Жанр: История
Большое гнездо
...ж встали дыбом редкие волосы на голове боярина, уж занес над его головой свой сверкающий топор
Веселица, как вдруг со всхода коршуном свалилась на двор старая клетница Макрина, с воплем кинулась
навстречу Веселице, и Одноок бросил свое многопудовое тело к подклету, рванул на себя дверь, впихнул
животом в подклет заверещавшую повариху.
- Щеколду-то, щеколду! - завопил не своим голосом. И тут же без сил повалился на пол.
Один только этот миг и спас боярина. Оттолкнув Макрину, бросился за ним вслед Веселица к подклету, но
дверь уж была заперта.
- Выходи, боярин! - неистовствовал Веселица, ударяя, в дверь топором.
Щепки летели от двери, но недаром Одноок сам подбирал на свой терем дубовые плахи. Выдержали они
приступ, не подвели боярина, а то бы не жить ему на этом свете.
Долго еще буйствовал во дворе Веселица. Разогнал мужиков по углам. А после сел, обессилев, на нижний
приступок крыльца и вроде бы задремал.
Тут-то и накинулись на него осмелевшие боярские слуги. Били батогами и кольями, пинали ногами и
плевали в лицо. И не защищался Веселица, ни на кого из слуг не поднял руки.
Выбравшийся из подклета боярин ругался громче всех и топал ногами. Но и на него не взглянул Веселица.
А когда он потерял сознание, бросили его в телегу, отвезли за Лыбедь и оставили там под речным откосом
- подыхать.
- Собаке - собачья смерть, - сказал Одноок.
От страха у него до самого вечера дрожали коленки...
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Поделив со Святославом великое киевское княжение, Рюрик Ростиславович долгих двенадцать лет жил
тайной мечтою: единовластно утвердиться на берегах могучего Днепра. Святослав был стар и хвор, но дни
тянулись за днями, шли годы, а князь не спешил умирать. Когда же свершилось, когда же после долгого
ожидания, казалось бы, все препятствия остались позади и можно было наслаждаться, сидя над всеми князьями
на киевской Горе, когда отшумели богатые пиры и все князья, принимавшие в них участие, разъехались с
________________________________________________________________________________________________
1 Подклет - нижнее жилье избы, подызбица.
богатыми дарами, могучий владимиро-суздальский князь Всеволод Юрьевич покачнул под Рюриком высокий
стол.
И сразу померкла недолгая радость. Приуныл Рюрик, к дружине не выходил, все дни проводил в ложнице,
глядя потухшими глазами на пасмурные лики святых. На что уж был податлив на ласки жены своей Анны, но
тут и ее выпроводил за порог:
- Не до тебя мне ныне.
- Ты бы с дружиной посоветовался, призвал бояр,- со слезой в голосе уговаривала его жена. - Сходи к
митрополиту...
- Отстань.
- На себя-то погляди. Почернел весь, сошел с лица.
- Отстань, - приподнялся с лавки князь. - Эко взялась твердить одно и то же - кшить!
Завывая в голос, вышла Анна за дверь, прислонилась к косяку:
- Господи, услышь мои молитвы, не лишай ты князя разума. Смири гордыню его, смягчи сердце...
"Крепко держит нас всех владимирский князь, - рассуждал Рюрик наедине с собою. - Все кормимся с
рук его. По праву-то старшинства и киевский стол Всеволодов. И города, отданные мною Роману, Всеволоду не
нужны, а замыслил он поссорить меня с зятем".
Три дня не показывался князь из терема, удивляя дружину, на четвертый отправился к митрополиту.
Никифор выслушал его внимательно и так ему сказал:
- Послушайся меня, князь. Ежели не уступишь Всеволоду, добра не жди. Пошли немедля гонца к Роману
и все ему объясни. Дай ему другие города.
- Осерчает Роман.
- С Романом ты всегда договоришься, а Всеволода тебе не уговорить. И зря надумали вы с Давыдом, не
спросясь у Всеволода, делить Русскую землю. Верь мне, нет на Руси сильнее владимирского князя. Не
послушаешься его - потеряешь Киев и вовсе останешься без удела...
