Жанр: История
Большое гнездо
... а уж возле него мамки да няньки хлопочут. Одна стоит с лоханью теплой воды,
другая с опашнем, а третья расчесывает ему льняные кудри самшитовым гребешком.
Всплескивают ручками бабы, умиленно закатывают глазки:
- Ангелочек ты наш! Красавчик!..
Одна пряник в руку сует, другая, стоя на коленях, подает в чаше холодного, прямо из ледника, малинового
квасу.
Тут входила княгиня, пряники у мамок отбирала, квас велела подогреть, чтобы не застудить княжичу
горлышка. Взяв за руку, вела его в гридницу, сама снова одевала, расчесывала и прихорашивала. Целовала в
щечки, ворковала, прижимая его к груди:
- Василечек мой ясненький!..
Юрий хмурился, дерзил матери, вырывался из ее рук.
- Да что же ты неспокойный такой? - тревожилась Мария.- Не заболел ли часом, не жар ли у тебя? А
ну-ко нагнись, поцелую в лобик...
Целовала княжича в лобик, качала головой:
- И впрямь горишь будто весь. Не с квасу ли? Не переел ли вчерась чего?.. Квас-то мамки-дуры ледяной
принесли. Эко бестолковые какие...
- Эй, кто там есть! - кричала Мария в приотворенную дверь.
Мешая друг другу в дверном проеме, в гридницу протискивались встревоженные мамки.
- Уморили княжича, дуры! - кричала на них разгневанная Мария. - Лекаря зовите, да живо...
Приходил выписанный Всеволодом из Царьграда ученый лекарь, толстый ливиец с темной кожей и
печальными глазами, осматривал княжича, давал пить тягучие настои незнакомых трав, сызнова в постель
укладывал.
Скучал Юрий, лежа под горячим пуховым одеялом, ворочался с боку на бок, тоскливо глядел на падающий
из оконца косой лучик восходящего солнца. Последние теплые дни уходили, скоро подует сиверко, сорвет
желтые листья с растущих под гульбищем березок, уронит на землю холодные дожди. Пролетело лето, как
один светлый миг, вроде и не было его.
Намаявшись от безделья, мальчик осторожно вставал с лежанки и, шлепая босыми ногами по чистому полу,
подходил к двери, тихонько открывал ее и выглядывал в переход.
Тихо было вокруг, дремотно, словно вымерло все, словно бросили дом хозяева.
По узкой лесенке Юрий на цыпочках спускался в подклет, где рядом с поварней в темной кладовке была
свалена всякая рухлядь, прикрывал за собой дверь и вздыхал с облегчением: здесь он был один, здесь не
досаждали ему ни няньки, ни мамки, а под пыльными тряпками в углу лежал старый меч в изъеденных крысами
кожаных ножнах.
Четка сказывал, что меч этот был дедов, что с ним не раз он ходил на булгар, но проходило время, меч
заржавел и стал никому не нужен. Потому и бросили его в кладовку, потому и лежит он здесь без малого уже
двадцать лет.
Напрягаясь и каждый раз трепеща от волнения, Юрий вытаскивал его из ножен, клал себе на колени,
гладил прохладную рубчатую рукоять и мыслями отлетал за многие сотни верст от Владимира, в дремучие
леса, к спокойной реке, на берегу которой высился украшенный искусными мастерами древний и таинственный
Булгар.
Перед мечтательным взором мальчика проплывали высокие берега с крутыми обрывами, возникали
всадники в островерхих шапках, и слышались их гортанные крики.
Сам он стоял на лодие, ветер вздувал и пузырил за его спиной такое же красное, как у отца, корзно, и
бородатые вои в железных доспехах грудились у бортов, изготовив копья, мечи и секиры.
Все гуще падали с берега стрелы, все сильнее дыбил крутую волну свежак, и, прыгая с борта в воду,
дружинники врезались в булгарское войско, метали издали сулицы и бились вблизи оскордами и топорами. А
впереди них Юрий на белом отцовском коне направо и налево рубил мечом по чужим оскаленным лицам.
