Большое гнездо

страница №17

...ак и есть, - с готовностью отвечал Одноок. - Приходи, Словиша. Завсегда рады будем.
Улицей ехали молча, не обронив ни слова, вошли к себе в избу. В избе тоже молчали, сидели друг против
друга на лавках, положив на колени руки.
- Ты мне про себя, Звездан, не сказывай, - начал нелегкий разговор боярин. - Ты мне про Вобея скажи.
Понял Звездан, к чему клонит отец, вспомнил суму Вобееву, набитую золотом, вспомнил, как бросился на
него конюший на Великом мосту. И горько ему сделалось, что не долгой радостью радовался Одноок и
гневается не оттого, что сына едва не лишился, а потому, что пошарили в его заветном ларе.
- Чего нет, того уж назад не вернешь, - сказал он со спокойной разумностью, поразившей Одноока. -
Пристал ко мне сам Вобей, как надумал я уходить. А про золотишко не ведаю. Не я его брал, не мне и ответ
держать. Словил я Вобея в Новгороде, да упустил: сунул он мне ножичек под ребро. Вот погляди.
И, заголившись, показал заросшую тонкой кожицей отметину.
________________________________________________________________________________________________

1 Поклониться большим обычаем - поклониться низко, до земли.

Снова, как на княжом дворе, защемило Однооку сердце.
- Не для себя старался я, не для себя копил - о тебе думал, Звездан, - сказал он, растирая ладонью
грудь. - Но нет в тебе ни почтения, ни сыновней благодарности. Осрамил ты меня на весь Володимир и про то
не ведаешь.
- Сам осрамил ты себя, Одноок, - отвечал Звездан, отцом его не величая. - А то, что скрал у тебя Вобей
золотишко, то не беда. Ни радость не вечна, ни печаль не бесконечна. Ишшо утешишься.
- Не тебе меня утешать, - сказал, потупясь, боярин. - Не тобою нажитое куды как легко другому
прощать.
- Прости - и сам прощен будешь...
- Эвон куды хватил, - усмехнулся Одноок. - Шибко рассудительный стал. Зря я тебя учил грамоте.
- Ученого не переучить. А с сего дни ты мне не указ, Одноок. Того, что на княжом дворе было - как
кричал ты и поносил меня при народе, - в другой раз я тебе не спущу. Попомни.
- Како не попомнить, - прищурился Одноок. - Твори, бог, волю свою, а моя в доме крепка. Обронил ты
паруса, Звездан, - плыть тебе все равно некуды. О мое плечо попросишь опереться.
- Твое плечо ненадежно. Жаден ты на всякое зло, на добро скуп.
- А куды ни ступлю, везде - первое место мне... С чего бы это?
- Не хвались, покуда жизнь-то иным боком не повернулась.
- У меня повернешься, - сжал Одноок ладонь в жилистый кулак. - Ты, сынок, в меру мою не дошел,
оттого и хвалишься.
Голос его вдруг снова стал бархатным и ласковым:
- Ну да ладно. Неча ходить вокруг да около. Словиша обещался к вечеру быть, позови ключницу...
Зябко Звездану в избе. Но не оттого, что холодно (печи в морозы топили люто), - оживало в памяти
недавнее...
...Мирошка пришел от Мартирия насупленный и злой. Кинул шубу на лавку, сидел, зажав руки в коленях,
смотрел на Словишу решительным взглядом.
- Снова мужики ведут разговоры. Прознали про Ефросима. Тревожатся.
Было такое. Звездан сам видел, как скапливался на торгу народ. Жгли костры, грелись. Храбрились.
Подстрекали себя разными слухами:
"Ефросим-то, слышь-ко, среди нас обитается. Зорили его избу Мартириевы людишки. Нынче прячется в
посаде..."
"Не, старца на Волхове видели. Сказывали, будто спихнули его в полынью и мальца с ним заодно. Шибко
плакал малец".
"Сидит Ефросим у владыки в порубе - никуды не делся. Жив он".
"Кабы жив был, так объявился... Весточку послал..."
"Стерегут его".
"Проклял Новгород Ефросим - вот и весь тут сказ. Ушел в свою обитель. Осерчал".
Гулкие голоса разрывали морозную неподвижность:
"С Мартирия спросить, куды подевал игумена".
"Мирошку потрясти. Он с владыкой заодно!.."
"Сговорились они старца извести!.."
"Всеволоду продались..."
Люди знающие говорили так:
"Слушок до нас докатился, будто звал к себе Мирошка на двор Бориса Жирославича, Никифора-сотского и
Иванка с Фомою. Подбивает ехать ко Всеволоду, всем миром стоять за Мстислава Давыдовича. Ярослав-де нам
не люб..."
"Не возьмем Ярослава!.."
Волновалась толпа - то на торгу гудела, то, зашевелившись разом, откатывалась на Великий мост...
- Все, - сказал Мирошка, - завтра же снаряжаю обоз ко Всеволоду.
- Пустое задумал ты, - пробовал отговорить его Словиша. - Князь наш Ярослава тебе нипочем не
уступит...
То, что на крайний случай было припасено, Мирошка никому не сказывал. А ведь не кто иной, как сам же
Словиша, его, по Иоаннову наущенью, на ту мыслишку натолкнул - брякнул про Всеволодова сына да и
прикусил язык: будто бы случайно изо рта выпало.
А Звездан как услышал, что ехать пора настала, так и оробел - раньше-то только и было, что разговоров
- когда-никогда, а возвращаться во Владимир, - нынче же всего одна ночка впереди осталась.
Не стал мешать ему Мирошка прощаться с Гузицей. Оно и видно, что парню не по себе, да и сестра словно
бы остамела.
Сладко целовал Звездан девушку в податливые уста, крепко прижимал к груди, плакал, когда ночь была на
исходе. Отступила тьма, прорезался в ставни узенький лучик.
- Прощай, Гузица.

