Жанр: История
Большое гнездо
...его самого
Однооковы прихвостни, не на ней ли подобрал его добрый и кроткий старец Мисаил?..
Как сейчас, вспомнил Веселица начало того дня, услышал звонкий лай Теремка, увидел склоненное над
собой бородатое лицо старца.
Тревога забирала все пуще, а когда въехали в знакомую рощу, и вовсе стало Веселице невтерпеж. Неужто к
Мисаилу в избу, словно в логово, заползет Вобей, неужто потревожит пустынника?..
Дал шпоры своему коню Веселица да еще наддал плеточкой. Едва поспевали за ним вои.
Вот и тропка старая, вот и место заветное, а вот и поляна. Веселица предостерегающе поднял руку. Не
обмануло его предчувствие: так и есть - стоит у плетня привязанный к колышку атказ, косит вокруг себя
диким взором.
- Здесь он.
Сошли вои с коней, придвинулись к плетню. Веселица без опаски пересек двор, постучал в дверь.
Никто не отозвался. Прильнул Веселица к дверному полотну, прислушался. Кто-то дышал с другой
стороны, стоя, как и он, возле самой двери.
- Вобей, - позвал Веселица.
Тишина.
- Выходи, Вобей, - сказал дружинник. - Век в избе не усидишь.
И на этот раз - тишина.
- А ну, мужики, - крикнул Веселица воям, - подь сюды, кто помогутнее. Навалимся-ко разом.
Подошли, навалились - дверь затрещала, но не открылась. Осевший голос сказал с другой стороны:
- Камень вам в брюхо, мужики. Мало каши ели.
- Заговорил! - обрадовались вои. - Тамо он!
- Вестимо, там, где ж ему еще быть!
Навалились снова - дверь и на этот раз не поддалась. Из крепкой лесины сколотил ее Мисаил, стерегся
диких зверей, ныне сам зверя прятал.
Веселица спросил приглушенным голосом:
- С тобой ли старец, Вобей?
- Со мной, где ж ему еще быть.
- Живой ли?
- Живой.
- Пущай отзовется.
За дверью зашуршало, слабый голос Мисаила сказал:
- Тута я.
- Не повредил ли тебя лихой человек, старче? - дрожа от волнения, спросил Веселица.
- Покуда здоров я. А ты кто, почто в дверь мою стучишь?
- Аль не признал?
- Не Веселица ли?
- Он самый и есть.
- Что же ты, окаянный, в мою избу ломишься, яко тать?! - возвысил голос Мисаил.
- Не ругайся, старче, я не тать. А тать у тебя под боком.
За дверью завозились. Голос Вобея сказал:
- Будя озоровать, Веселица. Почто старца в сумление вводишь? Ты и есть тать, а я князев дружинник.
Мисаил мне убежище дал. Ступай прочь!..
- Ступай прочь, Веселица, - сказал Мисаил. - Так вот на какую ты свернул стезю. Так вот почто не
давал о себе знать!..
- Не слушай его, старче! - забарабанил Веселица кулаками в дверь. - Врет он все. Нешто поднял бы я
на тебя руку, нешто посмел бы тревожить твой покой? Спас ты меня от верной смерти, так отплачу ли тебе за
добро, тобою содеянное, злом?..
Видно, голос Веселицы внушил Мисаилу доверие.
- Отвори дверь-то, - сказал он Вобею. - Веселицу я знаю, он ни тебе, ни мне лиха не сотворит.
Вобей засмеялся злобно:
- Ишь, чего захотел!.. А ну, ступай отселева, покуда не бит. А то не погляжу, что старец, живо годы твои
укорочу!..
- Ты мне ишшо за старца заплатишь, Вобей, - пригрозил Веселица.
- Шибко я тебя испугался...
- А вот поглядим. Навались-ко, робятушки!..
- Не, - сказал один из воев, - так нам полотна не вышибить. Эй, кто там - волоките сюды комель.
Приволокли комель - тяжел он был, взялись все вместе, размахнулись, ударили: на сей раз дверь
затрещала по всем швам.
- Стойте! - завопил Вобей.
- Чего тебе? - спросил Веселица.
- Нешто вам старца не жаль?
- Не старца бьем, а дверь. Навались-ко еще разок, робяты!
