Жанр: История
Большое гнездо
...ликом мосту, вспомнил и о сегодняшнем поединке.
- Да где же парнишка твой? - забеспокоился Веселица. - Не заплутал ли часом?
В лесу совсем стемнело. Возбужденно переговариваясь, вои правили прежним путем к владимирской
дороге.
- Жаль, Прова со всей ватагой не схватили, - говорил Звездан, сидя позади Веселицы на его коне, - а с
Вобеем я бы и сам справился.
- Ничо, - отвечал Веселица. - Нынче Прову наши места заказаны. Уведет он своих людишек подальше
куды. Вот вернемся, скажу посаднику, чтобы слал по дорогам разъезды.
Правя конем среди темных кустов, радовался Веселица: то-то попотешит он Малку, то-то удивит. Когокого,
а Звездана в гости в этакую пору она не ждет.
У Ошани мысли были свои. Думал он, как переступит порог избы, как обнимет перепуганную Степаниду и
велит нести из погреба меду. А наутро в городе все узнают, как он ловил лихих людей, и не с кем-нибудь, а с
Веселицей, любимым Всеволодовым дружинником...
Оставленный при дороге мужичок ждал их исправно, дрожа от холода и от страха под ракитовым кустом.
Ошаня посадил его на своего коня.
- А сермяга? А чоботы? - пропищал мужик.
- Жаль, сермяги и чоботов твоих мы не добыли, - сказал Ошаня. - Завалялись у меня где-то дома новые
лапти, сыщется и худой зипунишко...
- Дурни вы сиволапые, - ругался мужик. - Почто на срам везете? Лучше бы мне под тем кустом
помереть.
Вот как ему жаль было своей сермяги и своих чоботов.
- Сам тачал чоботы, а сермягу жена мне сшила, - ворчал он. - Вернусь, что сказывать буду?
- Авось не вернешься, - успокоил жадного мужика раздосадованный Ошаня, - авось пришибут где -
на этот раз до смерти...
Переяславль встретил их тишиной, только кое-где взбрехивали страдающие бессонницей старые псы.
- Пойдемте все ко мне в гости, - пригласил Веселица.
- А что, - согласились мужики, - можно и в гости. Жена-то не проводит помелом?
- Моя не проводит, - похвастался Веселица.
Отворили ворота, въехали. На дворе, у столбика, стоял привязанный конь.
- Уж не мой ли? - приглядываясь к нему, прошептал Звездан.
4
И точно - каурый. От радости у Звездана перехватило дыхание. Ежели каурый на дворе, то и Митяю где
же быть еще, как не в избе.
- А я тебе что сказывала? - закричала Степанида Малке, разглядывая входящего в, горницу Ошаню. -
Чтобы мой погостевать пропустил, такого отродясь не бывало...
Удивленно выпучив глаза, Ошаня взирал на жену.
- Аль видишь впервой? - кричала Степанида. - И где тебя лешие носили?
- Вот баба, - передохнув, сказал Ошаня. - И отколь в ней только зло родится? Отколь слова берутся
поганые? Ну, что честишь? Аль не видишь, что не один я, а с другами?..
- Дружки твои - такие же квасники1. А ну, как хвачу кочергой!..
- Э-э, - попятился к двери Ошаня. Веселица, смеясь, обнял его за плечи.
- Ты, Степанида, не очень-то в чужом дому... Ошаня - мой гость, и моих гостей привечает моя хозяйка.
- Милости прошу, дорогие гостюшки, - выдвинулась из-за спины Степаниды Малка. - Проходите к
столу, отдыхайте с дороги...
- Спасибо, хозяйка, - отвечали гости. - Доброе словечко в жемчуге...
- Просим милости вам от бога...
- Жить да молодеть, добреть да богатеть...
Все здоровались по чину, степенно проходили, крестясь на образа, рассаживались по лавкам.
- А Митяй где? - нетерпеливо спросил Малку Звездан. - Сказывай, куды спрятала Митяя?
- Тута я, куды меня прятать? Чай, не пряник, не съедят...
Парень вышел из-за полога, улыбаясь во все лицо. Обнял его Звездан, расцеловал в обе щеки.
- Да как же ты Веселицыну избу разыскал?
- Добрые люди подсказали.