Вечером собрал Рюрик дружину, пригласил Словишу и в его присутствии объявил о своем решении. Бояре
роптали, но Рюрик оборвал их:
- Брат мой, владимирский князь, помог мне сесть на киевском столе. Так отплачу ли ему за содеянное
черной неблагодарностью? Ослепила нас с Давыдом гордыня, так нынче хочу исправить ошибку.
С радостным сердцем спешил Словиша донести до Всеволода добрую весть. Скакал, загоняя коней,
вдоволь не ел, сладко не спал, выпрыгнул из седла у дворцового всхода, взбежал в сени, весь серый от
дорожной пыли, а Всеволод, стоявший на коленях перед иконами, выслушал гонца в пол-уха, даже головы не
повернув в его сторону.
Да и что нового мог ему сказать Словиша - и так уж всё знал князь наперед. Тогда еще знал, когда
снаряжал в Киев с грамотой верного человека. Знал он и то, что будет после, о чем не догадывались ни
Словиша, ни Кузьма Ратьшич, ни Рюрик и ни Роман. Тайно родился в голове Всеволода верный замысел - в
тайне до времени и останется: не возьмет он городов, отнятых у Романа для своих сыновей, пошлет в них
посадников, а Торческ из своих рук отдаст сыну Рюрика Ростиславу. И посеет вражду и недоверие между
самыми сильными и опасными князьями, чтобы самому еще тверже стоять на Руси. Давно уж понял он: зря
взывать к совести и разуму князей, одними призывами Русь не сплотить, увещеваниями алчности их не пресечь
(на что уж словоохотлив был Святослав Всеволодович, а нынче кто вспомнит его добрым словом? Да и то, если
правду говорить, сам был жаден и хитер)...
Когда захлопнулась дверь за Словишей, истово перекрестился Всеволод. И на сей раз надоумил господь:
нынче Киев ему не страшен - то-то взбесится Роман, прослышав новую весть, то-то ополчится против Рюрика.
А Всеволоду только того и нужно. Скупо сказывают старики, а вернее не скажешь: разум - душе во спасение,
богу на славу. Аминь.
Выйдя от Всеволода, обескураженный Словиша остановился на крыльце: ехал - радовался, хорошо-де
справил князево поручение, а теперь и не в догадку - никак, осерчал на него князь (откуда было знать ему, что
только что подумал Всеволод о его преданности и решил заутра пожаловать деревеньку под Суздалем?).
Почесал дружинник пятерней за ухом, хлестнул плетью по голенищам сапог и направился к коновязи, как
откуда ни возьмись вывернулся навстречу ему из-за ворот сын боярина Одноока Звездан.
Остановил его Словиша радостным окриком, обнял за плечи.
- Вовсе забыл ты старых друзей, Звездан. Идешь, в землю глядишь, вроде меня и не замечаешь.
Был Звездан недавно взят во Всеволодову дружину, но Словиша приметил его сразу: не хвастлив, не
норовит князю попасть на глаза, в седле держится ловко, смелости ему не занимать. Одно только смущало:
молчалив, тих, в княжеских пирах воздержан. Но зато книжной премудрости хватит и на десятерых. Бывало, в
лесу на привале начнет такое рассказывать, что и у старых воев рты сами по себе раскрываются: да неужто все
это случается на свете?
Увидев Словишу, Звездан разулыбался, стал виновато оправдываться: шел-де от батюшки с тяжкой думой,
снова скаредничает Одноок, стыдно ему за отца перед дружинниками. А вчера побил он до смерти Веселицу -
сегодня ходит мрачнее тучи, всё мерещится ему, будто пригляделись к его усадьбе лихие люди, задумав
дурное, хотят взломать бретьяницы1. На Звездана кричал, грозился спалить ларец с книгами...
________________________________________________________________________________________________
1 Бретьяница - кладовая.
- Да, - сказал Словиша, - суров Одноок. Только ты, Звездан, не робей. Ежели что, пожалуемся князю -
Всеволод за тебя вступится.
- Дело ли это - ходить ко князю с жалобами на отца? - испугался Звездан, отстраняясь от Словиши.