Снова ухнул комель - полетели в стороны щепки.
- Скоро доберемся до тебя, Вобей! - веселились вои.
- До меня, можа, и доберетесь, - отвечал тать, - а вот старца вам не видать.
- Это как же так?
- Порешу я его. Морхинин меч у меня вострой...
- Стой, робяты! - крикнул Веселица. - Погоди долбить дверь.
Вои переглянулись, опустили комель, с трудом перевели дух.
Веселица спросил Вобея:
- Говори, что надумал.
- А задумка моя проста. Выйду я со старцем, сяду на коня, отъеду малость и, ежели не погонитесь за
мной, отпущу его с миром. А ежели что, так тут ему и конец.
Трудную задачу задал Веселице Вобей. Задумался молодой дружинник, задумались и вои.
- А ведь порешит старца, - говорили они. - Угроза его не пуста.
- Как есть, порешит.
Вобей дышал тяжело, слушал их, стоя за дверью.
- Не сумлевайтесь, мужики, - подтвердил он хрипло, - я слов на ветер не бросаю...
- Коварен ты, как я погляжу, и злоба твоя неистощима, - сказал Веселица. - Ладно, выходи, коли так.
Не тронем.
- Ступайте за плетень, - приказал Вобей, - да не шуткуйте. Коня мово подведите ко двери.
Подвели коня, отошли за плетень. Дверь заскрипела и осторожно приотворилась. Сперва Вобей высунул
голову и огляделся, потом выволок связанного Мисаила.
Веселица следил за ним, туго сжав кулаки. Больших стоило ему усилий, чтобы удержать себя, чтобы не
броситься на помощь старцу. Вот она, святая Мисаилова премудрость. Не через нее ли отпустил Вобея
Веселица в Переяславле, не через нее ли и нынче поступался долгом своим?..
"Не судите - и не судимы будете, не осуждайте - и не будете осуждены; прощайте - и прощены
будете", - вдруг вспомнились ему читанные Мисаилом слова из святого писания.
И горько, и больно стало Веселице, и слезы готовы были брызнуть из его глаз.
Взвалил Мисаила Вобей на седло, сам сел сзади, пришпорил атказа. Неужто и на сей раз выпустит его
Веселица?..
Нет, не утерпел он, взбодрил плеткой своего коня. Вои кинулись за ним следом.
Лиха, безоглядна погоня в вечернем лесу. Хлещут ветви по глазам, раздвигаются на стороны белые стволы
берез.
Обернулся Вобей, ощерил обросший волосами рот, взмахнул рукою и сбросил на всем скаку связанного
Мисаила.
Веселица сорвал с плеча лук, вздыбил коня - стрела, пропев тонко, ушла вперед. Не упустил на сей раз
дружинник шатучего татя, посчитался с ним за все. Рассекла стрела однорядку Вобея, разорвала мышцы,
пробила сердце и застряла в груди.
Не ушел Вобей, упал на смерзшийся мох, лицом в зеленеющее от мороза небо. Побоялся он стать против
Звезданова острого меча и против Веселицыной стрелы не устоял.
Но последний взмах ножа шатучего татя сразил старого Мисаила. Когда, спрыгнув с коня, нагнулся над
ним Веселица, старец был уже мертв.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Как и сулили приметливые старики, зима в том году встала снежная, с высокими сугробами и лютыми
морозами.
Закутанный в медвежью толстую шубу, Мартирий сидел в глубине своего возка и с тоскою взглядывал в
оконце на проплывающий в стороне от обоза одетый в серебристое кружево снега и льда притихший лес.
Жесткий от мороза, укатанный санями снег поскрипывал под полозьями. Обочь от возка скакали зоркие и
угрюмые отроки.
Не праздничный это был выезд, не ликующими криками встречали владыку, не подходили с трепетом к
нему под благословение. Ехал Мартирий ко Всеволоду на поклон, просить князя о милости, с обещанием ехал,
что будет ходить Новгород отныне и навсегда по всей его воле, как и прочие города - Ростов, Рязань и Киев.
Наставлял его Боярский совет и выборные от купцов и ремесленников просить князя, чтобы убрал из
Новгорода Ярослава и дал им сына своего на княжение. Таково было и решение веча, а простых послов принять
у себя Всеволод отказался. Лучших людей новгородских не принял он, даже не допустил в свой терем. И
Мирошке Нездиничу, отпущенному из Владимира, снова повелел явиться с владыкою, чтобы сами взяли из его
рук нового князя...