- Мне он повстречался, - подала помягчавший голос Степанида. - Вижу, скачет парень сам не свой,
конь в мыле. А наши-то только что в лес подались. Ну и напугалась я - уж не беда ли с кем стряслась?.. Хоть и
дурак у меня мужик, а всё жаль. Все сердце-то об нем болит... Ну, я ентово паренька и остановила. То да се -
выспросила да к Малке и проводила...
- Ай да баба! - воскликнул Ошаня. - Нешто не врешь? Нешто и впрямь тебе меня жаль?
- Да как же такого беспутного не жалеть? - засмеялась Степанида.
Ошаня хрюкнул от удовольствия и потянулся к ее губам.
- Ишь ты! - оттолкнула его от себя Степанида. - Сиди, где посадили, и озоровать не смей.
Размякшие гости разноголосо подначивали Ошаню:
- Ты, Ошаня, не робей!
- Эк разошлась твоя баба!
- Со Степанидой управиться - не лодию срубить!..
Счастливо блестя глазами, Веселица отозвал Малку в сторону, велел нацедить меду.
- Да за пленником нашим пригляди, что сидит в погребе. Горбушечку сунь ему, водицы...
- Может, медку подать?
- Можно и медку. Только дверь-от не отпирай, шибко злой он...
- Ой! - вскрикнула Малка.
- Да не бойсь ты, не бойсь, - успокоил ее Веселица. - Погодь, дай-ко я сам схожу.
На дворе - тьма. Кони, пофыркивая, сбились в кучу. Черное небо густо усыпано звездами, над частоколом
узеньким серпиком повис молодой месяц.
Веселица бросил коням охапку недавно накошенной травы, осторожно нащупывая ногами ступеньки,
спустился в погреб. В погребе было холодно и сухо. За досками в щелях попискивали мыши, затхло пахло
землей и душисто - медом. Нацедив полное ведерко, Веселица выставил его наверх, подтянувшись,
выпрыгнул сам. Зачерпнув ковшик меда, подошел к дверце, прислушался: Вобей не спал, ворочался на соломе.
- Эй ты, - позвал Веселица.
- Чего тебе? - не сразу откликнулся Вобей.
- На вот, проголодался, поди...
Веселица вынул из-за пазухи хлеб, просунул в щелку. Пролез под дверью и ковшик с медом. Вобей жевал,
чавкая, громко хлебал мед.
Веселица посидел перед дверью на корточках. Не дождавшись ковшика, встал, чтобы уйти.
- Погоди, - сглотнув, сказал Вобей за дверью. - Слышь-ко?
- Ну?
- Ты того... Ты меня посаднику не отдавай.
- Чегой-то?
- Не пощадит меня посадник. Сымет голову, ей-ей... Вобей помолчал, что-то долго соображая. Веселица
снова собрался уходить.
- Стой! - приник к доскам Вобей. Дышал неглубоко и часто. - Ты бы меня отпустил, слышь-ко. Тебе-то
какая от моей смерти польга?.. Скажешь, сам, мол, утек. А там пущай ловят. Уйду в леса, в пустынь2, стану
жить, грехи отмаливать...
Вспомнил Веселица Мисаила, не по себе ему стало - а что, как и впрямь раскается грешник? Бог ко всем
милостив.
- Врешь ты все, Вобей, - сказал он сдавленно.
________________________________________________________________________________________________
1 Квасник - пьяница.
2 Пустынь - уединенная обитель.
- Вот те крест, не вру, - убеждал пленник, еще ближе припадая к доскам. - Нет мне пути обратно в
свою ватагу, К людям пути нет. Пусти.
- А что, как сызнова выйдешь на дорогу? За жизни загубленные кто в ответе будет?
- Не выйду... Опостылело мне все. Раскаянья хочу... А посадник не даст грехи отмолить. Доброе дело
свершить не даст. Умру, как вор, никто про мое раскаянье не узнает.
Веселица молчал, но и не уходил, внушая Вобею надежду. Еще горячее, еще доверительнее говорил Вобей:
- Каюсь, много совершил я злых дел, смерти лютой заслужил. Но коли открылся мне свет истинный,
нешто дашь умереть, не вкусив праведной жизни? Душа у тебя добрая, глаза ясные. Как увидел я тебя, так
сразу и подумал: вот оно, мое спасение, через него обрету свет истинный... Отпусти.