- Экой же ты еще молодой да доверчивый, - успокоил его дружинник. - Ну, коли не хочешь, быть по
сему. А думу свою брось, по-пустому не отчаивайся. Пойдем ко мне в гости.
- Отчего ж не пойти, - согласился Звездан. Словиша тоже нравился ему: был он хоть и близок ко князю,
а близостью своей не кичился; в словах неразборчив, зато умен. И себя защитить сумеет, и слабого в обиду не
даст.
Поехали с княжеского двора верхами. По дороге, лениво подергивая коня за узду, Словиша рассказывал о
поездке в Киев.
Звездан завидовал ему, то и дело перебивал его речь вопросами. Самому-то ему еще не доводилось надолго
покидать отчий дом, а ежели и отъезжал с князем на охоту, то все в своих же лесах - вокруг-то Владимира
знал он каждую тропку и каждое болотце. Но уж очень хотелось взглянуть на мир. Много дорог пролегло по
земле; а чтобы по каждой проехать, не хватит, поди, и трех жизней.
Словиша искоса поглядывал на него: золотое время - молодые лета. Молодо-зелено, погулять велено.
- Хочешь, замолвлю за тебя словечко? - вдруг предложил он.- Покажешь прыть - станешь у князя на
виду.
Но со Звезданом шутки плохи: сразу уловил он в речах Словиши усмешку.
- Буде потешаться-то...
- Не серчай, - успокоил его Словиша. И, помолчав, спросил:
- Ну а коли вправду?
- Вправду-то? - прищурился Звездан, прямо глядя перед собой. - Вправду-то сразу и не скажешь... Да и
невзлюбишь ты меня, Словиша, ежели правду скажу.
- Это почто же? - удивился дружинник, и в голосе его послышалась обида. - Аль не в радость тебе
служба у князя?
- Чего ж в радость-то? - сказал Звездан. - Сам разве ничего не видишь? Признаться себе стыдишься?
- Мне стыдиться нечего, - нахмурился Словиша.- Князю я служу верой и правдой, и уже много лет. И
обиды на него не знаю никакой...
Сказав так, он вдруг вспомнил, как торопился с доброй вестью из Киева и как сухо принял его Всеволод.
Больно защемило сердце.
Звездан заметил быструю перемену, происшедшую с дружинником, но понял ее по-свсему.
- Окружил себя князь наш льстецами и сребролюбцами, - сказал он. - Не по делам судит о людях, а по
словам. Вот и спешат наперебой: кто слаще слово вымолвит, тот ныне и в почете, тому и гривны и первое место
на пиру. Кто правду молвит, того отринет князь. Бояре алчные набивают лари свои златом, а холопы их, о коих
им печись надлежает, ибо нет у них иной защиты, пухнут и мрут в деревеньках от голода. Иной-то боярин и
ума худого, а в чести: приноровился ко Всеволоду, слова поперек не молвит, встречает его поклонами и
улыбками. Да и сам-то князь сытного пирога не пропустит: сколь уж добрых людей пошло в разор. Воистину:
не имей себе двора близ княжа двора и не держи села близ княжа села: тиун его яко огонь, и рядовичи1 его как
искры. Если от огня устережешься, то от искр не сможешь устеречься - останешься без портов... Верно ли
молвлю, Словиша?
- Эк довел тебя Одноок, - покачал головой дружинник, разглядывая Звездана с недоумением.-Так ли
уж плох великий князь?.. Иные, слышь, по-другому молвят, а умишком бог тоже не обошел. Собирает Всеволод
Русь в единый кулак, к миру зовет князей. Оно и видно: в лихой сече не довелось тебе мечом помахать, не
видел, как разваливают оскордом2 людишек надвое. Нынче поганые в нашу сторону и путь позабыли...
- Отыщут сызнова, - сказал Звездан убежденно. - На одном Всеволоде Русь не устоит. Думцы ему
нужны, преданные люди.
- Снова бояр нам на выю прочишь?
- Будто ныне на вые не сидят? Не станет Всеволода - каждый потянет в свою сторону. И пойдет опять
великая смута...
Словиша, осклабившись, дернул коня за уздцы, взмахнул плеточкой.