- Прощай, Звездан.
- Когда-то еще свидимся?..
Вились-развивались по лесам да вставшим рекам длинные пути-дороги. Торжок проехали, а все не
смолкает тоска. Слышится ему голос Гузицы: "Ой, лишенько мне. Ой, кровушка заходится".
В душной ли избе, у лесного ли огонька - стоит перед глазами Звездана Гузица: "Едва узнав, кинул меня,
соколик".
На владимирском порубежье во сне приходила, кроткой улыбкой к себе заманивала, к щеке прикладывала
жаркую ладошку.
Просыпался Звездан, вскакивал, шарил рукой по холодному ложу.
Гуляла метель по полям, по рекам - задувала робкие следы саней. Словиша радовался, горячил коня:
"Сроду такого не бывало, чтобы стронулся на поклон сам новгородский посадник. Крепко припек его
Всеволод. Да и нам хвала. Ловко обошли Мартирия - знамо, локти кусает владыко, да поздно".

2

Не пришел к Однооку Словиша, а ждали его с великим нетерпением. Всеволод призвал дружинника в свои
покои, был озабочен, расспрашивал про дела новгородские, слушал внимательно.
Мирошка, бывший у него перед тем, юлил, заверял в верности Новгорода, жаловался на бедность, но на
Всеволодовы прямые вопросы, возьмут ли они к себе Ярослава, отвечал уклончиво.
Князь быстро смекнул, что не зря тряс боярин свое брюхо по зимним неторенным дорогам, не зря навез с
собою в дар столько мягкой рухляди1, серебра и золота - думал его умилостивить, думал: кто-кто, а он,
Мирошка, сможет уговорить Всеволода.
- Не бранись, княже, а выслушай меня со вниманием, - сказал он наконец, приступая к главному. - Не
супротив тебя хочу говорить, а за людишек наших, коих ты, про то я ведаю, любишь, яко своих родных сынов.
Совсем измучила их смута, великая ненависть пала промеж них, а заморские купцы правят подале от наших
пределов - неспокойно стало на дорогах. Кому охота терять свой товар? Новгороду же без торговли не бывать.
На том стоим издревле.
- Не только без торговли, - спокойно поправил Мирошку князь. - Не проживет Новгород и без
опольского хлебушка. Ставили уж и брат мой Андрей, и я заслоны подле Торжка. Упрямы будете - поставлю
сызнова. И не потому, что не люблю новгородцев и беды им желаю - все мы люди русские, - потому что
пастыри их боле о своем радеют, нежели об общем благополучии...
- Что ты такое сказываешь, князь! - ужаснулся Мирошка. - Мы всегда ходили по твоей воле, а ежели
кто и противился, то это не мы...
- Гонцов к Рюрику тож не вы посылали?
- Был грех, - признался Мирошка. - Но ежели дашь ты нам Мстислава Давыдовича, то и смуте конец.
- Ярослава берите, - нахмурился Всеволод. Не нравилось ему, как юлил Мирошка, как оглядывался на
Никифора-сотского, сидевшего угрюмо в своем углу. Иванок и Фома жались на лавке, в беседу не встревали, но
всё слушали и мотали себе на ус. Хорошо это приметил Всеволод и копил на них смутный гнев - вот такие,
поди, и орут на вече громче остальных, сбивают с толку простаков. Один только Борис Жирославич нравился
ему. Глядит спокойно, глаз от князя не воротит...
Наскучило Всеволоду торговаться с Мирошкой. Дернул он плечом и встал.
- Не сложилась наша беседа, посадник.
Все тоже встали. Мирошка, пересилив себя, упал ему в ноги:
- Не отказывай нам, княже. Всем миром тебя просим. Не хочешь Мстислава, так и быть по сему. Дай нам
сына своего во князья.
Вспотел Мирошка, светлая капля повисла на носу. Все завопили разом:
- Просим сына твово, княже. Пущай сын твой владеет Новгородом!..
Вона куды клонил посадник! Насторожился Всеволод. Речи вроде знакомые. Кажись, Иоанн склонял его к
тому же...
- Куды как просто удумал ты, посадник, - улыбнулся Всеволод, снова опускаясь на столец. - Отколь
ветер подул?
Мирошка вздохнул облегченно. Вздохнули и Иванок с Фомой. Никифор-сотский и Борис Жирославич
остались стоять, как каменные. Мирошка сказал:
- Ниотколи ветер не дул. Самого только что осенило: будет у тебя в Новгороде свое неусыпное око.
- А ежели возвернешься ни с чем? - пригасил надежду Всеволод.
- Забросают новгородцы каменьями, - честно признался Мирошка. - Ни с чем возвращаться мне нельзя.
- Никак нельзя, княже, - впервые разинули рты Иванок с Фомой.
- Вона как ласково заговорили, - посмеялся над ними Всеволод. Помедлив, сказал раздумчиво: - Что до
срока кручиниться? Слышь-ко, Кузьма, - оборотился он к стоявшему за его спиной Ратьшичу.
- Слышу, княже.
- Всё ли уразумел?
- Как не уразуметь, княже, - проговорил с ухмылкой Кузьма.
_______________________________________________________________________________________________

1 Мягкая рухлядь - меха.
- Ну так исполни, что ныне скажу: посадника Мирошку Нездинича да Фому с Иванком из города не
выпущать...
- Все исполню, княже, - с готовностью откликнулся Кузьма. - В поруб кинуть али ино повелишь?
Медля с ответом, Всеволод хитро прищурился. У Мирошки вытянулось лицо, Фома с Иванком испуганно
отпрянули.
- Да где это видано, княже, чтобы послов кидали в поруб? - пролепетал посадник, беспомощно глядя на
неприступного Кузьму.
- Какие же вы послы? - удивился Всеволод. - Послы приходят с княжеской печатью, а вы - сами по
себе...
- Дары принял по обычаю, встречал, како предками заведено...
- Дары, Кузьма, вернешь с Борисом Жирославичем и Никифором. Пущай везут, откуда взяли. У нас и
своих мехов некуды подевать.