Худо было Мартирию, в Ростове отлеживался он в палатах у епископа Иоанна, пережидал снегопады и
начавшуюся после них затяжную метель.
Свирепые ветродуи гудели в трубах, бросали в затянутые колючими узорами окна морозный снег,
переметали улицы высокими сугробами.
Мартирий сидел на лавке, прислушивался к ветру, к потрескиванию березовых поленьев в печи.
Измученный мозг его спал, мыслей не было, по всему телу растекалась полынная горечь. Она проникала в
сердце, заставляла его биться обреченно, как посаженную в клетку растерянную птицу.
Горд был Мартирий, горд и коварен. Гордостью вознесся на владычное место, мечтал о несбыточном.
Коварно правил Боярским советом и вечем, за коварство свое расплачивался униженьем и скорбью.
Когда вернулся из Владимира Нездинич, когда приехал к нему на двор, еще не вовсе сломился владыка,
еще корил Мирошку за уступчивость и малодушие. Тайно сносился он с торопецким князем Мстиславом
Удалым, изворачивался и лгал уставшим от кровавых распрей боярам.
Нездинич сидел молча и почти не слушал владыку. Что возникало перед его внутренним взором, почему
так печальны были его глаза?
Теперь понял его скорбь Мартирий, теперь он и сам испил эту чашу до самого дна.
В Ростове встречал владыку с Нездиничем епископ Иоанн. Встречал скромно - не в горнице, а в
полутемной келье, не в парадном облачении, а в простой домашней однорядке, говорил глухим голосом,
покашливая в ладошку, пытливо глядя Мартирию в глаза.
- Святослава просите у князя, - наставлял он. - Константина, старшего своего, он вам не даст. Не даст
вам и Юрия...
- Молод еще Святослав, - попробовал возразить Мирошка, - неразумен...
Мартирий молчал. За словами, сказанными Иоанном, угадывал он тайную мысль. Уж на что унизил
Всеволод великий Новгород, но и этого ему мало. Возмечтал владимирский князь и вовсе поставить его на
колени. Или про то Нездиничу невдомек, что отныне править будут и Боярским советом и вечем не они с
владыкой, не князь, а присланные со Святославом ближние Всеволодовы воеводы, как в простой владимирской
вотчине, как в Ростове или в Переяславле?!
Иоанн сделал вид, будто мимо ушей пропустил сказанное Мирошкой. Поглаживая бороду, он глядел на
Мартирия, и во. взгляде его владыка прочитал не одно только торжество, но и жалость, с какою взирают
победители на поверженного недруга.
А что сделал он Иоанну? Разве не за свое держался? Разве посягал на чужое? Или не тщился сделать все,
чтобы расцветал и благоденствовал Новгород, как в былые, лучшие времена?!
Смеет ли он упрекнуть Всеволода за то, что возвышает он свой Владимир, что смуту вывел на своей земле,
что дал простор торговле и ремеслам?
Чего не понял Мартирий, какой правды не открыл для себя? Или, радея о близком, не видел пред собою
всей Русской земли? Или, как был, так и остался чужд неведомым ему чувствам и мыслям?..
Завывала за окнами тоскливая метель, билась в проконопаченные стены, мороз с треском разрывал могучие
бревна.
Мартирий сидел на лавке и смотрел в окно отрешенным взором. Прошлое проплывало перед ним -
далекое и близкое.
Две недели пробуйствовав в Новгороде, явился к нему распухший с перепоя Ярослав. Не к владыке на
поклон пришел он, а как равный к равному, не просить благословения, а требовать.
Был Ярослав раздражен и надменен.
- Почто подымаешь против меня, владыка, своих бояр?.. Почто сам глаголешь неугодное мне и бунтуешь
ремесленный люд?.. Почто купцы не несут на мой двор дары свои, а холопы прячут хлеб и встречают моих
людей, как ворогов?
- А разве не как ворог ты вошел в Новгород? - стараясь сохранить спокойствие, спросил Ярослава
Мартирий. - Разве не я призывал тебя утишить разбой и татьбу? Разве не ты гнал меня со своего двора, яко
простого смерда?