- Как погляжу, нынче не попируем мы с тобой, Звездан, - сказал он с сожалением. - Поворачивай-ко к
себе на двор, попарься в баньке - авось дурные мысли парком вышибет. А я веселиться хочу.
И ускакал к Серебряным воротам.
Звездан поглядел ему вслед, понурился: перед кем рассыпал он бисер, кому доверил сокровенное? И,
тяжело вздохнув, повернул своего коня в противоположную сторону.
У зятя Рюрика Ростиславича, волынского князя Романа, с утра сидел в гриднице3 боярин Твердислав,
________________________________________________________________________________________________
1 Рядович - простолюдин.
2 Оскорд - секира, большой топор.
3 Гридница - приемная, древних князей.
только что прибывший из Киева. Покашливая, выкладывал недобрые вести. Говорил глухим голосом, гнусавил
в бороду:
- Я тебе еще когда сказывал, княже: Рюрику не верь. А ты гнал меня за порог, на думу не звал, поносил
всякими словами.
Роман, подобравшись на стольце, морщился, нетерпеливо теребил длинный ус.
- Ты дело говори, боярин, - наконец оборвал он Твердислава. - Про обиды твои выслушаю после. Зачин
твой был про плохие вести...
- С зачином аль без зачина, плохие они и есть, - обиделся боярин, любивший все говорить и делать
обстоятельно. - Прибыл я, как велено было, в Киев...
- Ну? - снова оборвал его Роман.
Боярин вздохнул.
- Уступил ты Рюрику, - сказал он, - думал, отдаст он отобранные у тебя города Всеволоду, а Рюрик
хитрил, вступил в сговор с владимирским князем...
- Что-то ходишь ты вокруг, яко лис, - усмехнулся Роман. - Никак в толк не возьму, к чему клонишь,
боярин?
- Скоро поймешь, - мрачно пообещал Твердислав.
- Дале, дале, - подбодрил его Роман.
- А что дале? Отдал Рюрик твои города Всеволоду...
- То и мне ведомо, - хмыкнул Роман.
- Отдать-то отдал, и Всеволод те города принял, а после посадил в Триполь, Корсунь, Богуслав и Канев
своих посадников, - одним духом выпалил боярин.
- Почто? - удивился Роман. - Ведь для сынов просил.
- То присказка, княже, а сказка еще впереди...
- Ты не про все города помянул, Твердислав, - вдруг обеспокоенно спохватился Роман.
- О том и речь, - сказал боярин. - Лучший город твой, Торческ, отдал Всеволод через свои руки
Рюрикову сыну, а своему зятю Ростиславу...
- Врешь! - взревел Роман и, бледнея, вскочил со стольца.
- Вот те крест святой, - побожился Твердислав, в растерянности ища глазами икону. - Ты посуди-ко,
княже: ну не хитрец ли Рюрик?! Эко что выдумал. Торческа, лучшего своего города, ты бы Ростиславу никак не
уступил, сам взять его у тебя Рюрик остерегся. Зато через владимирского князя получил, что хотел.
Боярин помолчал, пристально глянул на притихшего Романа.
- Нынче, поди, все над тобой потешаются...
- Потешаются али нет, - медленно приходя в себя и понизив голос до гневного шепота, проговорил
Роман,- то не твое дело, боярин. А весть ты мне принес и впрямь недобрую.
Исполненный достоинства, Твердислав встал с лавки и медленно приблизился к стольцу. Выставив перед
собой посох, сказал:
- Не мне указывать тебе, княже. Но Рюрику ты своевольничать не давай...
- Сегодня же снаряжу гонца в Киев, - быстро согласился Роман.
- И скажи тестю, княже, - продолжал боярин окрепшим голосом: - "Не гоже это - заводить смуту в
своем племени. Женат я на дочери твоей, а ты не блюдешь родственного союза. Что подумают о твоем
своеволии и коварстве другие князья?.."
- Все так и скажу, боярин, - почти не слушая его, рассерженно, кивал Роман.
- И еще скажи: "Верни мне мои города, коли хитростью их у меня отнял. Уступил я их по доброй воле, по
доброй же воле беру назад. А иного мне ничего не нужно..."