- Срамишь не меня, княже, - сказал, укрепляясь в правоте своей, Мирошка. - Срамишь Великий
Новгород.
- Ростов тож был великим, - осадил его Всеволод. - А нынче кто в нем сидит?.. Ничо, совладал с
Ростовом, с вами тож совладаю. Ишшо под скомороший гудок напляшетесь. Ишь, за какой обычай взялись:
того хощем, а тот нам не по нраву. Ровно девка на выданье, которая ото всех нос воротила да так и осталась
вековухой. Мартирий, владыко ваш, превыше князя себя возомнил. Так я и тебе, Мирошка, и ему напомню: не я
из вашей руки кормлюсь, а вы из моей!.. Не будет вам князя, окромя Ярослава.
Грозно говорил с вольным Новгородом Всеволод.
- Верно сказываешь, княже! - не утерпел просиявший Кузьма. - Будя им воду-то мутить.
- Ты вот что, - сказал Всеволод, отдышавшись. - Ты Мирошку-то с ентими в поруб не суй. Пущай
ходят на воле. А приставь к ним Словишу - они старые знакомцы... И нынче же снаряжай гонца к Ярославу:
ступай, мол в Новгород - так Всеволод повелел.
Уходили послы с княжого двора будто в воду опущенные. Словом друг с другом не перекинулись. Только в
отведенной им избе подле Волжских ворот очухались, когда уж Кузьма вышел и топот его коня затих на
бугорке.
- Лихая грядет година, братья, - говорил Мирошка, кляня себя за уступчивость и за то, что падал перед
Всеволодом на колени.- Плохо просил я князя, не с того конца начал веревочку тянуть, старый дурак.
- Полно виниться-то тебе, - успокоил его Фома. - Како ни тянул бы, всё едино бы вытянул. Не потому
Всеволод упрямится, что плохо кланялись, а потому что задумка у него така: не тебя одного, боярин, зрит он на
коленях, а всю нашу вольницу. И мыслю я, что ныне перечить ему срок не настал. Взбаламутил народ Ефросим,
покачнул Мартирия, а окромя владыки опираться нам более не на кого.
- Вечер плач, а заутра радость, - вслед за Фомою принялся уговаривать Мирошку Иванок. -
Перетерпим покуда - не год и не два еще простоит над Волховом Новгород. Не так уж много воды утечет, как
все переменится. А покуда упрямиться нам нечего. Пущай Никифор с Борисом сами скажут слово на вече,
пущай встречает народ Ярослава хлебом-солью. Переможем. Нам не привыкать...
Как пришел во Владимир обоз новгородский о ста возах, так и отправился в путь обратный. Сдержал свое
слово Всеволод - не велел принимать даров. Сам следил, чтобы и шкурки беличьей где-нибудь не затерялось.
Отъехали новгородцы - и снова водворилась во Владимире благостная тишина.
Падали снега, заметали санные пути озорные ветры.
Скоро про Мирошкино посольство и думать все позабыли.

3

Сидя на низенькой скамеечке у ног Досифеи, Пелагея вязала носок и говорила елейным голосом:
- Праведна ты, матушка. Про то все вокруг сказывают. Была я давеча в городе, слушала, как про тебя в
