Жанр: История
Большое гнездо
...а!
- Ефросима - в поруб!..
Прекращая споры, Мартирий снова постучал посохом.
- Се - Боярский совет, не псарня, - сказал он. - Како ответим Всеволодовым послам?
- А тако и ответим - Ярослава не хотим. Хотим Мстислава.
- Что на вече скажем новгородцам?..
- А то и скажем...
Мартирий встал. Задевая за лавки, бояре подались к выходу. Мирошка задержался в палатах.
Когда все вышли, владыка поманил его к себе. Приблизившись, посадник удивился бледности Мартириева
лица. Щеки его лоснились, заострившийся нос сильнее прежнего нависал над верхней губой.
- Како мыслишь, Мирошка? - спросил Мартирий осипшим голосом, обшаривая бегающими глазами
лицо посадника.
- Худо, владыко. Совсем худо, - сказал Мирошка.
Помолчал, покашлял, тихо добавил:
- Ефросим нейдет у меня из ума. Вот заковыка. Слухи-то о подлоге ползут. Неверно, кричат мужики,
тянули жребий...
ГЛАВА ПЯТАЯ
Узнав о том, что Торческ, отнятый у него для Всеволода, передан сыну киевского князя Рюрика
Ростиславу, разгневанный Роман, как и предсказывал Твердислав дружкам своим, перво-наперво (еще теплился
в нем разум) направил в Киев гонца с грамотой, в которой требовал, чтобы Рюрик не заводил вражды, а вернул
ему отписанные по уговору города.
До Киева и обратно на Волынь путь не близок. Долго скакал гонец, а Роман тем временем, не ожидая
ответа, по научению бояр своих послал Судислава к черниговскому князю из племени Ольговичей, подбивая
его объединиться против Рюрика и вместе идти на Киев, за что обещал ему великокняжеский стол.
Слухами земля полнится, а может, кто и намеренно оповестил (бояре волынские ухо держали востро), но
стало Рюрику известно о заговоре. Еще только сходил Судислав с крыльца на Красном дворе в Чернигове,
прощаясь с князем, а к Роману с его же гонцом летело предостережение из Киева. "Про все твои козни мне
ведомо, - писал Рюрик, - а посему посылаю людей своих к Всеволоду сказать ему, чтобы думал о Русской
земле, о своей чести и о нашей. Тебя же обличаю и бросаю перед тобою наземь крестные грамоты".
Испугался Роман, понял, что с черниговским князем Рюрика, за спиной которого стоял грозный Всеволод,
ему не одолеть, и отправился за помощью в Польшу.
Громко плакала и причитала Рюриковна, когда отъезжал муж ее на чужбину.
- Кто же тебя приголубит, накормит-напоит? - стонала она. - Кто снимет с тебя обувь, обмоет белы
ноженьки?..
- Полно, дура, - говорил Роман, отстраняясь от жены. - Не на веки провожаешь. Еще возвращусь я на
Волынь с войском, еще потягаюсь с тестем своим. А тебе мой наказ: нет у тебя боле отца - ворог он мне. Буде
узнаю, что сносишься ты с ним противу моей воли, отрину, яко холопку...
- Срам-то какой! - кричала Рюриковна, цепляясь за Романов кафтан. - Почто говоришь грозные речи,
почто пред боярами своими, пред мамками и дядьками унижаешь? Аль не жена я тебе? Аль не раба я тебе?
Отшумели прощальные пиры, отревелась Рюриковна. Отъезжал князь в Краков город, словно не милости
отправлялся просить, а воевать чужую землю. Купцы и ремесленники вышли на улицы, заполнили площадь
перед дворцом, ребятишки висели на плетнях и частоколах.
Но сразу же за городскими воротами случилась заминка. Сроду такого не бывало, а тут вдруг сползло с
Романова коня седло. Покатился Роман в дорожную колею, едва шею себе не свернул.
Побледнели дружинники, спрыгнули наземь, гурьбой, толкая локтями друг друга, поспешили ему на
помощь.
- Не ушибся ли, княже?..
- Не повредил ли чего?..