Ушел боярин, гремя посохом, а зловещая тень его осталась в гриднице. Весь день до вечера буйствовал
Роман. И над юной женой, Рюриковой дочерью, издевался:
- Вскарабкался отец твой на Гору, так нынче глядит не иначе как свысока. Глаза-то завидущие, руки-то
загребущие. Дай срок - и Волынь под себя загребет.
- Ты батюшку не ругай, - со слезами на глазах защищала отца Рюриковна. - Доброй он.
- То-то от добра его и распирает, как квашню. Тесно стало тестюшке в Киеве.
- Не его в том вина...
- А чья же? - зло прищурил глаза Роман. - Уж не моя ли? Я клятвы не нарушал.
- Отца наперед выслушай...
- Слушал уж. Ирод клянется, Иуда лобзает, да им веры неймут!..
А вечером у Твердислава собрались передние волынские мужи - бояре Чудинович, Судислав и Жидята.
Пир был не велик, велика была беседа. Прислуживал боярам за столом немой Оболт, обрусевший ковуй1,
привезенный еще отцом Твердислава из Чернигова. При нем бояре говорили смело.
Первым начал хозяин дома. Рассказал гостям о поездке в Киев, о встрече с Рюриком и сыном его
Ростиславом.
- Крепок, зело крепок Всеволодов корень, - сказал он между прочим. - Сам Рюрик слаб духом и
немочен, и Святославна ему плохая подпора. А вот Ростиславова жена, дочь Всеволода Верхуслава, вся в отца
________________________________________________________________________________________________
1 Ковуи - кочевники тюркского происхождения, осевшие на территории Киевской Руси.
и в деда - дерзка, учена, на язык остра.
- То ж и Михалкова дочь Пребрана, - вставил Чудинович. - Владимира-то, Святославова сынка, как
был он в Новограде князем, водила на коротком поводке. Даром что баба.
Похихикали бояре, выпили по чаре, закусили стерлядкой, и опять слово брал Твердислав.
- Нынче имел я беседу с Романом. - сказал он. - Не по нраву пришлось князю мое известие. Шибко
осерчал он. И так я думаю, бояре. То, что ссорит Всеволод меж собою князей, то не только ему на руку... Всем
нам ведомо: у Романа десница1 тяжела, нрав крутой, и, ежели будет ему не с кем землю делить, ежели
установится промеж князей согласие, нам с вами, бояре, несдобровать: начнет он наводить на Волыни порядок,
прижмет нам хвосты не хуже Всеволода.
- Вот и выходит, что нет нам от мира никакой выгоды, - вставил тощий Судислав и с опаской стрельнул
юркими глазками по сторонам.
- Слово твое верное, - поддержал боярина Твердислав.
- Да как же это? - не понял Жидята. - Опять же холопов сымет Роман с земли...
- Пущай, - глядя на него тяжелым взором, сказал Твердислав. - Тебе ли о холопах печись?
- Жатва на носу...
- А бабы на что? Хлебушко соберем, - хихикнул Чудинович.
Жидята обиженно замолчал, взял с блюда огурец, впился в него источенными зубами, почмокал, отер
тыльной стороной ладони бороду. Больше слова от него никто не слышал.
- Набрался я, бояре, страху, как услышал, что отдает свои города Роман, - сказал Твердислав. - Гляжу
на князя и глазам своим не верю. Нешто, думаю, вселился в него ангел?
- Да ну? - удивился Чудинович.
- Я ведь его, почитай, с каких лет помню. А такого отродясь не бывало. Зато, как прознал я про
Всеволодову задумку, тут сразу и понял: проймет князя. Рюрику коварства его не простит. А заодно припомнит
и давнюю неприязнь свою к Юрьевичам. Это ведь его отца, Мстислава, побил Андрей Боголюбский, а Киев
взял на щит - не так уж мал был тогда Роман, чтобы не помнить позора. Да и другое подымет память - хоть и
далеко Волынь, а руки Всеволода и до Галича дотянулись...
- Про то нам ведомо, - сказал Судислав.
Будто не слыша его, Твердислав продолжал:
- Помогла богородица - разгневался князь. А как дальше все повернется, тут и гадать нечего. Пойдет
Роман на Рюрика. Вот вам мое слово...