Нет, не прошли зря твои вечерние беседы, доверчивый и кроткий Мисаил, запали они Веселице в сердце.
Другой бы раздумьями терзаться не стал, и Вобеевы слова его бы не поколебали. А Веселицыны руки уже
коснулись запора, и трепетные пальцы откидывали щеколду... Не торопись, Веселица, подумай еще раз: доброе
ли дело творишь, не выпускаешь ли на волю темное зло?
Но говорил Мисаил: "Прости - и прощен будешь..."
- Выходи.
Озираясь, выбрался на волю Вобей, взъерошенный, как зверь, упал на колени, губами приник к руке
дружинника:
- Ангел ты, святая душа. А во мне не сумлевайся - исполню свой обет и за тебя помолюсь.
- Молись, грешник, молись. Да не мешкай, ступай, покуда не увидели...
Кинулся Вобей во тьму, и затихли его шаги в отдалении. Веселица еще постоял немного, усмиряя
встревоженное дыханье, взял ведерко с медом и вошел в избу.
- Ты где же это пропадал? - накинулся на него Звездан. - А мы уж искать тебя наладились...
- Чо искать-то? - смущенно пробормотал Веселица. - Покуда меду нацедил, покуда коням сена задал
- седни у всех денек был не из легких.
- Вобея проведал ли? Сидит?
- Куды ж ему деться?..
Вои засмеялись, Звездан похлопал Веселицу по плечу:
- Поворачивайся, хозяин. Вон и ковшички, и чары уже на столе. Лей, да мимо не пролей, а мы песни петь
будем.
- Скоморохов бы сюды!
- А то и гусляра...
- Гусляры князей забавляют. А мы сами себе и скоморохи, и гусляры.
Митяй глядел на всех с восторгом. Вот она жизнь! И четырех дней не минуло, как выехали из Новгорода, а
сколько всего довелось повидать. Подле Ефросима-то робкой была его душа, а здесь робкому не место. Пили
все помногу, еще боле хвастались. Митяй тоже хвастался - и никто над ним не смеялся, слушали с уважением,
как равного...
А Веселице почему-то вдруг сделалось грустно. И зря ластилась к нему Малка, зря старался рассмешить
Ошаня.
Под утро иные спали в ложнице - вразброс на половичках, иные - в горнице на столах. Только Ошаню и
Веселицу не брал крепкий мед.
Ушла Степанида. Поводя вокруг себя покрасневшими глазами, Ошаня говорил с угрозой:
- Пойду к попу Еремею. Хочешь, пойдем со мной?
- Не, - отвечал Веселица, мотая головой.
- Ну, как хошь, - обиделся Ошаня и встал из-за стола. - Спасибо, хозяйка, за хлеб-соль. Ввечеру ко мне
наведывайтесь...
- Куды же ты? - забеспокоилась Малка. - Глянь-ко, едва на ногах стоишь.
- Мне бы ишшо чару, - икнув, сказал Ошаня и грохнулся посреди горницы на прикорнувшего воя. Вой
только хмыкнул, но даже не пошевелился. Ошаня деловито подобрал под себя его ногу, устроился, как на
подушке, и мигом заснул.
- Пора и нам спать, - позвала Малка Веселицу.
- Чо разговоры зря говорить, - сказал посадник утром, выслушав Веселицу. - Ведите пленника,
поглядим, что за зверь...
Был он в хорошем настроении и не сонный, как вчера, - видно, предстоящая забава радовала его и
бодрила.
Ошаня виновато замялся. Веселица почесал за ухом.
- Не гневайся, боярин, - начал дружинник. - Человечка того лихого мы и впрямь словили - вои твои
соврать не дадут.
- Да за чем же дело? - насторожился посадник, с удивлением разглядывая ранних гостей. Были они с
перепоя вялые и пришибленные - языки ворочались с трудом. Да это не беда - кто не пивал на радостях? Вон
и сам боярин не много дней тому назад набрался на крестинах, едва в терем приволокли.
- Сбёг наш пленник-то, - пробормотал Ошаня, запинаясь.
- Как это - сбег? - сразу потух боярин. - Что ты такое бормочешь?..