Покрасневший от гнева Роман, поднявшись сам, стоял, расставив ноги, дергал шеей и велел надорванным
голосом звать меченошу.
- Тута я! - протиснулся сквозь толпу парнишка с остреньким носом и светлым пушком над верхней
губой.
- Кто коня снаряжал? - тихим шепотом спросил Роман.
- Я с конюшим.
- Почто седло сорвалось?
Меченоша глядел в побелевшие глаза князя и дрожал от страха.
- Про то не ведаю, княже, - пролепетал он едва шевельнувшимися пересохшими губами.
- А кто ведает? - прорычал Роман, развернулся от плеча, дал меченоше затрещину. Ловко бил Роман -
от удара его паренек дернулся и затих, лежа плашмя на дороге.
- Ай пристукнул малого? - склонился над меченошей Твердислав. Глаза его улыбались, но лицо было
серьезно.
Роман уловил насмешку в его словах.
- Эко жалостлив стал ты, боярин, - сказал он сквозь зубы. - Давно гляжу на тебя, слушаю речи твои, а
все нутро супротив тебя подымается... С чего бы это?
Забыл Роман осторожность, высказал сокровенное. Прищурился Твердислав:
- Стал быть, не веришь мне, княже?
Роман повел головой, осклабился; но на вопрос боярина отвечать не стал. Вложив ногу в стремя
подведенного ему нового коня, вскочил в высокое сарацинское седло, украшенное серебряной каймой с
кистями.
- Плохая примета, - перешептывались суеверно за его спиной дружинники.
"Плохая примета", - подумал князь.
Беспокоила его смута, возникшая в польской земле после смерти доброго его приятеля великого князя
Казимира, брата Болеслава Кудрявого. Последний из Болеславичей, Мечислав Старый, изгнанный
недовольными можновладцами1, тоже был хорошо знаком Роману, с ним он даже сносился через свою родную
племянницу, Казимирову жену Елену, но последние слухи, докатившиеся через порубежье, заставляли
задуматься.
Сомнительно было Роману, чтобы Мечислав снова сел в Кракове - сам палатин2 Николай был против
него. Можновладцы посадили на стол малолетнего сына Казимира Лешку, и мать его Елена была при нем.
К ней-то и надумал Роман ехать за помощью.
Скоро распрощалась дружина с родной Волынью. В последней русской деревушке, разбив шатры на берегу
небольшой реки, пировали на славу.
Здесь-то и застал Романа посланный ему навстречу Мечиславов гонец.
В шатер ввели высокого юношу с непокрытой белокурой головой. Поклонившись князю и боярам, гонец
сказал:
- Князь Мечислав, живущий с тобою в мире и дружбе, прослышав о твоем приезде, зовет тебя с дружиной
к себе в гости, а в подарок посылает шубу и золотой обруч для жены твоей Рюриковны...
Польщенный вниманием, Роман принял подарок, велел кланяться Мечиславу, но уклончиво отвечал, что
едет к племяннице своей в Краков и сворачивать с пути ему недосуг.
Гонца усадили за стол, наливали ему вина и браги, угощали жареной дичью, величали Мечислава великим
князем. Утром едва усадили гонца на коня и отправили с богом. Немного спустя тронулись и сами.
Дальше путь Романа с дружиной лежал по польской земле.
На что уж невзрачно выглядели крытые бурой соломой крыши изб в своих, волынских, весях, - здесь
картина, явившаяся их взорам, была ещё безотраднее.
Да и с чего было жировать польскому крестьянину, если платил он со своего клочка земли и порадльное, и
поволовое, и подворное, и подымное3. А еще тянули с него и нарез, и сеп4. А со всего ополья взимался оброк
крупным рогатым скотом...
На берегу Вислы, неподалеку от Кракова (уж приземистые башни Вавеля были на виду, а над ними
вздымалась дороманская капелла Девы Марии), Романову дружину встретил войт5, посланный Еленой, которая
беспокоилась, не причинил ли дядьке ее какого вреда коварный Мешка (так здесь все называли Мечислава).
Роман важно восседал на коне, смотрел на войта усмешливо. Дружинники фыркали в рукава.