Внимательно слушавший его Чудинович вставил недоверчиво:
- За Рюрика Всеволод вступится. Не для того забирал он города... А на Всеволода у Романа рука не
подымется - уймется быстро.
- Еще когда уймется, - сказал Твердислав - Не для того Всеволод кашу заварил, чтобы ее всю разом и
расхлебали. Еще помашут ложками-то, еще набьют себе синяки да шишки.
- Ох и умен ты, боярин, - с уважительной завистью сказал Судислав. - Быть бы тебе самому князем...
- О чем толкуешь? - нахмурившись, оборвал его Твердислав. - Воистину говорят: борода выросла, а
ума не вынесла. Какой же я князь?
Но лесть приятно пощекотала его. И потом, когда уж перестали судить да рядить, когда навалились на
меды и яства, нет-нет да и бросал он в сторону Судислава ласковые взгляды.
Жидята, смакуя сладкую брагу, облегченно вздыхал: не по нутру ему были умные разговоры. Голова от них
наливалась тяжестью, смежались веки - оттого и в думе у князя порой раздавался в уголке его тихий храп.
Нынче Жидяте сон был не в руку: пока беседовали бояре, привиделось ему, будто напоил его Оболт не медом, а
горьким рассолом. Со страху разомкнул он глаза как раз на том месте, когда Судислав прочил хозяина дома в
князья. "Свят-свят", - мысленно перекрестился Жидята и вместо блюда с жареными гусями запустил пятерню
в полную братину. Ошибки его, слава богу, никто не заметил, а то бы подняли на смех...
Кончился недолгий пир. Выпито было немного, домой бояре возвращались верхами и еще долго говорили
промеж собой. Но о том, что поведал им Твердислав, не сказано было больше ни слова.
И Одноок, и сын его Звездан, и все из челяди, чинившей расправу, думали, что Веселица, брошенный за
Лыбедью, давно уж мертв и схоронен монахами - без имени и без креста, как неведомый никому бродяга.
Но не умер Веселица от страшных ран: очнулся под откосом в густом бурьяне, окунул голову в студеную
воду, напился, постонал и пополз по тропке в березовый перелесок, что вздымался у самой реки. Долго полз;
вечер опустился на землю, холодными каплями росы усыпало травы, тонким белым серпиком выплыл в еще не
потемневшее небо месяц. Перевернулся Веселица на спину, посмотрел вверх, и так ему жаль стало себя и всей
своей загубленной жизни, что слезы сами потекли из глаз, а грудь сотрясли рыдания.
Как начиналось-то все красиво, какая дорога лежала впереди! Шагать бы да шагать ему по ней, не уставая,
радоваться солнышку, птичьему щебету, вдыхать щекочущие ноздри ароматы земли; а утопил он счастье свое в
________________________________________________________________________________________________
1 Десница - правая рука.
вине, думал, в браге найдет желанное. Бурлил в нем хмель, а думалось: это от силы. Пели ему застольные
товарищи хвалебные песни, а думалось: это от сердца. Приходили к нему на двор толпами бражники, а
думалось: это друзья... Развеяло по миру его богатство - и не стало никого вокруг. Отвернулись друзья и
красны девицы, опустела душа, как дом, покинутый хозяевами: наросла в углах паутина, ветры врываются в
разбитые окна, знобит январская стужа, и негде отогреться - вокруг ни огонька. Лежит он с перебитыми
руками-ногами на темной лесной тропе, глядит на ущербный месяц, глотает соленые слезы...
Много крови потерял Веселица, ослаб, забылся на тропе. И лежал бы он здесь до рассвета, а может, и
раньше отлетело бы его последнее, дыхание, но шел в ту пору по тропе отшельник Мисаил, и бежал впереди
Мисаила, вертя обрубком хвоста и приподымая заднюю ногу у каждой хворостины, верный пес его и
неразлучный друг Теремок.
- Экой ты надоедливый, Теремок, - добродушно выговаривал ему Мисаил. - Вот бы мне твои быстрые
ноги, а то нынче в них ровно тяжесть какая небывалая. Или оттого, что с утра не было во рту ни маковой
росинки? Придет время, и в тебе поубавится прыти. А пока веселись, пока твой час...