Многое мог поведать княжичу старинный дедов меч, и не только о битвах, но и о коварстве и
предательстве, о том, как обагрялся он не только вражеской, но и русской кровью. Однако об этом не было
писано в книгах, а в летописи говорилось смутно, и не так, как было, а как хотелось князю...
Трудную науку еще предстояло пройти Юрию в жизни, еще и сам, спустя годы, сойдется он с братом своим
Константином на Липице, а потом падет изрубленный кривыми татарскими саблями. Сбудется зловещее
предсказание деревенской темной бабы, падет проклятие на головы Всеволодовых сыновей, но не узнает об
этом Мария. Умирая, ввергнет Всеволод меч между Константином и Юрием и вновь, не желая того, а думая о
единстве, посеет кровавую усобицу на Руси...
А покуда - ищет княгиня сына по темным закуткам теремного дворца, бегают няньки и мамки, кличут на
разные голоса затерявшегося княжича.
Распахнулась дверь.
- Здеся он! - заверещала дородная кормилица.
Мария следом за ней, вне себя от страха, ворвалась в кладовую.
- Ах ты, господи боже мой! Да как же не уследили? Как же княжичу в руки дедов меч попал?!
Юрий вцепился в ножны, замотал головою:
- Не отдам!
- Да что ты, сыночек, что говоришь-то? У матери голос надорвался oт испуга:
- Железный он! Еще поранишь ручку... Дай-ко его сюды.
- Не отдам. Дедов это меч...
- Ну и что, что дедов? Ну и пущай, а тебе-то он к чему?..
Юрий упрямился, не отдавал меча, мотал головой. Мария сказала сгрудившимся в проеме мамкам:
- Кликните-ко Прокопия, дворского.
- Чичас мы.
Пришел Прокопий, крепкий мужик в атласном нарядном платне, склонился над княжичем:
- Нехорошо, ай нехорошо...
Но в глазах Прокопия не было укоризны. Княгинины излишние заботы, видать, тоже ему не очень-то
нравились. "Кого растит Мария, - подумал он, - монаха или князя?" Но меч все-таки взял. Подержал в руках,
с уважением разглядывая вблизи:
- Добрый клинок. Хорошую сослужил Юрию Владимировичу службу. Повесь его у себя над лежанкой,
княжич, - пусть напоминает о великих дедовых делах. А то, что ножны поели крысы, не беда - новые
закажем...
И снова возвратил оружие Юрию.
- Да что же ты делаешь, Прокопий? - удивилась Мария.
- Ничо, княгинюшка, ты себя не тревожь. Не поранится княжич, а всё забава. Мужика растишь, не
девицу...
Никому не ведомы дела господни. Пройдет срок, и обновит Юрий дедов меч у Морхини, острее прежнего
станет он. И занесет княжич древний клинок над братниной головой.
А пока порадовался он новой забаве. Скрепя сердце, согласилась Мария:
- Пусть будет так.
Велела она вечером истопить баньку, парила Юрия водой, настоянной на целебных кореньях,
приговаривала, разглядывая сына:
- Хилой ты у меня.
Стояла перед ним обнаженная, нежно проходилась по костлявой спине княжича березовым жарким
веничком.
Лежа на полке, истомленный пахучим паром, Юрий глядел на мать, дивился стройности и упругой
смуглоте ее еще крепкого тела...
После баньки пили квас, слушали бабок-сказительниц. Певуньи-девки пели песни, показывали
скоморошины.
Все чаще заглядывала в терем располневшая Досада со своим дитем. Кузьма Ратьшич прислал ей с гонцом
новые золотые колты, обещал на дожинки быть дома.
Мария слушала ее, и было ей грустно, оттого что не Всеволод слал гонца, - князь не то что про колты -
про весточку малую позабыл.
В гриднице было душно от множества запаленных свечей, пахло благовониями, и Юрий, сидя под рукою у
матери, сладко подремывал.
Разноголосое пение не тревожило княжича, и сны его были светлы и радостны. Досада, держа своего
уснувшего ребенка на коленях, склонялась к Юрию, который прильнул к матери, светло улыбалась и гладила
его по голове. Мягкие руки ее скользили по волосам легко, как ветерок.
Не напоминал ли он своими чертами ее дорогого ладу, сгинувшего в безвестности, не о нем ли думала она,
воркуя с нежностью.