- Пан Дамазий, - поклонился Роману войт. Когда он кланялся, шея его, казалось, гнется с трудом. Да и
весь пан Дамазий был негнущийся и длинный, как жердь. Ноги его, засунутые в стремена, торчали едва не
выше луки седла, нос был длинен и уныл, глаза безжизненны и желты, серые щеки свисали на воротник. Голос
его был скрипуч, а непривычные слова, которые он произносил, еще больше смешили дружинников.
Внимательно выслушав войта, Роман сурово оглядел своих людей. Дружинники притихли.
- Ишь развеселились, - сказал князь с упреком. - Поди, не на своей земле. Нешто не нахрюкались на
Волыни?..
- Велишь ли купать коней, княже? - выехал вперед Твердислав. От долгой езды у него затекли ноги,
ныла поясница. Не по возрасту боярину тягаться с молодыми - тем хоть бы что, привыкли дневать и ночевать
в седле...
Взглянув на неприступного пана Дамазия, Роман кивнул:
- Купайте коней. Не гоже являться в Краков, яко в хлев.
Дружинники загалдели, расседлав коней, разделись сами, кинулись с берега в воду, подымая вокруг себя
звонкие брызги. День стоял не по-осеннему жаркий, белые хлопья облаков, словно нарисованные, неподвижно
висели в синем небе. Парило.
Расстелив корзно, Роман сидел на берегу, смотрел в подернутую дымкой даль.
________________________________________________________________________________________________
1 Можновладцы - крупные феодалы в Польше XII в.
2 Палатин - военачальник.
3 Порадльное, подворное, поволовое, подымное - виды натуральной ренты в Польше XII в.
4 Нарез, сеп - виды оброка в Польше XII в.
5 Войт - воевода (польск.).
Чуть-чуть скребла тоска, было жарко и томно, над головой монотонно гудели слепни, и мысли отодвигали
Романа в прошлое. Не большую и не малую прожил он жизнь - и почти всю провел в седле. Носило его по
Руси из конца в конец, а начало всему было в Киеве, в деревянном дворце, что и поныне высится над Горой.
Тогда казалось ему, что Гора и впрямь самое высокое место на Руси и что нет ничего крепче крепких стен
отцова дворца. Лютые ветры обдували его со всех концов, бились о дубовые бревна холодные снега, врывались
на крыльцо и обессиленно скатывались к Подолу людские толпы. Отсюда вершил отец его суд и расправу,
отсюда отправлялся на веселую охоту и смертный бой. В просторных сенях собирались бояре, в горнице
медами и веселыми песнями встречали вести о победах. Много людей прошло по натертым воском деревянным
полам. Шли люди с радостью и с бедой, а дворец жил своей размеренной жизнью - и так изо дня в день, из
года в год, пока однажды не встало под стенами Киева неисчислимое войско.
С того дня началась для Романа новая жизнь. И с того дня не было в его жизни уже ничего более прочного,
чем эти воспоминания.
Взятый на щит Андреем Боголюбским, Киев пылал, черные дымы клубились у подножья Горы, а на Горе
стоял отец Романа Мстислав, еще недавно гордый великий князь, стоял в изодранной кольчуге, с непокрытой
головой, обреченно сжимая в руке ненужный более меч.
Владимирский князь, окруженный дружинниками, еще возбужденными после недавней сечи, медленно
подъехал к нему на коне и окинул взглядом припавшую к плечу Мстислава княгиню и молодого княжича
Романа, стоявшего рядом с бессильно опущенными вдоль туловища большими и сильными руками.
Взгляд этот врезался в память Романа, связавшись с горькой обидой и потерянной верой в прочность и
незыблемость еще совсем недавно такого понятного и простого мира.
Был Роман от природы задирист и смел, скоро освоил он хитрую науку власти, но страх перед лежащим за
дремучими лесами неведомым Владимиром то и дело леденил его в ту минуту, когда нужно было сделать
последний, решительный шаг.
Мир, созданный детским воображением, распадался и таял, словно ком пушистого снега.