народе толкуют. Хорошим людям роток не заткнешь, а правда всё едино наружу вылезет...
- Да что же там такое про меня говорят? - спрашивала, улыбаясь, игуменья.
- Ох уж и как сказать, не решаюся, - вздыхая, отвечала Пелагея. - Добра, мол, и доверчива. Молитвами
себя иссушает, за черниц вступается, в обиду не дает, а про то не ведает, что пользуются ее кротким нравом,
что иные из монахинь, отправляясь в мир, за спиною ее творят непотребное...
Сказала - и замерла, глазами стриганула по лицу игуменьи, но тут же снова уткнулась в вязание. Быстро
замелькали в ее руке спицы.
- Что-то мне невдомек, Пелагея, - сказала игуменья с досадой и нетерпением. - Яснее выразись, да
покороче. О ком речь твоя?..
Пелагея вроде и смутилась.
- Языце, супостате, губитель мой, - пролепетала она, еще ниже склоняясь над вязаньем. - Забудь, о чем
сказывала, матушка.
- Нет уж, постой, - возвысила голос игуменья, - веди, коли начала, до конца.
На добрую ниву упало, будто случайно роненное, зерно.
- Ослобони, матушка...
- Сказывай!
- Да мало ли что бабы говорят...
- Растопырила слово, что вилы, так не молчи, - донимала Пелагею игуменья. Всполошилась она, теперь
не унять.
- Говорить беда, а молчать другая, - кротко промолвила Пелагея. - Про кого сказывать буду, тебе и
невдомек.
- Уж не на Феодору ли возводишь хулу? - догадалась игуменья.
Тут и вовсе сделала вид, будто застеснялась, Пелагея. Уронила спицы, спрятала в руки зардевшееся лицо.
- Ой, что наделала-то я! -з апричитала с раскаянием.- Како Феодоре погляжу в глаза?
- Врешь ты все, Пелагея, - с трудом проговорила игуменья. - Напраслину возводишь. Нет пропасти
супротив завистливых глаз. Давно приметила я, что не по душе тебе Феодора.
- Слепа ты, матушка, по доброте своей, - пролепетала Пелагея. - Да будь что будет - все, как на
исповеди, скажу. Лик у Феодоры ангельский, веришь ты ей - про то я знаю. Правду сказывает тебе в глаза, а о
главном помалкивает. Ты ее допроси-ко с пристрастием, не слыхивала ли она чего про Веселицу?..
- Вроде знакомо мне имя сие...
- Как же, как же, - заторопилась Пелагея. - Не раз, поди, слыхивала. Купчишка был во Владимире, да
весь вышел. Нынче у Мисаила обитается...
- Не он ли избу жег у Одноока?
- Про то не ведаю. А будто бы так, на торгу болтают... Далеко ниточка-то вьется.
- Озадачила ты меня, Пелагея, - растерянно пробормотала игуменья.
- Феодору-то призови... А еще лучше - бабу нашу, вратаря-то, потряси.
- Ее-то трясти почто? - удивилась Досифея.
- А как же? - уже не скрываясь, подливала масла в огонь монахиня. - Всё через нее и шло.
- Да неужто оскверняла Феодора обитель?! - так и привстала игуменья.
- Хаживал Веселица-то к нам на двор, хаживал...
Досифея задохнулась от гнева - экая срамота! А ведь едва не приблизила она к себе Феодору - хорошо,
господь вовремя остановил.