- Спи, касатик, спи...
И тогда никому невнятные тени опускались на ее повлажневшие глаза, и только Мария догадывалась, о чем
думала Досада. Годы прошли, изменило незримое время ее черты, но не старела поразившая юное сердце боль.
Гладила Досада княжича по голове, смолкали песенницы, без шума, на цыпочках выходили за дверь.
Тогда появлялся Прокопий - дворский - и со смущенной улыбкой брал Юрия на руки. Мария шла рядом,
заглядывала в сонные глаза сына.
Прокопий бережно укладывал княжича на просторное ложе, а мать, поправив одеяло, садилась рядом.
Рожком изогнутый месяц заглядывал в низкое оконце, голубо высвечивал пол и стены. В углу верещал
сверчок. Сон медленно одолевал княгиню. Тогда, стряхивая дрему, она подымалась и, набросив на плечи
шубейку, обходила всех своих детей, возле каждого задерживалась, прислушивалась к их ровному дыханию.
Придет срок, и разнесет Всеволодовых сынов и дочерей по необъятным просторам Руси. Разная выпадет им
судьба, но легкой не суждено никому. Однако не завянет Всеволодов могучий род.
И Мария всему его роду начало.
2
Широко, раздольно владимирское ополье, кормит хлебушком половину Руси. Далеко, до Юрьева,
раскинулись поля и пахоты, деревеньки вразброс тут и там приткнулись у березняковых перелесков и по
берегам небольших речушек с прозрачной родниковой водой.
На держателя гроз Илью уехал Никитка навестить Маркушу (соскучился!), отдохнуть от каждодневной
суеты большого города, да загостился у него, а на Михея прискакал из Владимира гонец и велел немедля
возвращаться во Владимир ко княгине.
Никитка распрощался с Маркушей и отправился в путь.
Закончился об эту пору последний озимый сев, опустевшие поля лежали вокруг, посеребренные первыми
утренниками, но днем солнышко еще припекало по-летнему. Бабы сушили по лугам вымытый до белоты лен;
чтобы не заводились в избах, девки хоронили в свекловичных домовинах тараканов и мух, а женихи в это время
выходили смотреть своих невест.
Тот самый гонец, что привез Никитке повеление быть во Владимире, шепнул по пути старым своим
знакомцам, что Всеволод возвращается из похода. Добрая весточка полетела из избы в избу и скоро
растревожила все Ополье. Жены ждали своих мужей, девки - суженых. Выходили толпами на пригорки,
водили веселые хороводы, посматривали вдаль - не пылит ли дорога?..
Когда отъезжал Никитка из Юрьева, на душе его после свидания с Маркушей было безмятежно и радостно,
но чем ближе к Владимиру, тем все больше одолевала тревога: уж не снова ли Иоанновы козни?
Ставя новую церковь княгине, отказался он от былого своего буйства, строил просто и строго, соблюдая
видевшуюся ему соразмерность и точность форм. Не один уже божий храм соорудила Мария во Владимире -
оттого и слава о ней прошла, как о боголюбивой и кроткой княгине. Но тех, других храмов, не касалась рука
Никитки, а этот был первым после долгого перерыва. И вложил он в свою задумку едва уловимую печаль, чуть
слышимую, как шорох опадающих на осеннем ветру последних листьев. Как знать, быть может, это его
последнее создание?..
Прямо с дороги, неумытый и пропыленный, явился он на княжой двор. Его ждали давно и сразу провели к
Марии. Иоанна не было, и это порадовало Никитку, княгиня сидела одна.
- Здравствуй, Никитушка, - сказала она ласково, подымаясь с лавки. - С приездом тебя.
- Спасибо, - кланяясь, отвечал ей мастер.
- Устал ты с дороги. Не стой, проходи, садись смело.
Никитка прошел и сел, на чистых половицах остались следы его пыльных чоботов.
Великая это была честь - сидеть в присутствии княгини, и Никитка немного успокоился: значит, звала его
Мария не для того, чтобы допекать попреками. Зря грешил он на Иоанна.