- Остановись, владыка, - грубо прервал его князь. - Не с меня пошло вражде нашей начало - с тебя.
Ибо в гордыне своей не послушался ты Всеволода, а он и тебе и мне - господин и старший брат.
Перекосило тогда Мартирия от негодования, не привык он слышать таких речей в своих палатах.
Трудная это была беседа, до сих пор не стерлась она у владыки из памяти, да и не сотрется никогда.
Взамен на благословение церкви и признание Боярского совета дал все-таки Ярослав слово прекратить в
городе грабеж и насилие.
И тому был рад Мартирий, и на том в душе говорил Ярославу спасибо. И немного времени спустя снова
стал плести свои хитроумные сети. Тогда-то и обратился он к торопецкому князю и совсем уж близок был к
осуществлению своей задумки, но явился Нездинич, а с Нездиничем новая пришла напасть.
Нет ничего тайного, что бы явным не стало. А у Всеволода всюду лазутчики, всюду люди свои.
- Остерегись, владыко, - предупредил его Мирошка, - потеряешь голову. Думал ты, снегу нет, так и
следа не сыщешь. А следок-то не куды-нибудь - в твои палаты ведет...
Доверительным шепотом говорил Нездинич, в прикрытых глазах его гнездился привезенный из Владимира
страх.
"Вона как поломали посадника", - подумал тогда о нем Мартирий.
Дальше беседа у них не сладилась. И даже в терему у Мирошки, даже в присутствии все такой же
обходительной и заботливой Гузицы не оттаял посадник, и владыка, пред тем обретший былую уверенность,
вдруг притих, словно окатили его холодной водой...
Недолго держал свое княжеское слово Ярослав - предсказания Мирошки сбылись скоро. Пришел князь к
владыке разгневанный, требовал дать ответ:
- Почто шлешь, владыко, людей к Мстиславу?
Обмер Мартирий, стал юлить и изворачиваться. Ярослав ударил дверью и вышел.
И снова принялся бесчинствовать в городе молодой князь. Тогда явился к владыке Нездинич и сказал:
- Самое время приспело, владыко, избавиться нам от Ярослава. Созывай Боярский совет.
Славно пошумели в тот день бояре во Владычных палатах. Обвиняли Мартирия:
- От твоего упрямства все беды на нашу голову.
- Доколь будем Ярослава терпеть?
- Опустели наши бретьяницы и скотницы. Ежели бы не призвал ты Ярополка, ежели бы не уговорил нас,
обещая мир и всеобщее согласие, не терпели бы мы нынче неслыханных притеснений.
- Про Мстислава торопецкого и думать позабудь. Поклонись Всеволоду, пожалуйся на Ярослава, проси
сына его на наш стол.
Далеко за полночь сидели бояре, стучали посохами, кричали, надрывая глотки. Совсем оглох от их
безудержного крика Мартирий...
Да, тяжкие прожиты времена. Но самый великий позор еще впереди. Приедет Мартирий во Владимир и
первый среди новгородских владык преклонит пред Всеволодом колени...
Что станет говорить он князю, как начнет? А не велит ли Всеволод и ему ждать, покуда сам развлекается на
охоте? Не унизит ли еще раз униженного, не насмеется ли над его бедой?
Не думал Мартирий, сидя на лавке перед замерзшим окном в Ростове или глядя на бескрайние снега из
своего возка, летящего по блестящей дороге за Переяславлем, что не доведется ему испытать ни унижения, ни
скорби, что не предстанет он пред грозным ликом владимирского князя, а въедет в Золотые ворота
успокоенный на веки вечные и уже застывший, со свечою, зажатой в сложенных на животе неподвижных
руках?..
Не знал и не думал об этом владыка. И в ту минуту даже об этом не думал, когда бешено заколотилось
сердце, а в голову ударила обжигающая щеки кровь.
Мартирий захрапел, откинулся на подушки, потянул руку к груди, но так и не донес ее - рука упала на
колени, глаза подернула мгла, и все исчезло разом: и возок, и окутанные снегом леса за оконцем, и скрип
полозьев, и неспокойные думы, терзавшие его от самого Новгорода.
