Жанр: Фантастика
Катализ
... - признался я честно, - не понимаю.
Как-то весь этот апокалипсис не умещался у меня в голове. И главное, ведь я-то
знал, что они заблуждаются, что я - человек, существо со свободной волей,
полноправный хозяин всех своих невероятных способностей. Как было разубедить их?
И стоило ли?
- Не беда, - сказал Папа Монзано, - у вас еще есть время, - он улыбнулся своей
случайной, но довольно тонкой шутке. - А сейчас я хочу передать слово товарищу
полковнику.
Полковником был бесцветный. Он картинно стряхнул пылинку с лацкана пиджака и
спросил:
- Скажите, Брусилов, как Вы намерены распорядиться Вашей способностью
производить человекокопирующие сибры?
Ах вот оно что! Мне выдали щедрый аванс и ждут теперь ответных уступок. Ну, что
ж, ждите. Я отчеканил:
- Намерен распорядиться точно так же, как распоряжался до сих пор. Сибр не будет
человекокопирующим.
- Вы хотите сказать, - уточнил бесцветный, - что никогда, даже с личных целях и
при исключительных обстоятельствах не станете пользоваться этой своей
способностью?
- Да, - ответил я.
- Не верю, - сказал он. - Никаких оснований нет, чтобы верить.
- Никаких, - поддержал академик-психолог, - человек не способен удерживаться от
соблазна сколь угодно долго.
- А я не человек, - съязвил я.
Психолог только рукой махнул, а Папа Монзано заметил:
- Между прочим, это серьезный аргумент.
- Да нет же! - чуть не закричал я. - Как Вы не понимаете? Я просто не могу
иначе. Человекокопирующий сибр - это же конец света.
- Полноте, - улыбнулся бесцветный, - а разве Вы не допускаете, что при
соблюдении строжайшего контроля человекокопирующий сибр можно использовать во
благо?
- А как Вы представляете себе строжайший контроль?
- Абсолютная монополия специальной службы на применение... Давайте введем
аббревиатуру - ЧКС.
- Но специальная служба - это тоже люди, - сказал я.
- Категорическое запрещение использования ЧКС в личных целях для всех без
исключения, - продолжал формулировать бесцветный.
- Под страхом смерти? - спросил я.
- Под страхом смерти, - сказал он. - Других страхов, насколько я понимаю, Вы
человечеству не оставляете.
- Страх бессмертия, - проговорил Угрюмый тихо, но так, что все услышали.
И я подумал: "А он, однако, себе позволяет! Похоже, что ему просто наплевать на
любое начальство".
- Простите, товарищи, - встрянул краснолицый генерал, - а кто отменял страх
лишения свободы? И я уже не говорю о возможности возврата к наказаниям телесным.
Юрист поморщился, а психолог стал перечислять:
- Как то: отрезание ушей, вырывание ноздрей, ногтей, языка, отрубание рук...
- Я попросил бы, - прервал его Папа Монзано, - ближе к делу.
- Никаких тюрем, - сказал бесцветный. - За применение ЧКС - только смертная
казнь.
- Хорошо, - сказал я. - Человек скопировал сам себя. Кого казнить?
- Обоих, - решительно ответил краснолицый.
А бесцветный улыбнулся:
- Хороший вопрос. Честно говоря, было бы неплохо оставить в живых копию.
- А различить Вы их сумеете? - поинтересовался я.
- А вот это вопрос к Вам. Ваш Альтер знает, что он Альтер?
- Знает, но может и не сказать.
- Это сегодня не проблема, - бесцветный не хвастался, просто сообщал факт.
- Отлично, - сказал я, - но это еще не все. Что, если скопировать человека во
время сна?
- Разрешите мне, - попросил Угрюмый. - Есть мнение, что во время копирования
спящего, копия проснется или, во всяком случае, воспримет свое появление на свет
в форме сновидения. А вот если человек будет в состоянии анабиоза, тогда, я
думаю, даже теоретически не будет разницы между оригиналом и копией. С
изобретением покойного ныне Станского ("Зачем он это подчеркивает?" - подумал я)
мы не можем не принимать во внимание и такой вариант.
- Я же говорю, казнить обоих, - упрямо повторил краснолицый.
- Слишком много крови, - сказал вдруг Папа Монзано, и я искренне удивился такой
его реплике.
- Если хотите знать мое мнение, - заявил юрист, - я категорически против ЧКС. Мы
еще можем с грехом пополам разработать уголовный кодекс для бессмертных, но в
мире, где будет неограниченное число идентичных личностей, любой уголовный
кодекс можно бросить в воронку питания.
- О неограниченном числе никто пока еще не говорит, - проворчал бесцветный.
- А придется, - поддел его психолог.