- Все верно, - подтвердил Веселица, пряча глаза. - Сбег...
- Куды же сбег-то? - невпопад выпалил посадник.
- А кто его знает, - сказал Ошаня. - Сбег - и всё тут. Ищи ветра в поле...
- С вечера заперли мы его в надежном месте, а он сбег...
- Дурни вы, - в сердцах обругал их боярин, - почто сразу в мой поруб не привели?
- Поздно было. Беспокоить тебя не хотели...
- Али насмехаться надо мной вздумали? - разжигал себя посадник.
- Что ты, боярин! - замахал руками Ошаня. - Да как же это мы над тобою насмехаться-то стали бы?..
- Сами виниться пришли, - поддержал приятеля Веселица.- Ты уж нас прости...
- Ладно, повинную голову меч не сечет, - подумав, смягчился посадник. - Однако, велю я вас самих
посадить в поруб, чтобы впредь неповадно было. Добрая наука - хороший урок. Эй, люди!
Вошли отроки.
- Отворите-ко темницу да киньте туды добрых молодцев. Пущай маленько поразмыслят.
Схватили отроки Ошаню с Веселицей под руки, повели через двор. А во дворе вои их ждут, Звездан с
Митяем да Малка со Степанидой.
- Куды же это мужиков наших повели? - завопила Степанида.
- А туды и повели, чтобы честной народ понапрасну не тревожили, - сказал оказавшийся рядом поп
Еремей.
- Ну, Еремей, возвернусь из поруба, угощу я тебя!.. - замотался в руках у отроков Ошаня. - И ты,
Степанида, гляди...
Ночной хмель еще не вовсе выскочил у него из головы. Отроки смеялись, держали Ошаню крепко, не
больно заламывали ему руки назад - боялись повредить: мастеру руки да голова всего нужнее, а про добрые
его дела знали все, Ошанины лодии славились по всей Ростовской земле.
С радостью и тревогой приглядывалась Мария к тому, как взрослеют ее сыновья.
С радостью - потому что родная кровь, потому что все красивы и статны, обличьем в отца. С тревогой -
потому что разными они росли, потому что не были друг на друга похожи. И больше всего любила она
Константина с Юрием. И больше всех Константин с Юрием ее тревожили.
Когда совсем маленькими они были, все было у них общее. А повзрослели, вытянулись, пораздались в
плечах - и стало их не узнать. Константин больше льнул к отцу, Юрий - к матери. Юрий - с Марией в
монастырь, Константин - к Словише. Все чаще повадился он бывать у лихого Всеволодова дружинника. И
князь потакал ему, позволял проводить целые дни в Словишином тереме.
Рано научился Константин держаться во взрослом седле, правил конем, как заправский вершник, из лука
метко стрелял и уж прилаживался помаленьку к тяжелому Словишиному мечу.
Тогда по заказу Всеволода сковал ему Морхиня меч маленький, по руке, но острый, из крепкой закаленной
стали.
- Еще порежется малец, - вздыхала Мария, не смея перечить князю.
- А пущай и порежется, - отвечал Всеволод, - в другой раз сноровистее будет. Ты вот мне Юрия вовсе
попортила - чернец он, а не княжич. Почто балуешь дитя?
Да как же его не баловать? - со слезами на глазах говорила княгиня. - Кому же и баловать дите, как не
матери?
- Константина тебе не отдам. Он - старшой в роду, - раздражался Всеволод, - ему дело мое
продолжать...
- Еще когда вырастет.
- Вырастет - не заметишь. А после его учить поздно будет.
За Юрия болело у Всеволода сердце. Иной раз и попрекнул бы Марию, но язык не поворачивался - ладно,
время пройдет, все само по себе образуется. Надоест и ему класть земные поклоны, надоест слушать
бестолковые бабьи разговоры.
Время шло, а одно сплеталось с другим. Стала примечать Мария, что все больше отдалялся от нее
Всеволод. Все реже звал к себе, все реже хаживал к ней в ложницу. Истосковалась у нее душа, изранилась
подозрениями. "Не завел ли себе полюбовницу князь? - думала она. - Не наскучила ли я ему?"
Подолгу гляделась в зеркало, пальчиками расправляла морщинки, замечала, что стареет. Приглашала
бабок-травниц, просила у них совета: как молодость, красоту сохранить?