- Кликни-ко бабу, - повелела она монахине. Пелагею словно ветром выдуло из кельи.
Явилась сторожившая монастырские врата высокая баба с костистым мужичьим лицом, поклонилась
Досифее поясно. Глазки бегают затравленно, глядеть на игуменью не хотят.
- Куды воротишься, почто на меня не глядишь? - спросила Досифея.
- О чем ты, матушка? - притворно удивилась баба.
- Экая смирная какая, - сказала игуменья, - святее ангела...
- Загадками сказываешь, матушка, - прочистила горло баба. Не нравился ей ласковый голос игуменьи.
Руки Досифеи хищно сложены на коленях, спина напряженная, прямая.
- Да уж не запирайся, сестрица, - проговорила стоявшая у двери Пелагея. - Чего там!
- А я ничего, - растерянно оглянулась на нее баба. Мужичье лицо ее вытянулось, над верхней губой
выступили капельки пота.
- Ежели правду будешь говорить, то игуменья тебя, может, и простит, - сказала Пелагея.
Видать, не один только опознанный грех водился за бабой. Сморщив низкий лоб, она думала напряженно,
беззвучно шевеля губами.
- Долго ждать-то ишшо? - спросила, теряя терпенье, Досифея.
- Дык я ведь... - потопталась баба. - Дык я ведь...
- О Феодоре сказывай, - помогла ей Пелагея.
- О Феодоре-то? - прищурилась баба. - Да что о Феодоре-то?..
- Как Веселицу водила, как отворяла ему врата обители в полночь-заполночь, - говорила за нее Пелагея.
- Отворяла ли врата? - допытывалась игуменья.
- Дык я ведь...
- Отворяла, сказывай?!
- Отворяла, - созналась баба и спешно перекрестилась. Лицо ее стало маленьким, с кулачок, -
почернело, усохло, покрылось мелкими морщинами. И вся она осунулась и обмякла, так что одежда вдруг
словно повисла на ней, как на огородном пугале.
- Не вели гнать, матушка! - вдруг завопила она, падая на колени. - Бес попутал. Явился во образе
смиренной монахини, речьми сладкими совращал, услаждал слух мой серебром и златом.
- Единый ли раз отворяла Веселице врата, сказывай? - продолжала, как и прежде, неподвижно сидевшая
Досифея.
- Многожды, многожды отворяла, - лбом колотила в половицы баба. - Прости заблудшую, матушка!..
- Бог простит, - сказала игуменья. - Изыди.
- Ась?
- Изыди, говорю, - повторила игуменья.
Баба еще раз приложилась лбом к половицам, встала и, часто моргая глазами, попятилась из кельи.
- Эй, погоди-ко, - остановила ее игуменья.
- Что велишь, матушка? - сминая в руках подержанный плат, вся обратилась во внимание баба.
- Про то, что была у меня, никому не сказывай,- строго-настрого наказала игуменья. - Феодоре не
обмолвись.
- А я уж было в тебе изуверилась, - сказала она Пелагее, когда баба вышла. - Думала, из зависти
наговор, а вот оно как обернулось. Знать, и меня ввела Феодора во грех. В смирение ее поверила, приблизить
хотела...
"Вовремя я обмолвилась", - подумала Пелагея со злорадством.
- Нынче бы их не спугнуть ненароком, - забеспокоилась игуменья. - Как бы чего не пронюхали...
- Словечко-то промеж нас сказано. Упреждать Феодору некому, - успокоила ее Пелагея.
Взгляд у монахини прямой и преданный. Движенья легки и вкрадчивы. Голос понижен до шепота.
Ближе к вечеру наведалась она к Феодоре. Вошла неслышно, остановилась на пороге.
Феодора, не видя ее, по буквам, вслух, читала Евангелие. Прикусывая губы, старательно водила по книге
пальцем, морщилась и сердилась на себя - плохо давалась ей грамота, да и мысли были далеко: близился
назначенный час - скоро появится Веселица. До книги ли ей, когда сердце исполнено трепетного ожидания!..
Тонкая свеча на столе издымилась, ветер, задувавший в щелястое оконце, полоскал узенькую каемку
пламени.
Стоя в дверях, Пелагея невольно залюбовалась Феодорой - хоть и в иноческом смиренном одеянии, а
была она дивно хороша. Лицо - как спелое яблочко, брови вразброс, будто ласточкины крылья, светлая прядка
волос выбилась из-под платка, затенила белый, как у боярыни, без единой складочки лоб.
Пристальный взгляд ее оторвал Феодору от книги и сладких дум. Ресницы ее дрогнули и, приподнявшись,
отворили синь-глубину прекрасных доверчивых глаз.
- Ах ты, касаточка моя, - молвила Пелагея, бесшумно подступаясь к Феодоре. - На дворе-то месяц в
снегах полощется - такая благодать!.. А ты сидишь, пригорюнилась, на лице печаль...
- Нечего мне печалиться, - ответила, пытаясь подняться, Феодора, но рука Пелагеи надавила ей на
плечо. - Да нездоровится что-то.
- Уж не жар ли у тебя? -з абеспокоилась монашка, прикладывая ладонь Феодоре ко лбу. - Горишь вся,
спасу нет... А ну-ка, глянь сюды.
Но глаза Феодоры были чисты, а в прищуре еще и лукавы. Смешинка плавала в слубине зрачка.
"Радуется, - подумала Пелагея. - Час назначенный недалек..."
- Прилегла бы ты, отдохнула, - посоветовала она Феодоре. - К утру-то все и пройдет... Кваску бы
испила.
"Не обмолвилась баба", - успокоенно думала Пелагея. Глядела на Феодору с нежностью. Ворковала в
ушко.
- Да что это нынче с тобой? - удивилась Феодора.
- Весною снега запахли. Солнышко-то вычернило санный путь - скоро зиме конец...
О весне ко времени говорила Пелагея. И всё в глаза Феодоре заглядывала, всё в глаза.
Отстучало на дворе медное било - вздрогнула Феодора, со страхом поглядела на Пелагею. А ей только
того и нужно, только взгляда этого она и ждала.