- Напрасно Вы так считаете, - не сдавался бесцветный, - ведь суровый закон
искореняет, в сущности, любые преступления.
- Не любые, - возразил юрист. - И не всегда.
А Папа Монзано повторил задумчиво:
- Слишком много крови.
- Товарищ генерал-лейтенант, - обратился к нему краснолицый, - но ведь товарищ
полковник говорил о какой-то пользе...
- Да, - с готовностью откликнулся бесцветный, - польза будет.
- Потрудитесь объяснить, какая, - в голосе психолога отчетливо слышались нотки
яда.
- Пожалуйста. Практическое бессмертие личности. Сохранение гениев сегодняшнего
дня для будущих поколений. Возможность успеть за несколько жизней то, чего не
успел за одну. Дальше: фактическое воскрешение погибших при несчастных случаях.
При условии сокрытия факта смерти от родственников вместо смерти будем иметь
просто частичную амнезию. Разве это не гуманно?
- Это страшно, - сказал психолог. - Это девальвация личности.
Но бесцветный пропустил реплику мимо ушей.
- Думаю, что есть и другие положительные аспекты.
- Резонно, - заметил Папа Монзано. - Никогда не следует пренебрегать
дополнительными возможностями.
- Да не удастся нам удержать ЧКС под контролем! - психолог был в панике. - Как
Вы понимаете? - И я тоже против, - упорствовал юрист, - я в любом случае против.
- А вам не кажется, товарищи, - встрянул краснолицый, - что мы делим шкуру
неубитого медведя?
- Неубиваемого медведя, - изящно подправил я, - бессмертного медведя. Я дарю ему
вечную жизнь.
Все улыбнулись. Кроме бесцветного. Я видел, что он не верит мне ни на йоту.
- Да, - сказал он, - но время от времени Вы будете охотиться на этого вечного
медведя и тайком от всех снимать шкуру. Это же ясно, как дважды два. Так может,
Вы разрешите нам хотя бы постричь разок этого зверя, принципиальный Вы наш?
- То есть? - не понял я.
- То есть, на время под Вашим неусыпным контролем предоставьте нам ЧКС для
исследования. Неужели Вы не понимаете, как это важно для науки?
- Нет, - сказал я. - Это невозможно.
Я не хотел с ним спорить. Я боялся спорить с ним. Они могли переубедить меня, а
этого нельзя было допустить. И я добавил очень резко:
- Других вопросов ко мне нету?
- Идите, Брусилов, - произнес Папа Монзано совсем сонным голосом, и я вдруг
увидел, какой он сделался усталый и больной за эти два месяца.
Уперев локти в стол, он сжимал ладонями голову, словно боялся, что она лопнет, и
уже выходя за дверь, я услышал, как он говорит кому-то:
- И зачем я бросил курить? Не пойму...
Да, безусловно, это был еще один великий день, но будничная обстановка
директорского кабинета и яростные нападки полковника в штатском как-то
совершенно выбили меня из колеи. И только, когда я ввалился в свой номер, и уже
целый час не находившие себе места Альтер, Ленка и Алена повернулись ко мне в
безмолвном вопросе, до меня наконец дошло.
- Ребятишки, - выдохнул я, - монстрики мои! Мы победили. Мир спасен.
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ
Мир не был спасен в одночасье. Биография катаклизма не завершилась в тот день,
когда Всесоюзный центр сибрологии дал добро на повсеместное распространение
сибров. Но все, что началось вслед за этим, стало всеобщим достоянием, и мое
скромное перо едва ли может соперничать с описанием, которые уже дали и,
несомненно, еще дадут профессионалы. А лежащая перед тобой книга, читатель - это
исповедь человека, стоящего у истоков Великого Катаклизма, это репортаж, это
дневник, пусть ни день в день, но по горячим следам. И теперь, когда у меня
совсем другой статус, другая жизнь, другие заботы, другие взгляды на многое, я,
разумеется, все написал бы иначе. Но стоит ли?
Да, мы многого не успели сделать в те счастливые дни. И многое сделали
неправильно. Да, мы многого не успели понять. И многое интерпретировали не так.
Но главный свой выбор мы сделали верно. Я говорю это теперь и буду повторять
впредь. Потому что одно в моей жизни останется неизменным всегда - мое отношение
к сибру.
Сибр спас человечество от гибели. И потому я не стыжусь этого слегка
ребячливого, очень высокопарного, придуманного мною в порыве экзальтации
названия - "Спасенный мир".
Нет, я не претендую на роль Спасителя.Я даже не называю себя гениальным
изобретателем. Я избран по воле случая, я лишь один из многих, кто желал счастья
всем людям и представлял себе более или менее правильно, в чем именно они
нуждаются. Я избран по воле случая, но я избран. И с этим уже нельзя не
считаться.