Бабы-травницы угодить ей старались, каждая давала свой совет:
- Растирай бурачок с медом, смазывайся по утрам...
- Пей настой брусники, собранной в зарев...
- Лопухом волосы-то мой, от лопуха седина не заводится...
Но била ей в виски седина, все больше появлялось белых прядей, а у глаз - мелких морщин. Не помогали
ей советы прилежных травниц, годы шли, разрушая былую красоту.
Ворчливой сделалась Мария, сердилась на свеженьких дворовых девок, а раньше сиживала с ними
вечерами, слушала их песни, сама не прочь была спеть или рассказать сказку.
Любили ее девки, а теперь побаивались. Особенно с тех пор сторониться стали, как обварила она
Найденышку из Заборья, веселую проказницу и хохотушку. Ямочки были у Найденышки на щеках, белые зубы.
Но застала Мария ее как-то со Всеволодом на заднем дворе возле медуши. Почудилось, что обнимал ее
князь, что целовал ее в губы. Почудилось только, а утром стряслась с Найденышкой беда. Опрокинулся на нее
котел с горячей водой, закричала девушка, выбежала в переход сама не своя от боли.
В ту пору никого с ней не было, одна только княгиня наведалась проверить поварих.
Про Марию Найденышка никому ничего не сказывала, но шила в мешке не утаишь. Через неделю
отправили ее обратно в деревню, а девки стали недобро шушукаться за спиной княгини, сторонились,
сердечные тайны свои от нее берегли.
Правда это, не правда ли, а слухи ползли, и стала примечать Мария на себе Всеволодовы укоризненные
взгляды. Неужто и впрямь он ее разлюбил, неужто поверил злым языкам?..
Ведь не было же ничего, не покушалась она на Найденышку. В одно только по-бабьи поверила, что
обнимал Всеволод девушку. А раз поверила, то и защитить себя не смогла. Винилась в несодеянном, в том, что
пожелала ей лиха, а беда возьми о ту пору и стрясись. Будто подслушал кто, будто нарочно подстроил. Не
роняла она котла, а только задела, проходя мимо.
Еще угрюмее, еще нелюдимее сделалась Мария с того дня. И, пряча неловкость, окружала себя излишним
вниманием и заботами. Наслушавшись про царьградский гордый обычай, велела отменным владимирским
мастерам изготовить для себя носилки, покрыть их золотом и украсить каменьями и в тех носилках
показывалась на улицах города...
- Не дури, - сказал ей однажды Всеволод. - Не богородица ты. Почто носить тебя, как святую икону?..
Было время, делила она с ним и радости и горести беспокойной жизни. И не нужно ей было иного, как быть
только рядом, ловить мимолетный взгляд его восхищенных глаз. Знала, люба она ему, дорога. Верила в него,
радовалась его победам.
Да и теперь немного нужно ей было, да прошлого не вернуть. Летит быстротечное время, оставляет
зарубки, меняет облик людей и земли. Лишь обуянный давнишней задумкой словно не стареет и не меняется
Всеволод. На княжом дворе, что ни день, суета и сполох. Что ни день, скачут во все стороны Руси неутомимые
гонцы. Слетаются разные вести в высокий терем - и из тех вестей, извлекая свою выгоду, плетет Всеволод
крепкие сети на русских князей: ссорит и мирит их между собой, принимает клятвы и рушит данные обещания
- собирает вокруг Владимира, разрозненные княжества, большие и малые уделы.
И как только хватает ему дня, как только успевает окинуть взглядом своим необъятное!
В трудах позабыты пиры и охоты, пылятся на полках свезенные с разных концов земли любимые книги. Не
до них теперь Всеволоду - торопится он, спешит оставить сынам своим в наследство могучую Русь. Но,
словно песок, расползается под рукою содеянное, не сдаются своевольные бояре, не хотят ходить под ним
строптивые князья. И снова - где ласкою, где угрозою, где силой, а где и обманом - сгребает он все под себя,
зорким глазом глядит вокруг, что осталось еще, куда не дотянулась его рука?..