- Так скоро ли, Никитушка, закончишь ставить мой собор? - спросила она слабым голосом, и тогда
впервые заметил мастер и худобу ее вдруг сникшего стана, и бледность в лице, и тоску, сквозящую сквозь
решеточку длинных полуопущенных ресниц.
"Уж не помирать ли собралась княгиня?" - со страхом подумал он, потому что такой тоски не видывал в
ее лице еще никогда.
Ему ли было знать, ему ли догадаться, что совсем другое тревожило Марию, что скорбела она не о жизни и,
не смерти страшась, спешила творить угодные богу дела!.. Об одном молила она и денно и нощно благого
вседержителя: снова вернуть ей Всеволода, направить к ней сердце и ум его, как это бывало в прошлом.
Не знал Никитка, что дала она невозможный зарок перед иконой Владимирской божьей матери - освятить
новый собор к предзимью, на праздник Покрова.
Ужаснулся Никитка, услышав про ее зарок:
- Да разве же это слыхано, княгиня?!
- А ты постарайся, Никитушка...
Тихо говорила Мария, не повелевала - просила:
- Ну, сам посуди, как нарушу я свой зарок?
Больно кольнуло Никитке сердце:
- Как же могла ты, княгиня, такое пообещать?
- Сердце бабье слабое, думка тревожная, - пробормотала Мария. - Но, ежели не кончишь к сроку,
великая стрясется беда.
"Беда-то уже стряслась!" - хотел выкрикнуть Никитка.
- Еще и до барабанов1 не довели мы собор, - сказал он, мысленным взором охватывая сделанное, - а
далеко ли до Покрова?
- Я людей тебе дам. Биричам велю кликнуть на торгу, что платить будем каменщикам не по ногате, а по
две в день. Куны с собою велю возить...
________________________________________________________________________________________________
1 Барабан - цилиндрическая часть собора, служащая основанием купола.
Покуда добром просила его княгиня, но знал Никитка и иной господский обычай: не согласится - долго
говорить с ним не станут, повелят - и строй, а не построишь - сымут голову. Другую найдут - хоть и не та
голова, а место не пусто.
- Хорошо, - сказал Никитка, тяжело подымаясь с лавки и кланяясь Марии в ноги. - Доверием своим
порадовала ты меня, княгиня. А что в срок поставлю собор, в том и не сумлевайся.
- Вот видишь, вот и сам ты уверовал, Никитушка! - обрадовалась Мария. - А теперь ступай с богом,
помолись в Успении за успех.
Еще раз, так же земно, поклонился мастер княгине и вышел, пятясь, за дверь.
Не порадовал он Аленку своим возвращением, не разговаривал с нею, варево хлебал вяло, хлеб только
крошил на столе.
- Да что с тобою? - приставала Аленка. - Какая ишшо беда стряслась?
- Такая беда, что и бесу лысому невдогад, - отвечал Никитка. - И ты со своими расспросами ко мне
нынче не приставай.
Обидел он Аленку, хоть и сам того не хотел. Не снимая нагара с лучины, все сидел он до поздней ночи и
все смекал. Падали в кадушку горячие угольки, в светцах дымились последним пламенем почерневшие
огарыши.
Снова с ощутимой, непередаваемой болью вспоминал он ушедшего из жизни Левонтия, учителя своего и
великого зиждителя и камнесечца. Ко времени пришелся бы ему его добрый и умный совет.
Но нет Левонтия, над могилой его уж какую осень роняет свои листья высоко вытянувшаяся березка, нет и
Маркуши рядом - он бы тоже помог. А к полудню сойдутся на площади возле собора несметные толпы
нанявшихся по княгининому зову помощников.
Утром был Никитка все так же молчалив, все так же досадовал на Аленку. Наскоро похлебав горячего
варева, даже с сыном не побаловавшись, как обычно, не взяв его с собою, ушел додумывать заковыристую
ночную думу.
На зорьке холодно было, за Клязьмой туман расстилался по болоньям, и еще кружевные кресты Успенского
Собора не тронуло первое солнышко. На свинцовых куполах сидели нахохлившиеся голуби. У паперти
толпились ранние старушки, спеша занять ближнее к налою1 место.