В одной из деревенек, где перезакладывали коней, Нездинич подошел к возку владыки, откинул полсть и
отшатнулся, увидев устремленные на него безжизненные глаза Мартирия...
В подклете у княжеской поварихи Варвары пригрелся Четка, как в своей избе.
Отроки добродушно подсмеивались над попом, Четка огрызался, но привычке своей не изменял. Варвара
тоже относилась к пересудам со спокойствием: поговорят да и перестанут. А поп был ей по душе.
В тот день с мороза прибежал к ней Четка в подклет, постучал лапотком о лапоток, сбивая налипший снег.
Варвара ждала его вечерять.
- Знатной будет ночью морозец, - сказал Четка, сбрасывая на лавку накинутую поверх рясы баранью
шубейку и поднеся руки ко рту, чтобы согреть их своим дыханием.
- Ты к печи ступай, у печи-то потеплее будет, - сказала Варвара, с доброй улыбкой глядя на него.
У печи пристроился Четка на вязанке дров, спину подставил гудящему под ободами жаркому пламени.
- Вот гляжу я на тебя, Варвара, и тако думаю, - сказал Четка, жмурясь от удовольствия, - хорошая ты
баба, и статью, и умом взяла, а мужика себе не сыскала...
- Чего ж мне мужика-то искать? - оборачиваясь через плечо, ответила она и застучала на столе
деревянными ложками. - Пущай меня мужики ищут...
- Мужикам-то что, - протянул Четка. - Мужикам-то ничего. Вон слыхал я днесь, как про тебя
сказывали. Многим ты люба, а - строптива, ответного чувства не выказываешь...
- Чего ж мне его выказывать-то? - продолжала греметь ложками Варвара. - Выказывай не выказывай, а
никто мне из тех кобелей не люб...
- Это что же ты разборчивая какая, - продолжал Четка. - Этак и провековуешь одна. Не успеешь и
оглянуться, как молодость прошла. Старую-то тебя кто возьмет?
- Кому надо, тот и возьмет.
- Не знаешь ты женского обычаю, Варвара, вот и говоришь.
- А ты мужской обычай знаешь? - повернулась к нему она, подперев бока руками. - Ты про что
глаголешь, аль муха тебя какая укусила с утра?
- Мухи, Варвара, с осени перевелись, а мужской обычай отколь мне знать? Я - поп, не по сану мне
гоняться за бабьими подолами.
- Поп, поп, - проворчала Варвара, - так почто речи непотребные завел? Почто меня смущаешь?
- Да разве я хотел тебя смутить? - сказал Четка. - Я ведь к слову...
- А слов таких не было.
Четка поморщился и покачал головой.
- Леший вас, баб, разберет. Николи не знаешь, чего вам надо.
- Ты и не разбирайся. Куды нос свой в чужие дела суешь?
- Да с каких пор твои дела-то мне чужими стали? - удивился Четка.
Варвара подошла к печи, вынула ухватом с огня глиняный горшок, поставила на стол, стала ложкой
выгребать из него в общую мису хлёбово.
- Чем языком-то молотить, ступай, похлебай чего, - ворчливо пригласила она Четку.
Ели молча, хлёбово подносили бережно, подставляя под ложки ломтики ржаного хлеба. Четка жмурился от
удовольствия и громко причмокивал. Варвара ела спокойно, не спеша, смотрела на стену поверх Четкиной
головы. Насытившись, отложила ложку, неторопливо вытерла убрусцем губы.
Четка выскреб из миски остатки хлебова, срыгнул и блаженно откинулся на лавке.
Сложив крест-накрест полные руки на столешнице, Варвара сказала:
- Нынче мне недосуг с тобой толковать - гостей полон двор, работы и до вечера не избыть.
- Всем великое беспокойство, - кивнул Четка, - одному мне праздник.
- Чо это?
- А княжичей мне ныне для науки не дают. С утра в баньке парят, наряжают, как на выданье. Княгиня-то
вовсе с ног сбилась.
- Чего ж ей не сидится?
- Да ты что? - удивился Четка. - Аль ничего не слышала?
- Отколь мне слышать, ежели с утра до вечера у печи?
- Новгородцы прибыли...
- Про то ведаю.
- Владыко Мартирий в пути у них преставился...
- И об этом сказано было.