Ушел Андрей Боголюбский, пришел Всеволод. И снова дули с северо-востока холодные ветры. Озябшие
под ними князья ворчали и забивались в теплые норы. Роптали бояре, возились по углам, жили слухами и
пустыми надеждами.
Рюрик сидел в Киеве, но Русью правил не он. Качался под глухими ударами вечевой Новгород...
На что надеялся Роман, какую лелеял думу? На берегу чужой Вислы, вдали от родины, не о том ли мечтал
он, чтобы возвысить и свою ставшую любимой Волынь?..
Не к Галичу ли, где сидел пропившийся и разгульный сын Ярослава Владимир, был обращен его
ястребиный взор?..
Кто предскажет будущее? Кому дано прочесть его таинственные и непонятные знаки?
Не знает об этом и Роман, потому что сердце его сейчас полно обиды и горечи, а чужая земля наполняет
чувством неизбывной тоски.
Свою племянницу Елену Роман помнил совсем еще девочкой. Была она свежа и румяна, большие глаза на
узком лице ее почти всегда смотрели не то с испугом, не то удивленно, в крохотных мочках ушей поблескивали
золотые серьги со светлыми камушками, словно это были капли холодного утреннего дождя...
Теперь ее нельзя было узнать. Князя встречала стройная женщина с усталым лицом и грустными глазами
- черные брови были подведены краской, на шее красовалось тяжелое ожерелье, руки, унизанные кольцами и
браслетами, покоились на животе, туго стянутом блестящим парчовым платьем. Подол платья был расшит
золотыми и серебряными узорами, ножки княгини в золотых узконосых сапожках покоились на бархатной
подушке...
Войт, проводив Романа во дворец, сам остался за дверью.
Елена сидела неподвижно, обратив взор свой в сторону забранного решеткой слюдяного оконца.
- Слава Иисусу, - произнес незнакомый голос, и князь, повернув голову вправо, увидел неторопливо
приближающегося к нему старца с улыбкой, словно прилепленной к бледному лицу.
- Княгиня Елена и я приветствуем тебя на польской земле, Роман, - продолжал старец. - Хорошо ли
доехал, не причинил ли кто тебе обиды в пути? Народ наш набожен и кроток, но прослышали мы, что присылал
к тебе гонца своего Мешка, а ему веры у нас нет. Еще покойный Болеслав не любил его за строптивость и
жестокий нрав. Теперь же, изгнанный из Кракова, стал он опасен, как дикий вепрь.
Роман быстро смекнул, кто перед ним: о палатине Николае был он немало наслышан, но представлял его
себе совсем иным. Казалось ему, что первый советник князя и ростом могуч, и ликом прекрасен. Однако,
приглядевшись, понял, что, несмотря на дряхлое обличье, влекло его к Николаю, - глаза, с легким прищуром,
проницательные и умные.
Палатин говорил тихо, - казалось, ему было все равно, слушают его или нет. Но время от времени он
бросал на Романа острые взгляды: князь чувствовал себя под ними неуютно, будто нагой на широкой площади,
полной людей...
Наконец Николай замолк, отступил с легким поклоном, и Роман, придерживая левой рукою меч и твердо
шагая по половицам, приблизился к Елене.
Нет, не прежняя девочка сидела перед ним в глубоком кресле. Что случилось с Еленой? Почему румянец,
как прежде, не зажигается на ее щеках, почему глаза смотрят в пространство и не видят Романа?
Почему не встанет она, не шагнет ему навстречу, не осветит лицо свое радостной улыбкой? Почему?!
Холодно на чужбине, безрадостно. Каменные своды давят на плечи, сыростью и безразличием веет от стен.
Чужие лики смотрят с икон, чужие облака плывут за окнами...
- Будь здрава...
- Будь здрав...
И больше ни слова. Не о чем им говорить. Звуки голоса падают в гулкую пустоту.
А ведь когда ехал сюда Роман, совсем иначе представлял себе эту встречу. Не о пышных пирах думал он,
не о ликующих криках толпы на улицах Кракова, но и не о таком безрадостном запустении.
Что гнетет Елену? Почему настороженно покашливает палатин за его спиной?.. Не верят? Боятся
предательства?