Как издавна велось, как еще Левонтием было заведено, чтобы не досаждали любопытные, вокруг
строящегося собора ставили крепкий тын. Сторож в вывернутой наизнанку бараньей шубе, нахохлившись,
сидел у просторного въезда. Рядом стояла худая лошаденка под простым седлом, среди кирпичей, плинфы2 и
отёсанных белых камней тянула к серому небу связанные вместе оглобли старая телега.
Месяц почти не было во Владимире Никитки, а дело пошло вперед. Порадовался мастер за свою
расторопную дружину, на славу поработали каменщики.
Увидев приближающегося мастера, сторож переметнул из одной руки в другую короткое копье и
поклонился ему, насколько позволяла тесная шуба.
- С приездом тебя, мастер,
- Спасибо на добром слове.
- Аль не спится, что спозаранку пожаловал?
- Где уж тут уснуть, коли одна забота к одной!
- Работы нет без заботы, а забота и без работы живет, - сказал сторож.
Никитка не слушал его. Ступив под своды главных врат строящегося собора, он быстро смекал что-то,
садился на корточки, водил прутиком по разровненному песку, окидывал быстрым взором могучие стены.
С уважением глядя на него, сторож покачивал головой и бормотал себе под нос:
- Ремесло ему вотчина. Знать, не трудно сделать-то, а задумать куды трудней.
Но и задумка задумке рознь. Как ставили собор на пустом месте, о сроках и не помышляли. Клали да клали
себе стены изо дня в день, раствор замешивали добротно, худых камней не брали, кирпичик к кирпичику
пригоняли на вечные времена.
Теперь же с Никитки совсем другой спрос. Теперь не только о прочности и красоте собора думал он,
оглядывая свое еще безглавое творение. Снова и снова вспоминал он разговор с Марией - и все больше
печалился.
Не заметил Никитка, как солнышко вспыхнуло над Золотыми воротами, как шумом наполнились улицы.
Оторвался он от песочка, где чертил прутиком кругляшки и линии, оглянулся - и обмер: вся дружина
каменщиков, неслышно приблизившись, грудилась за его спиной.
- Вишь ты, - сказал сотник, вытирая широкую длань о холщовый передник. - Поздоровкаемся, что ль?
Обнялись, похлопали друг друга по спинам, поударяли кулаками в грудь и плечи.
Никитка поблагодарил каменщиков за труды, поясно поклонился им. Уважительное обхождение мастера
всем понравилось.
- Делали, как могли, - донеслось из толпы.
- Порадовали, порадовали, - говорил Никитка. - Бочку меду ставлю за рвение, а еще и княгиня велела
везти вам медов.
________________________________________________________________________________________________
1 Налой - в церкви столик для чтения и положения иконы.
2 Плинфа - плоский кирпич.
- Дай-то бог тебе здоровья, - за всех отвечал сотник.
- И княгине-матушке, - благодарили каменщики.
Были у них простодушные и открытые лица. Кое-кого из них знал Никитка еще с той поры, как ставил
Дмитриевский собор. И сметка у них была, и опыт. Эти не подведут, да и молодых не упустят, подсобят, научат
уму-разуму.
- Вот что, сотник, - сказал Никитка. - Ставь-ко по левую да по правую сторону леса. Скоро придут к
нам помощнички. С собором боле медлить нельзя. К Покрову освящать велено...
Неспроста встревожилась Досифея с той поры, как задумала Мария возводить во Владимире новую
церковь. Раньше-то вся любовь - к ней, а теперь в иные ворота потекут княгинины богатые дары. Оно и
заметно стало: все реже наведывалась Мария к игуменье в гости.
Смириться с этим Досифея не могла. Много перепало ей от княжеского двора щедрот, еще на большее она
рот разевала. И без того полны у нее были лари - крышки не закрывались, разве что сядешь сверху, но ни с
кем не хотела она делить того, что хоть однажды в руки попало.
В черном возке вдвоем с Пелагеей прибыла она в детинец, туда-сюда посунулась, а Марии в тереме нет.
- Да где же княгинюшка, не ко мне ли стопы свои направила? - спросила она у Прокопия.
- Может, и к тебе, матушка, - спокойно отвечал дворский. - Но сдается мне, что поехала она с
княжичами смотреть, как новый собор возводят. Там ее и ищи.