4

Кто скажет, на какой излучине, на каком повороте дороги ждет человека счастье? Иной раз кажется, беда
накрыла тебя черным крылом - и нет просвета. Но вдруг пойдет валить удача - уж и некуда вроде, а она всё
прет и прет...
Веселице же на этот раз с самого начала только не везло.
Последняя была у него ветхая сермяга - и та ночью у печи прогорела: пали на нее с очелка1 случайные
угольки. Стал кобылу седлать - лопнула подпруга.
- А, чтоб тебя! - выругался Веселица и сел, пригорюнясь, на пенек. Мисаил в ту пору из лесу еще не
вернулся - ушел пострелять зайцев, да припозднился что-то. Солнышко на ночлег собралось; из чащи
потянуло холодком - не выбраться нынче Веселице к Феодоре: лыжи-то старец с собою прихватил.
Сидел Веселица на пеньке, почесывал затылок, но ничего хорошего не выскреб. И такая взяла его тоска,
что выть захотелось. Все ему здесь опостылело, ни на что бы глаза не глядели.
Ломал он себе голову, что бы такое выдумать. А выдумывать ничего и не надо было. Ежели бы выдумал, то
еще бог знает, как бы все повернулось. Досифея-то слов на ветер не бросала - ждали уж его на монастырском
дворе нанятые мужики с кольями, баба-вратарь поглядывала на дорогу с нетерпением: хотелось ей
выслужиться перед игуменьей, тяжкую провинность свою смыть чужой кровушкой...
Ехал по лесу, по извилинам да по кочкам, заплутавший в чаще княжеский возок. В возке княжичи сидели, а
по бокам от возка скакали Четка и Ратьшич.
- Сызнова тебя не в ту сторону понесло, - ворчал Кузьма, пригибаясь под отяжелевшими от снега
ветками.
- Куды ж ее увело? - дивился Четка, всматриваясь в нетронутый снег. - Была дорога - и нет. Сколь раз
по ней проезжал...
- Послушался дурака - вот теперь и плошай, - сказал Ратьшич.
________________________________________________________________________________________________