Но только ли Мешка тому причиной?
Теперь лишь прозрел Роман: ни дорогое платье, ни драгоценные украшения не могут скрыть окружившей
его захудалости. Только теперь увидел Роман, что кресло, в котором сидела Елена, давно уже не золочено, что
нарядная обивка подлокотников стерлась, а на спинке темнеют сальные пятна. Ковры потрачены молью, стены
и потолки облупились, решетки на окнах тронула прожорливая ржа...
- Мы знаем, мой друг, что привело вас в Краков, - донесся до Романа вкрадчивый голос Николая. - Но
чем можем, мы вам помочь? Князья наши не признают верховной власти, дерзят епископу Фулкону, ссорятся
друг с другом, княгиня больна. Западное Поморье отошло под власть германского императора. Бранденбург
навис над нами, подобно секире, а Мешка собирает войско. Казна наша оскудела, нивы опустели, крестьяне
жгут панские усадьбы...
Слабым кивком головы Елена подтвердила слова палатина.
- Ты прибыл к нам со своей дружиной, у тебя храбрые воины, - продолжал Николай. - Помоги нам
справиться с Мешкой, и тогда мы сможем помочь тебе.
Роман удивился:
- Разве палатину не известно, что Мешка мой друг?
- Он недруг твоей племянницы, - нахмурился Николай.- И, значит, тебе он тоже враг.
- Елена была его свояченицей...
- Но твоя жена тоже дочь великого киевского князя, - улыбнулся палатин, - однако это не помешало
ему отнять у тебя лучшие города, а сам ты прибыл к нам просить помощи против Рюрика.
Николай был прав. Роман смутился и замолчал.
- Помоги нам, Роман, - сказала Елена.
"Всюду раздоры и скорбь", - подумал Роман, с участием глядя на племянницу. А маленький Лешка, ее
сын, резвится где-нибудь во дворе и не ведает о том, что стал причиной кровавой усобицы.
Но разве и сам Роман, когда еще был малолеткой, не был посажен на княжение в Новгород отцом своим
Мстиславом? Разве не помыкали им бояре?.. До сих пор не стерлось из памяти, как выводили его на степень1
под знобящий гул вечевого колокола, показывали разъяренной толпе.
Забыть ли, как темной осенней ночью ехал он по раскисшей от распутицы дороге к отцу в Киев, оставив
дружину, с одним только отроком, - трусливо, как загнанный охотниками варедной2 зверь? Как выбирал
глухие места, боялся заезжать в деревни, жевал в лесу размоченные в горячей воде сухари, и плакал от
бессилья, и клялся, взяв у отца войско, вернуться и отомстить тем, кто подверг его позору и унижению. Как
оставил у костра на мокрой попоне своего заболевшего спутника и не оглянулся назад, не согрел его
прощальным взглядом и как встречал униженного сына разгневанный Мстислав, а мать утирала ему убрусцем
мокрое лицо и громко причитала. И как после метался он из города в город, черствея душой и преисполняясь
ненавистью к своим более удачливым сверстникам. Как сам стал жесток и неправеден, потому что мягкосердие
и праведность рождали неудачников, а он был честолюбив и заносчив, потому что в жилах его текла гордая
кровь его предков, привыкших судить и властвовать...
Не о клятве, данной изгнанному из Кракова Мечиславу, думал Роман, невпопад отвечая на коварные
вопросы палатина. Клятвы дают и преступают их, когда это выгодно. Крестные грамоты рвут и бросают к
ногам тех, кто нарушил клятву. Но небесные громы не низвергались на клятвопреступников, иначе не было бы
уже на Руси князей.
Одного только страшился Роман: хватит ли силы у Елены справиться с Мечиславом? Потому что, ежели
Мечислав, а не Елена одержит верх, то не только помощи не дождаться Роману, а еще обретет он у западных
своих рубежей опасного противника.
Палатин Николай умел убеждать. Вкрадчивые речи его достигли цели. Роман поверил.