"Раненько снарядилась Мария, - подумала Досифея с досадой. - Кажись, не ошиблась, и впрямь ей
теперь не до меня..."
Крикнула вознице, чтобы гнал, куда Прокопием указано.
Всё так и есть. Не обманул ее дворский. Золоченый возок Марии стоял возле тына, рядом отрок в
малиновом летнике прохаживался.
На стройке народу тьма, мужики суетятся, кирпичики из рук в руки передают, заголив штаны до колен, в
больших ямах ногами толкут глину. Некуда ступить Досифее, чтобы не замарать новеньких сапожек.
- Что, матушка, не княгиню ли у нас ищешь да поискиваешь? - обратился к ней воротный страж.
- Ее-то и ищу.
- Ступай в таком разе по тропке, что возле тына. Тропка тебя на место и выведет...
Пошла по тропке игуменья, задрав обеими руками рясу, да все равно в грязь провалилась. Поскорбела над
испачканными сапожками, головой покрутила: глянь, а княгиня рядом стоит, смотрит на игуменью, улыбается.
- Сюды, сюды - поманила ее ручкой.
Возле матери Юрий со Святославом увиваются, глазами по сторонам постреливают - радуются.
Еще выше задрав рясу, Досифея прыгнула на камешек, прыгнула на другой. Едва отдышалась, как от
непосильной работы, выпрямившись, благословила княгиню и юных княжичей.
- Всюду разыскиваю тебя, княгинюшка, а сыскать не могу, - пожаловалась она Марии.
- Да что ж разыскивать-то? Али дело какое?
- Как же не дело-то. Еще когда обещала ты отписать мне грамотку на пожни за Клязьмою, а всё тебе
недосуг.
- Ин запамятовала?
- Должно, запамятовала, - кивнула Досифея с тревогой во взоре. - Как приезжала ко мне с Юрием на
Петров день, так и сказывала: отпишу, мол, я тебе те самые пожни. Я и жду-пожду...
- Вишь, и впрямь запамятовала, - сказала Мария.
- Притомилась ты, княгинюшка, себя не блюдешь - всё в молитвах праведных да в заботах. И личиком
поосунулась...
- Всё в заботах, - кивнула Мария и, переводя разговор, спросила игуменью:
- Впервой ты сюды заглядываешь, Досифея. Скажи-ко, нравится ли тебе собор?
- Да какой же это собор, матушка? - удивилась игуменья. - Без глав да без крестов?..
- И главы возведут, и кресты поставят, - мечтательно поглядела Мария поверх лесов. - А станом-то
каков?
У Досифеи в монастыре старенькая церковь этой не под стать. Не из камня делали ее, а рубили из сосновых
кругляшей. Поела сырость ее, крыша кое-где прохудилась, в иконостасе - ни золота, ни серебра. Но
жаловаться княгине на бедность она не посмела: когда бы всего того, что дадено Марией, не прятала она в ларь,
и не такой бы собор возвела, а уж прохудившуюся крышу починить могла бы давно да кругляши бы, где надо,
положила новые.
Так и не ответила она на вопрос княгини, а свою обиду проглотила. Поняла Досифея, что не перепадет ей
более ни угодий, ни гривен кун. И просить нечего. В иной-то год до ста гривен серебра получала она в свой
доход, а нынче ежели достанет пятьдесят - и то не в убытке. Может и вовсе обнищать ее монастырь. Против
притчи не поспоришь. Зря тревожила она княгиню, зря напоминала про грамотку - осерчает, так и вконец
пустит по миру...
Не обманули игуменью худые предчувствия, а то, что думала она снова прельстить Марию, то перед собою
пустая была похвальба. Робела она, стоя рядом с княгиней, княжичам угодливо улыбалась, не смела поднять
глаза.
Скрипели под тяжелыми шагами мужиков леса, раскачивались крепко врытые в землю стояки. Задрав
голову, Никитка поглядывал на каменщиков со двора, покрикивал, иногда сам взбегал по шатким
перекладинам.
Кирпичи и камни носили на досках с перекинутыми через плечи веревками, иные горбились под грузом,
иные шли легко.
- Берегись! - послышалось рядом.