Раньше знала Мария задумки его и сомнения, нынче он одинок. Не с кем поделиться князю терзающей его
тревогой. Отдалилась она от него бабьим своим коротким умом, растя сыновей, обделила вниманьем и лаской.
Нет такого плеча, прильнув к которому, облегчил бы он свою душу.
Не знала про то Мария, как, удалившись в свои покои, горячо и подолгу молился он за спасение Русской
земли. Не видела она его слез, не слышала его рыданий. Смахнув слезу, выходил он к боярам с просветленным
взглядом, говорил спокойно и мудро, и казалось ей, да и всем так казалось, что все на десятки лет знает он
наперед.
Весть, принесенная Звезданом из Новгорода, была для Всеволода сильным ударом. Все уж, казалось, шло,
как задумано, качалось новгородское вече, колебался Боярский совет, но не прост был Мартирий, недооценил
его Всеволод, и из южной распри сумел владыка извлечь для себя великую выгоду. Все туже переплетался
единый клубок, все крепче связывались отдельные узелки.
Черниговский князь Ярослав, поднявший на Рюрика руку, поднял ее теперь и на него. А за спиною
Ярослава стояла воинственная Волынь.
Занятая собой, ничего этого не знала Мария. Проведывавший по вечерам княгиню епископ Иоанн обо всем
этом рассказывал смутно. Был он тоже озабочен и хмур, сказывался больным, жаловался на ноги и грудь,
покряхтывал и ласково гладил по голове молодых княжичей.
В опочивальне Всеволода оплывали толстые свечи, молчаливый Ратьшич сидел, понурясь, на перекидной
скамье, морщил загорелый лоб и время от времени, отзываясь на свои мысли, покачивал головой.
Всеволод по привычке ходил из угла в угол, иногда задерживался возле стола, раздраженно ворошил
сваленные грудой грамоты. И снова ходил, и снова задумчиво пощипывал бородку, надкусывал седой ус.
- Почему молчишь, Кузьма?
- Думаю...
И снова мерил шагами опочивальню князь.
- Все думаешь, Кузьма?
- Думаю...
- Ловко обошел нас Мартирий.
- Куды уж ловчей.
- Не миновать нам новой усобицы...
- И я так думаю, князь, не миновать.
Умен был Ратьшич, неспроста дольше других удержался возле Всеволода. Мысли князя читал издалека,
предупреждал его желания.
- Давно пересылается с тобою Рюрик, обижается, что не идешь с ним вместе на Чернигов... Да и
засиделась твоя дружина, князь, - пиры пируют добры молодцы, озоруют от безделья. Не пора ли в стремя?
Не пора ли тряхнуть стариной?..
Давнишняя вражда Киева с Черниговом была Всеволоду на руку: втянутый в распрю Роман тоже вел себя
покорно, не беспокоил верного Всеволоду Владимира галицкого. Но нынче дрогнули весы - перетянул
враждебную чашу непокорившийся Новгород. Ежели вовремя не пригрозить Чернигову, то и Роман подымет
голову, Владимиру галицкому не устоять - и рухнет воздвигнутое годами, откажутся ходить по Всеволодовой
воле не только южные, но и северные князья...
Вона как размахнулся Мартирий, блюдя новгородскую вольницу! Недооценил его Всеволод, не учел его
византийский изворотливый ум.
Ушел Ратьшич. Оплыв, погасли сгоревшие свечи. Ранний рассвет проникал в оконце.
"Вот оно, - думал Всеволод, вспоминая Звездана.- Не жаждал я крови, всю жизнь обходился терпением
и молитвой. И не я вышел на брань, не я первый обнажаю свой меч... Но ежели, окруженный обманом и
коварством, смирюсь покорно, то не ввергну ли землю Русскую в еще более жестокое кровопролитие?"
Памятуя заветы Микулицы, жесток и неогляден с врагами своими был Всеволод. Разгневался он и слушая
прямые речи Звездана. Такого не говаривал ему еще никто - хулители хулили на стороне, а ближние бояре
льстили, и к лести их, как к воде и воздуху, привык князь. Но почувствовал он в словах молодого дружинника и
свою давнишнюю боль, и свои давнишние сомнения.
Нет, не по наущению врагов говорил Звездан, а высказывал сокровенное, душою страдая за дело, которому
Всеволод отдал всю свою жизнь.