Если бы так же речист и настойчив был Мечислав, то, может быть, Роман поверил бы в Мечислава. И
дружина, которую сейчас он отдал Елене, двигалась бы с Мечиславовым войском к Кракову, чтобы свергнуть
Елену, и Елена, обливаясь слезами, ушла бы в монастырь или вернулась к своему отцу, а Роман, не вспомнив о
ней, пировал бы под этими же самыми сводами, а палатин Николай сидел бы в темнице, закованный в железа.
________________________________________________________________________________________________
1 Степень - помост на вечевой площади в Новгороде,
2 Варедной - раненый.
Могло бы ведь и так быть? Но этого не случилось. И верх одержала Елена, и лицо ее уже светилось
давнишней девичьей улыбкой, и Роман, отдыхая с дороги за пиршественным столом, с радостью узнавал в ней
ту застенчивую девочку, чей образ сохранился в его цепкой памяти.
Не знал он, что в то самое время, как палатин поднимал оловянный кубок, наполненный красным вином, во
здравие волынского князя, у краковского войта пана Дамазия сидел чернявый юркий человечек с собачьими,
преданными глазами и пан Дамазий, морща лоб, наказывал ему гнусавым голосом немедля скакать в
Мечиславов стан с грамотой, скрепленной большой восковой печатью.
Ни палатин Николай, ни Роман, ни Елена так никогда и не узнали, что было в этой грамоте, - не знал об
этом и юркий человечек, спрятавший драгоценный свиток за опушку своей лисьей шапки.
Посланец войта не любил лишнего шума и посторонних глаз: он вышел из Вавеля потайным ходом,
вскочил за городской стеной на оседланного коня и, тронув его, тут же растворился во мраке.
Утром Мечислав уже знал об измене Романа и, приготовив войско, спокойно ждал волынского князя с
дружиной.
Светало. Над Вислой еще клубился туман, а по мокрой от росы траве протянулись длинные тени. Солнце
выкатывалось над лесом большим огненным шаром, лучи его коснулись вершин деревьев, заблестели в
прибрежной осоке, посеребрили частые гребешки волн в реке.
Ночевавшие на берегу рыбаки, собравшись раскидывать невод, с удивлением прислушались к
нарушившему утренний покой непонятному шуму. Вглядевшись в быстро редеющий туман, они увидели
столпившихся на противоположном берегу всадников. По реке, высоко вытянув шеи, уже плыли кони,
барахтаясь в скрытых под водой ямах, выбирались на отлогую песчаную косу и скрывались в березовом
перелеске, подступившем с одной стороны к реке, а с другой - к дороге, ведущей на Краков. Сквозь плеск
воды доносилось бряцанье снаряжения и оружия, тихие голоса, треск ломаемых в перелеске сучьев.
Бросив бредень и спрятавшись в высокой траве, поднявшейся на низменном берегу реки, рыбаки
пролежали так около двух часов, наблюдая за переправляющимся через Вислу войском.
- Иезус-Мария, - вдруг прошептал побледневшими от страха губами Юзик, у которого на лугу осталась
расседланная лошадь. - Пропала моя кобыла. Что скажу я пану Игнацию?
- Молчи, - ткнул его локтем под бок перепуганный товарищ. - Был бы сам жив. Не то увидят, тогда
обоим несдобровать.
- Да как же я без кобылы? - удивился Юзик. - Все равно что без рук. Пусть лучше отрубят мне руки, но
оставят кобылу. Что ты такое говоришь, Стась?..
- Заткнись, - сказал сквозь зубы Стась. - А не заткнешься, я сам заткну твою поганую глотку. Или
забыл, как повесили Паневку, когда проезжал по нашей деревне тот толстый лавник1 из Севежа?
- Как не помнить, - стуча зубами от страха, пролепетал Юзик.
Синее лицо повешенного стояло у него перед глазами. А еще вспомнил Юзик, каким веселым парнем был
Паневка и как любили его девчата. Из-за одной из них, голубоглазой вертихвостки Амальки, он и угодил на
осину. Приглянулась Амалька лавнику, - ну и бог с ней, - а Паневка стал дерзить, схватился за топор... Этакто
у кого хошь лопнет терпение... Мать после долго убивалась по сыну, а Амалька уехала с лавником. С тех пор
ее больше не видели в деревне.