Бежал впереди доброго своего хозяина Теремок, фыркал, ероша носом траву, и вдруг остановился, тявкнул,
отскочил в сторону, попятился назад, боязливо прижался к ноге Мисаила.
- Чего всполошился? - проворчал отшельник. - Аль пригрезилось что?
Вгляделся во тьму, пригнулся - нет, не пригрезилось Теремку: лежит поперек тропки человек
бездыханный, ни рукой, ни ногой не шевельнет.
Склонился Мисаил над телом, приложил ухо к груди - сердце, кажись, бьется. Провел рукой по волосам
- волосы липкие. "Эк надругались над человеком, - подумал он и с опаской огляделся по сторонам. Лес
темный, неприветливый. - Да кто ж его так?"
Могуч был Мисаил, это старость его притомила, а силушка еще осталась в руках, - крякнул, взвалил
незнакомца на плечи, поволок в свою домушку, что прилепилась на краю уремы1, неподалеку от женского
монастыря.
Осторожно опустил отшельник Веселицу на лавку, сам сел рядом, с трудом перевел дух. Отдохнув,
вскипятил в котле воду, набросал в нее пахучих травок и, засучив рукава, принялся за дело. Раздел Веселицу,
обмыл ссадины, положил руки и ноги в лубки, потом, когда тот очнулся, напоил его бодрящим отваром и,
накинув на плечи его овчину, устроился на перекидной скамье, чтобы, ежели понадобится, быть под рукой. Так
и просидел Мисаил до ранней зорьки, а чуть посерело в оконце, сидя заснул.
Не день и не два пробыл у отшельника Веселица - раны заживлялись медленно. А пока, коротая дни, вели
они душеспасительные беседы.
- Ожесточился ты на мир, - терпеливо вразумлял бывшего купца Мисаил. - А про заповедь Христову
забыл: "Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь
за обижающих вас".
- Пустое говоришь ты, старче, - отвечал Веселица. - Почто отнимаешь у меня исконное право? Не в
силах возлюбить я Одноока. Лучше сердце вырву из груди, нежели прощу ему содеянное.
- Слеп ты еще, - улыбался Мисаил. - Стремишься к добру, а того не ведаешь, что зло рождает зло, а за
добро не взыскуют платы. Ибо сказано: "И если делаете добро тем, которые вам делают добро, какая вам за то
благодарность? Ибо и грешники то же делают".
Не ладился у них разговор, не поддавался отшельнику Веселица - люто жгло у него в груди. Сотрясая
лавку, надрывался он смертельным кашлем и впадал в забытье.
И снова ухаживал за ним Мисаил, снова варил в горшках травы, смазывал раны целебными настоями,
сидел по ночам у изголовья.
Полюбил он молодого купца; выслушав его историю, увидел в ней и свою жизнь.
Был и он когда-то красив и молод, и по нем когда-то вздыхали боярышни, красовался и он на лихом
скакуне в дружине князя Юрия Владимировича. Да, знать, не судьба ему была, иное было начертано ему на
роду. Разорил князь усадьбу его отца, и оставался Мисаилу путь один - в монастырь. Но недолго пробыл он в
святой обители - и за монастырскими стенами творил игумен суд неправый, обирал чернецов и бранил их
гнусной бранью. "Так есть ли в мире сем правда? - вопрошал себя Мисаил. - И почто одному дозволено все,
а другому не отпущено и самой малости?"
Было, всё было. И когда восстал он против игумена, защитив униженного, никто не вступился за него, хоть
только что и подстрекали его все; пряча глаза, смиренно удалились в свои кельи.
И изгнан был Мисаил из монастыря, и ходил по миру, как и Веселица, прося подаяния.
И понял он, что прошлая жизнь его была прожита зря и что, лишь духом приблизясь к Его престолу,
обретет он и покой и былую веру.
Выбрал он тихое место за Лыбедью, сам срубил из бревен домушку, жил смиренно в трудах и молитвах.
Поначалу все складывалось, как задумал: надел власяницу2, ушел от мирской суеты, никто его не
беспокоил в
...Закладка в соц.сетях