Что-то хрястнуло, оборвалось, со спины проходившего рядом мужика посыпались в лужи кирпичики. Один
из них, самый резвый, доскакал до Святослава, ударил княжича в ногу. Мария охнула и схватилась рукой за
сердце.
Святослав, прыгая на одной ноге, заскулил. Слепо тыча перед собой посохом, Досифея набросилась на
оторопевшего мужика:
- Ослеп сдуру, ирод! Куды мечешь камни?
Посох попадал мужику по голове и по плечам, ударял хрястко, как по мешку с мокрым песком. Сдернув
шапку, мужик упал на колени, задергался от испуга, завыл нутряным голосом:
- Пощади, княгиня!..
- Ишь чего захотел! - плотоядно щерилась Досифея, продолжая молотить его посохом. - Пощады
запросил!.. В поруб, в поруб его!..
Княгиня оторвалась от Святослава, позвала через двор:
- Никитка!
- Что велишь, княгинюшка? - скатился Никитка с самого верха лесов. Тяжело дышал, смотрел на
мужика с укором.
- Твой мужик? - спросила Мария.
- Не, он из кликнутых...
Замешкавшийся сотник подбежал позже всех, протиснулся через толпу, молча ударил мужика увесистым
кулачищем по затылку. Ударил еще раз - в подбородок. Мужик дернулся и упал в грязь.
Толпа раздвинулась, пропуская княгиню. Святослав стоял в стороне и тихонько всхлипывал: кирпич был
небольшой, ударил его несильно. В глазах выглядывающего из-за спины матери Юрия светилось любопытство.
- Мужик неразумной, - сказал Никитка. - Да и не его вина, княгиня. Досточка, вишь ли, преломилась...
- Ты, заступник, молчи, - оборвала его Мария.
Никитка осекся, но в толпе еще послышались голоса:
- И верно, досточка преломилась, княгинюшка... Будь ласкова, не гневись.
- Ладно, - стоя над распростертым в грязи мужиком, сказала Мария и обвела всех холодным взглядом.
- Ежели досточка, так почто преломилась?
- Сучочек, должно.
- Али трещинка...
- А кто досточку ту стругал? Кто мужику ее на спину сунул? - в упор глядя на сотника, спросила Мария.
Сотник побледнел и попятился:
- Мы каменщики, княгиня, мы досточки не стругаем... Енто, чай, мостников работа, аль еще кого.
- Мостников, знамо, мостников, - подтвердили в толпе.
- А зовите-ко сюды, кто у них за старшого, - повелела княгиня.
- Эй, кто старшой у мостников? Подь сюды! - от одного к другому стали перекидываться голоса.
Толпа выдавила в круг рыхлого старичка с козлиной реденькой бородкой. Старичок снял шапку и
поклонился Марии. Близорукие глаза его были узко прищурены.
- Ты у мостников старшой?
- Я...
- Так почто же ты, старшой, за мостниками не глядишь?
- Гляжу, княгиня. Всё, как ты повелела, справляем в срок...
Вдруг взгляд его упал на распростертого в грязи мужика.
- Все он, все он, княгинюшка, - вырвалась вперед Досифея и снова замахнулась посохом.
Старшой мостников попятился перед игуменьей.
- Стража! - крикнула княгиня. Никто не отозвался. Подбежал отрок в малиновом летнике, распихал
любопытных.
- Что повелишь, матушка?
- Бери-ко его да вяжи покрепче.
Отрок сунулся к старику, неумело заламывая ему руки за спину.
- А вы куды глядите, мужики? - рассердилась княгиня.
Каменщики неохотно помогли отроку. Связанный недоуменно таращил глаза.
- Меня-то за чо? Чо меня вяжете-то? - бормотал он, обращаясь к молчаливо стоящей толпе.
- Наперед оглядчивее будешь, - наставительно сказал сотник, помогая подняться мужику. Мужик охал,
ощупывая разбитое лицо.
- Княгиню благодари, - напомнили из толпы.
- Спасибо, матушка, - униженно улыбаясь окровавленным ртом, поклонился мужик Марии. - Не желал
я худа княжичу - досточка, в
...Закладка в соц.сетях