- Святослава отдают в Новгород князем...
- Да ну?! Слабенькой он, куды ж ему княжить-то?
- Вот и княгиня тревожится. Оттого с утра и на ногах. Последние-то деньки хочется побыть рядом с
княжичем. Изревелась вся. А князь сердится...
- Какой матери свое дите не дорого?
- Про то и и говорю. Да у них обычай свой... Вот и едет в Новгород, хотя и малец. Константин дюже
сердится...
- Чего ж ему сердиться-то, - не поняла попа Варвара. - Он при матери остался.
- То-то и оно, что остался, - сказал Четка. - Вроде бы и хорошо, а вроде бы и обида - почто не ему
дали новгородский стол. Он батюшке-то своему так при мне и сказал: "Почто, говорит, батюшка, меньшого
сажаете в Новгороде, почто не меня?"
- А князь?
- У князя, должно, свои задумки. Покачал так головой да и отвечает: "Не спеши, Константин, придет и
твой черед". Княгиня хоть и тому порадовалась, что не Юрия, любимца ее, послал княжить Всеволод.
- А все равно сердце-то материнское в тревоге.
- Знамо...
Когда Четка вышел от Варвары, на улице шел крупными хлопьями снег. Ветер стих, потеплело. В детинце,
а особенно поближе к княжескому крыльцу, людей было видимо-невидимо. У коновязи места не хватало для
лошадей. Всюду возки, сани, у конюшен сложены вдоль стен седла. Туда и сюда, тесня народ, сновали гонцы,
взбегали на крыльцо, спускались вниз. Все куда-то торопились, толкали друг друга, сновали, покрикивали,
считая, что их дело важнее иного всякого.
За воротами детинца людей было не меньше. Но люд здесь выглядел поскромней: ни ярких кожухов, ни
сафьяновых сапог, ни коней под дорогой сбруей, ни собольих высоких шапок - простые шубейки, лапти да
чоботы, худые лошаденки, простые суконные шапочки и заячьи треухи.
Народ жаждал увидеть послов из Новгорода и ждал угощенья. Но Всеволод, не урядившись с
новгородцами до конца, не спешил выставлять меды и брагу.
В воротах Четка столкнулся со Словишей. От него и узнал он, отчего случилась задержка.
Именитые новгородские мужи, совсем уж было сговорившись, заспорили со Всеволодом, который
поставил им не только своего князя, но и своего владыку Митрофана.
Отродясь такого не бывало, чтобы князь, да еще не свой, ставил в Новгород духовного пастыря. Владыку
избирали всем миром и тянули жребий, а после отправляли к митрополиту на поставление.
- Ну и как? - спросил Четка.
- Так куды же им подеваться? - весело сверкнул зубами Словиша. - Спорь не спорь, рядись не рядись, а
здесь новгородцы в нашей воле.
- Недужно им...
- Да уж чему радоваться.
Поговорив со Словишей, дальше отправился Четка, с трудом продирался через густую толпу.
Чуть поодаль от детинца людей было меньше, а в ремесленном посаде и вовсе поредела толпа. Как и в
любой из обычных дней, доносилось из мастерских постукивание молоточков, от кожемяк пахло кожами, от
кузнецов - древесным дымком и каленым железом.
- Куды, Четка, бежишь, ровно на пожар? - окликнул его Морхиня. - Заходи в гости.
"А верно, куды это я разогнался? - подумал поп. - Ровно бы и дела никакого нет..."
Зашел к Морхине в кузню, поглядел, где бы присесть. Всюду кучи железа навалены, везде уголь и пыль,
юноты вздувают мехи, в горне гудит белое пламя. Жаром так и несет, так и пышет в лицо.
- Садись-ко, - пододвинул Морхиня Четке березовую колоду, - отдохни.
Сам отвернулся тут же, выхватил клещами из пламени светящуюся подкову, бросил на наковальню, стал
сбивать окалину маленьким вертким молоточком. Постукивая, выспрашивал у попа:
- Каково встречает новгородцев князь?
- С утра в гриднице.
- А слушок-то какой прополз?
- Слушок разный.
- Поклонились князю, Святослава просили?
- Кого просили, не ведаю, а только Нездинич шибко злой был. А что Святослава сажает Всеволод в
Новгород - то верно, сам из князевых уст слыхал.