Что-что, а на осину Юзику не хотелось. Вспомнить жутко, как раскачивал ветер задубевшее тело Паневки,
как поскрипывал сук, а ночью завывали под ним, вскинув острые морды, оголодавшие за зиму волки...
И все-таки кобылу Юзику было жаль. Как прокормить ему без кобылы большую и вечно голодную семью?
Семь ртов, не считая самого. Стасю легко говорить, у него жена толста и бесплодна, а у Юзика ребятишки
каждый день просят хлеба, и у жены снова брюхо лезет на нос.
Но товарищ его, наверное, все-таки был прав. Там, где много панов, Юзику делать нечего. Паны дерутся
что ни день, забот у них не счесть: не успеет один пан покончить с соседним паном, как друзья соседнего пана,
собравшись вместе, едут уже к нему, сжигают его усадьбу, забирают урожай и насилуют в деревне девок...
Много, ох как много войска переправилось через Вислу!.. Значит, опять паны в ссоре, значит, снова
уходить крестьянам в леса, спасать свой скудный скарб. Хорошо хоть, что деревня Стася и Юзика на другом
берегу. Смилостивилась хоть на сей раз пресвятая дева Мария, пронесла беду стороной.
А кобыла у Юзика пропала; ему уже казалось, что он слышит ее жалобное ржанье.
Стась тоже услышал ржанье. Но это была не Юзикова кобыла, это ржали совсем другие кони. Их было
много, этих коней. И скоро топот сотен копыт сотряс под мужиками землю. Началось.
Выползли мужики, крестясь, из-под берега на пригорок, и Стась, встав на коленки, закричал от ужаса.
Две лавины схлестнулись на краковской дороге. Рухнула тишина. Звон мечей о кольчуги, скрежет, глухие
удары, стоны, пыль до небес, а в пыли - ощеренные конские морды, окровавленные лица.
Померкло солнце над Вислой, темно стало, как перед грозой. Схватился Юзик за голову, зажал уши,
ткнулся лицом в траву.
________________________________________________________________________________________________
1 Лавник - присяжный в польском суде.
- Господи, господи, - шептал он.
Все было, дрались паны друг с другом, но прожил Юзик на этом свете ни много ни мало - сорок лет, а о
такой лютой сече даже от бывалых стариков не слыхивал.
Время от времени вырывались из пыльного облака обвитые белой пеной кони без седоков, время от
времени выползал окровавленный воин дыхнуть свежего воздуха и, разинув рот, оставался неподвижно лежать
на берегу реки.
А потом крики стали еще громче, скрежет железа о железо рвал уши, потому что битва приближалась к
Висле, и Юзик со Стасем, вскочив, пустились наутек к своим спрятанным в кустах лодкам. Быстро смотали
бредень, взялись за весла и торопливо погребли к своему берегу. Вовремя надоумила их пресвятая дева Мария:
на середине, оглянувшись, увидели они, что на том самом месте, где только что оба прятались в высокой траве,
метались люди, размахивая руками, а воины в высоких шлемах били их по головам и по плечам мечами,
пронзали копьями корчившихся на земле раненых...
Долго сидели Юзик со Стасем в своих лодках под противоположным берегом, а когда на краковской дороге
все стихло, Стась сказал:
- Пойдем посмотрим, что это было.
- Иди один, - ответил Юзик, - а у моей Марыси должен родиться ребенок. Если меня убьют, она не
прокормит восьмерых...
- Дурак, - посмеялся над ним Стась. - То жалел ты свою кобылу, а сейчас на том берегу бродят десятки
хороших лошадей. Нет у них хозяев. Не мы, так другие выловят и приведут их на свой двор.
Слова Стася поколебали Юзика.
- Хорошо, - согласился, он. - Пойдем и возьмем себе по коню.
Они переправились через Вислу и осторожно сошли на берег. Первым увидел одиноко стоявшего на
пригорке коня удачливый Стась.
- Видишь, - сказал он. - Я был прав. И взял коня за уздцы. Юзик вскричал:
-
...Закладка в соц.сетях
