.
Так с того вечера и легла между ними неприметная с виду вражда: едут рядом - улыбаются, лягут спать -
глаз не сомкнут, стерегут друг друга. Позеленел весь Звездан, отощал, последними словами клял себя за
доверчивость. А Вобей скоро снова ожил. Снова стал шутить и хорохориться. Не таясь, рассказывал о вольном
житье-бытье. О друзьях своих татях и об их гнусных делах.
И так смекнул Звездан: Вобей бы и сам ушел от боярина, да случай помог ему. А то, что прилип он к
боярскому сыну, то и ясного дня ясней: был он при нем в полной безопасности - без нужды никто не
остановит, пытать не станет, куда и почто путь наладил, не бежал ли от своего господина.
Лишь на подъезде к Новгороду расстался Вобей со Звезданом. Сел на одного коня, другого привязал к луке.
Ощерился:
- Не поминай лихом! А то, что остался ты пешим, то не горюй: добрые люди помогут. Да и до Новгорода
тебе два дни пути.
Крикнул так - и ускакал. И остался Звездан один на лесной запутанной дороге.
Был он теперь мало чем похож на боярского сына: кожух в дороге пообтрепался, красные сапожки
пооблиняли, в шапке из куньего меха вырваны клочья, торчат хвойные иголки и сухие травинки, лицо обгорело
на солнце, нос облупился...
Но недолго горевал Звездан: коней ему было не жаль, и дальняя дорога не страшила его. Ноги молодые, до
места доведут.
Долго ли, мало ли он шел, а вышел к перевозу на большой реке.
Шумел перевоз. Мужики столпились с возами на отлогом берегу, ругали пьяного перевозчика, сидевшего
на завалинке перед своей избой.
- Эк тебя угораздило, проклятого, - говорили мужики.- И доколь еще ждать тебя? Куды подевал
дощаник?3
- Ась? - пьяно ухмыляясь, приподымал перевозчик треух. - Куды ж он мог подеваться?
- Ты встань-ко, встань, - напирали мужики. - Почто сидишь, яко под иконой?
- А мне чо? - невозмутимо улыбался перевозчик.
- Узнаешь чо. Вот намнем бока, тогда и пошевелишься.
- Нету дощаника, мужики, - развел руками перевозчик.
- Како нету?
- Уплыл...
Из избы вышла жена перевозчика, сухопарая женщина с острым носом и усталыми желтыми глазами на
морщинистом лице. Поглядела с укором на толпу, потом на мужа, покачала головой:
- Вот те крест святой, мужички, - сказала она. - Не врет Ерошка мой: дощаник и впрямь к излуке
отнесло. Оттого нехристь и пьян с утра.
- Нонче праздник, - робко вставил Ерошка и громко икнул.
- У тебя ежедень праздник, - оборвала его жена.
Ерошка замолчал и обессиленно замотался на завалинке из стороны в сторону.
- С его что возьмешь, - зарокотали мужики. - Не ругай его, баба. А мы сами притянем дощаник. А ну,
кто с нами?
Вызвалось человек десять. Пошли гурьбой вдоль берега, кричали, размахивали руками.
К перевозу подъезжали все новые возы, подходили страннички с котомками из лыка, в лаптях и реже -
чоботах. Останавливались верховые.
________________________________________________________________________________________________
1 Колты - женское украшение в виде подвесок.
2 Уха - мясная и вообще всякая похлебка.
3 Дощаник - большая плоскодонная лодья с палубой.
Звездан присел на корточки возле воды, напился, обмыл лицо, лег, откинувшись на спину. Глядел в голубое
небо, жмурился.
- Гей-гей! - послышалось на опушке. Звездан встрепенулся от знакомого голоса. В животе у него сразу
сделалось тоскливо и пусто.
По проселку от леса спускались на резвых конях по-дорожному, но богато одетые всадники: яркие зеленые
и малиновые кожухи, высокие шапки, у иных через плечо небрежно переброшены яркие коцы1. И в переднем
всаднике, широкоплечем и рослом, тут же признал Звездан Словишу.
Ему бы податься.от перевоза вдоль бережка, откатиться за избу, притаиться на время, да члены занемели.
Едва распрямился, едва встал на ноги, как тут же высмотрел его зоркий Словиша.
- А ты отколь тут, Звездан? - направил он к нему приплясывающего коня.
Неловко Звездану снизу вверх глядеть на Словишу, а тут еще солнышко в глаза. Заслонился он рукою,
попятился.
- Стой! Да куды же ты? - спрыгнул с коня Словиша.
Не стал ничего таить от Словиши Звездан, рассказал все как было. И про Одноока, и про Вобея, и про
коней.
- Ловко обвел тебя хитрец, - выслушав его, посмеялся Словиша. - Да ты шибко-то не убивайся. Кони
- дело наживное, а боярин тебя простит. Поедем со мною в Новгород.
- Туды и путь держу, - сказал Звездан, теперь уже радуясь, что повстречал дружинника.
Были при Словише три запасных коня (не в ближнюю пускался он дорогу), одного отдали Звездану.
- Скажи-ко, повезло тебе, - самодовольно улыбался дружинник. - Разом и коня добыл, и веселого
попутчика. Со мной нигде не пропадешь.
Мужики тем часом пригнали дощаник, и все вскоре переправились на другой берег. Дальше пошли
новгородские пределы, а еще через день отряд выехал к серебристому Волхову. Отсюда до Новгорода рукой
подать.
Словиша был человеком важным, посланным от великого князя Всеволода (сам он знал это и соблюдал
степенность), и потому определили ему постой на дворе у посадника Мирошки Нездинича. Сопровождавшие
посла дружинники, расположились поблизост
...Закладка в соц.сетях