1 Очелок - шесток, место впереди чела, топки.
- Ничо, боярин, во Владимир и малая тропка приведет, - и себя и Кузьму успокаивал Четка.
По лесу расползались вечерние тени. Возок встал.
- Теперь куды? - спросил правивший лошадьми мужик.
Четка носом потянул воздух.
- Чо голову-то задрал? - разозлился Кузьма. - Ты под ноги гляди: аль не видишь, что забрались в
болото?
- Дымком, кажись, нанесло, - сказал Четка. - Эй ты, - обратился он к мужику, - нет ли тут жилья
поблизости?
- Жилье-то есть, - отвечал неторопливо мужик, - да место гиблое... Куды ни сверни, везде топь да
вадеги1.
- Нешто и дороги никакой нет?
- Как же, есть и дорога. Чуть ране свернули бы - тут тебе и Мисаилова изба. Да нам-то почто к
отшельнику?
- Не твое дело, - сказал Ратьшич. - А ну-ка, поворачивай.
Свернули на тропинку. Недолго покувыркались на сугробах, выехали в реденький березнячок. Сквозь
белые стволы вдали завиднелась избушка. Кони покорно объезжали молодые деревья. Увязая в снегу, возок
мягко кренился, полозья с трудом продирались сквозь белые буруны.
Кузьма Ратьшич с Четкой, обогнав возок, первыми выехали на поляну. Возле избы на пеньке сидел
грустный парень.
- Ты кто такой? - сдерживая коня, наехал на него Ратьшич.
Вскочил Веселица с пенька, захлопал глазами: сон это или явь? На всякий случай сдернул с головы шапку.
У коня пар идет из ноздрей, всадник - в дорогом полушубке, на боку - меч, в руке - верткая плеточка.
Одна бровь строго приподнята, другая приспущена; глаза смотрят насмешливо.
А как глянул Веселица на другого вершника, так и голоса лишился от испуга: признал он в нем того самого
попа, у которого увел кобылу. А про то и запамятовал, что вытаскивал его из воды.
"Вот и пришло время расплачиваться", - подумал он, оглядываясь по сторонам.
- Ты головой-то не крути, - остерег его Кузьма. - Ты на вопрос мой честь по чести сказывай.
- Веселица я...
- А что ж не всел? - пошутил Кузьма, спрыгивая с коня и перекидывая через переднюю луку поводья.
Четка, позадержавшись в седле, глядел на Веселицу со вниманием.
- Слышь-ко, воевода, - окликнул он Кузьму.
- Чего тебе?
- А парень, кажись, мне знаком...
- У тебя кажный второй во Владимире знакомец, - сказал Кузьма, однако тоже пристально посмотрел на
Веселицу.
- И кобылка мне знакома, - продолжал Четка. - И седло... То княж конь!
- Натрясло тебя, поп, - вот и привиделось.
Веселица медленно попятился за угол сруба.
- Кузьма! - заорал Четка. - Хватай его, не то сгинет в чаще!
Сам кубарем повалился с коня, бросился Веселице под ноги. Переплетаясь, покатились оба в снег. Сел
Четка верхом на Веселицу:
- Теперя не сбежишь...
И - оборачиваясь к Кузьме:
- Вот он самый и есть, что Констянтина из Лыбеди вызволил.
- Да неужто? - радостно удивился Кузьма, подходя поближе. - Ну-ко, Веселица, сказывай подобру, ты
ли это?
- Ну я, - сказал Веселица, отряхивая с дырявой сермяги снег.
Четка прыгал вокруг, ра...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21
• 22
• 23
• 24
• ...
• 38
• 39
• 40

Закладка в соц.сетях