Преступил он свой сложившийся обычай - не наказал Звездана, поверил ему и теперь, глядя на вымытые
белой ночью окна опочивальни, думал о нем хорошо и спокойно.
Не знал он, что не спала в этот час и Мария, но мысли ее были совсем о другом, не спал Иоанн, ворочаясь
на жесткой епископской лежанке, метался и беспокоил Досаду растревоженный плохими снами Кузьма, и
только Словиша спал хорошо и сладко, подсунув под щеку теплую ладонь, - не знал он, что заутра поставит
его Всеволод в голове дружины и велит, рассылая впереди себя дозоры, ходкой рысью идти на Чернигов...
Одноок проснулся от громкого стука в ворота.
- Эй, боярин, вставай!
- Что за крик?
Одноок выскочил на крыльцо в исподнем, перегнулся через перила. Во дворе стоял молодой вой в
надвинутой набекрень суконной шапочке, подбоченясь, накручивал на руку гибкую плеть.
Сметлив был боярин, быстро понял, что не простой это вой, а посланный от великого князя. Простые вои
без нужды не будят по утрам бояр. И ежели появился он на дворе, значит, дело важное.
- Вот тебе князев указ. Неча без дела сидеть в своем терему, боярин. Собирай дружину да немедля ступай
в детинец.
- Да куды же я с дружиною - в мои-то годы? - почувствовав слабость в ногах, присел Одноок.
- Про то князем сказано не было, - спокойно отвечал вой, собираясь уходить.
- Да погоди ты, куды торопишься, - остановил его Одноок. - Почто кличет князь?
- Про то нам не говорено. Ты - боярин, тебе лучше знать.
Сказав так, с достоинством, юный вой ушел, покачиваясь, со двора, а Одноок еще больше оробел, не знал,
что и подумать. Но как там ни думай, как ни соображай, а князева указа не обойти и в детинец с дружиною
являться надо. Таков древний обычай, и отступиться от него никто не в силах.
А поотвыкли бояре от княжеской службы, долго жили мирно, с соседями не враждовали, во чистом поле
силою не тягались. Иные и меча в руках не держали по многу лет, иные и конем брезговали - разъезжали в
возках да на пуховых подушках.
Нет, не было у Одноока охоты идти в далекий поход, но от Всеволода не откупишься. Знал он: что сказано
князем - то закон. И преступить его - значило обречь себя на великую немилость до конца своих дней.
И так уж Одноок у Всеволода на плохой примете, и все-таки идти в детинец ему не хотелось.
Однако, тут же рассудил боярин, как знать - не вернет ли он на сей раз былого к себе княжеского
внимания? Ежели добрую дружину приведет, да на добрых конях, ежели снаряжение будет справным, не
похвалит ли eго князь, не выделит ли среди прочих?..
В ином-то деле прижимист и скуп боярин, а тут, пожалуй, придется раскошелиться...
Через два дня, точно к условленному времени, явился Одноок на княж двор.
Перед тем как ехать, придирчиво оглядел воев и остался доволен. Не каких-нибудь хилых людинов собрал
он в дружину, а всё рослых мужиков. Не старенькие кольчужки на них, а почти на всех - добротные дощатые
кольчуги. Шлемы блестят на солнце, в руках - не грабли да вилы, а копья и мечи, у иных за спинами тугие
луки, круглые тулы1 полны острых стрел.
________________________________________________________________________________________________
1 Тула - колчан.
Сам боярин тоже для себя постарался: бронь надел дорогую, с серебряной насечкой, червленый щит на
руке с солнечным кругом, меч на боку в дорогих ножнах.
Ладно. Прибыл он вовремя к детинцу, а у ворот - густая толпа. Со всех сторон стекаются боярские
дружины. Шум стоит и гвалт, каждому хочется впереди других ко князю попасть. Не один Одноок такой
хитрый, другие тоже кое-что соображают.
Но больше всего расстроился боярин, когда увидел Конобеевых мужей. На что он расстарался, а Конобей
его далеко переплюнул. Краше его воев не было во всей толпе. Стегнул Одноок своего коня, врезался в самую
гущу. Стал распихивать мужиков, помахивать плеточкой:
- А ну, посторонись! А ну, дорогу б
...Закладка в соц.сетях