- Нешто усобице конец?
- Деться им некуды. Слава те, господи, без нашей кровушки обошлось.
Глядя на подковку, Морхиня узко щурил глаза, говорил прерывисто:
- Бывал я в Новгороде. Жил в Неревском конце. Искусные у них ковали. Они меня и учили. Мечи ковать.
Делать замки. Славные в Новгороде замки. Слышал?
- Как не слышать.
- Народ веселой. Когда хмельной, а когда и суровой. На все руки мастера. Гордые.
- Всяк русский горд.
Морхиня оторвался от наковальни, подхватил клещами и снова зарыл подкову в красные уголья.
- А вот поди ж ты, - сказал он, вытирая со лба пот рукавом рубахи, - всё делимся, всё с рядом ездим из
удела в удел, а урядиться не можем. Чо делим-то?
- Аль твои ковали делят?
- Ишь ты куды хватил! Головастой, - усмехнулся Морхиня.
Прогревшись до самых костей возле жаркого горна, Четка распрощался с кузнецом. Не терпелось ему
первым добрым вестником пройти по всему посаду. Бегал он со двора на двор и всюду был желанным
собеседником.
К вечеру охрип Четка от разговоров. Вернулся на княж двор едва живой, но счастливый. Не зря пропал
день.
А в тереме отроки с ног сбились, разыскивая попа.
- Это где же тебя черти носили? - сурово спросил наконец-то появившегося Четку Всеволод.
Оторопел поп. Однако князь был в хорошем расположении духа. Выслушав сбивчивые оправдания Четки,
сказал:
- Готовься в путь, отче. С утра поедешь в Новгород со Святославом.
- А как же другие княжичи? - пролепетал ошарашенный Четка.
- Святослав первым едет князем на сторону. Ему грамота твоя нужна. Да и глаз чтобы рядом был. Чуешь?
- Чую, княже, - захлебнувшись от радости, воскликнул Четка и кубарем выкатился из гридницы.
Узнав о его отъезде, Варвара всплакнула, сунула в руки узелок со стряпней:
- Пригодится в дороге.
Четка тоже расстроился, но грусть его была недолга. За хлопотами да заботами быстро истек недолгий
зимний вечер.
А утром длинный обоз с уложенным в колоду покойным Мартирием и новым новгородским князем
тронулся через Серебряные ворота на Ростов под долгий перезвон соборных колоколов.
Мирошка Нездинич думал, что и его отпустит Всеволод в Новгород: дело сделано, чего же еще?
Да не тут-то было.
Накануне сидели в гриднице думцы, и Нездинич был с ними. Теперь держался он с остальными на равных,
князю в глаза глядеть не опасался. Вместе утверждали они Митрофана владыкой, Всеволод даже совета у
Мирошки спрашивал, справлялся, как поведут себя новгородцы: доселе не приходилось им принимать к себе
пастыря из чужих рук.
- Пущай привыкают, - говорил Мирошка, - старые времена кончились.
- Ой ли? - качал головой Всеволод. - Не верю я что-то вашим крикунам.
- Ефросима сызнова во владыки не кликнешь - шибко разобиделся старец. А другого у нас на примете
нет, - с кротостью отвечал Мирошка.
- Другого нет, - соглашался Всеволод, - да долго ли сыскать?
Забеспокоился посадник: что-то еще задумал князь? Покосился на думцов - те сидели с каменными
лицами, только Кузьма Ратьшич улыбался едва приметно.
Всеволод сказал:
- Не со стороны даю я вам князя, а свою кровинушку. Смекаешь ли, боярин?
- Как не смекать, - кивнул Мирошка. - Но мое твердое слово тебе уже ведомо: покуда жив я, в беду
Святослава не дам.
- Мартирий тоже долго жить хотел, да в одночасье преставился, - сказал Всеволод.
Мирошка даже руками на него замахал:
- Уж и меня не собрался ли ты хоронить, княже?
- Все мы смертны, все под богом ходим, боярин, - усмехнулся Всеволод. - Нынче я за тебя, Мирошка,
пуще всего опасаюсь, - продолжал князь, - нынче у тебя врагов и завистников в Новгороде не счесть... И,
поразмыслив, вот что реш
...Закладка в соц.сетях