Операция по спасению человечества началась. Началась успешно. Но она далеко не
закончена. Она продолжается. И ответственность за ее проведение по-прежнему
лежит на мне. На мне одном. А одному всегда трудно. И я обращаюсь за помощью к
вам, люди планеты. Вы прочитали эту книгу, вы теперь лучше понимаете меня и,
быть может, сумеете разделить со мной часть моей ответственности. О наших с вами
судьбах мы начнем думать вместе, и мир от этого будет становиться все счастливее
и счастливее.
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ПЯТОМУ ИЗДАНИЮ
Всякому, кто открыл эту книгу, я советовал бы тут же закрыть ее и швырнуть в
ближайшую воронку питания. Конечно, я понимаю, что такое вступление является для
читателей лучшей приманкой, но не спеши, читатель, поддаться дешевой рекламе,
тебя ждет разочарование под этой обложкой. Так что лучше спроси у своих
родителей, стоит ли читать мою книгу, и если скажут "да", смело называй их
дураками.
Будь моя воля, я уничтожил бы все экземпляры этой жалкой книжонки, но мне не под
силу такое, и потому я просто предупреждаю: пятое издание "Спасенного мира"
(Какое нелепое название, читатель! Подумай сам, разве мир можно спасти?)
организовано мною лишь для того, чтобы эту глупую книгу никогда больше не
читали.
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА К ПЯТОМУ ИЗДАНИЮ
Очень жаль, читатель, что ты все-таки прочел эту книгу. Постарайся теперь забыть
ее. И слава тебе, если ты просто заглянул в конец, потому что привык так делать.
В этом случае одумайся, пока не поздно, и забрось мое произведение в первый
попавшийся утилизатор.
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА К ЧЕТЫРНАДЦАТОМУ ИЗДАНИЮ
Дорогой читатель, в тринадцатом издании моей книги объем предисловий и
послесловий, сделанных мною, Конрадом, Якуниным, Кротовым, Петрикссоном,
Угрюмовым, другими видными политиками и сибрологами был сопоставим с объемом
основного текста. Этими наслоениями книга обрастала зачастую вопреки моей воле.
Что поделать, если многие, да и сам я на каких-то этапах жизни, придавали
слишком большое значение моей "Биографии катаклизма". Сегодня я не склонен
относиться столь серьезно к этому в общем-то любопытному, но представляющему в
основном исторический интерес документу. "Спасенный мир" - это не шедевр мировой
литературы и не "новая библия", как назвали его оранжисты. "Спасенный мир" -
всего лишь биография катаклизма.
Я приветствую инициативу очередного переиздания моей книги, но настаиваю на
повторной публикации (теперь и в дальнейшем) лишь четырех собственных дополнений
к тексту, включая это маленькое послесловие.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
КОММУНИЗМ ИЗ ПОМОЙНОГО ВЕДЕРКА
Чтоб вы жили в эпоху перемен!
Древнее китайское проклятие
1
Книг было несколько, и всех по три экземпляра, так что пока Женька, начавший
позже, дочитал "Биографию катаклизма", Черный со Станским принялись за изучение
других материалов, предложенных Кротовым. Впрочем, Эдик то и дело вновь
раскрывал брусиловское сочинение, перечитывал какие-то места и бормотал себе под
нос что-нибудь вроде: "Вот уж действительно спасенный мир!" или "А наш
студентик-то маньяк!", и поднявшись, ходил по комнате, и мотал головой, и
фыркал, словно это была бредовая диссертация, принесенная ему на рецензию.
А Черный сказал:
- "Катехизис" лучше почитай. Толковая вещица.
Из книги "Катехизис сеймерного мира"
На вопросы директора Всемирного института сибрологии доктора Сиднея Конрада
отвечают:
- Виктор Брусилов,
- председатель партии зеленых Кнут Петрикссон,
- заместитель директора ВИС доктор Хао Цзы-вэн,
- директор Всемирного института геометродинамики доктор Джиованни Пинелли,
- член ученого совета Всемирного института геронтологии академик Иван Угрюмов,
- лидер фракции черно-зеленых в партии Петрикссона Игнатий Кротов,
- председатель партии оранжистов, директор Антарктического института оранжелогии
Питер Уайтстоун,
- верховный жрец единой брусилианской церкви преподобный Тимур Сингх.
Комментирует ответы Сидней Конрад.
Вопрос. Что такое Апельсин? Какова цель его появления?
Брусилов. Апельсин - представитель некой сверхцивилизации, образ жизни и
мышления которой в корне отличен от нашего. Единственное, что нас объединяет -
это разум. Отсюда и цель Апельсина: обнаружив, что на нашей планете разум
находится в опасности, Апельсин появился, чтобы спасти его.
Петрикссон. Апельсин - представитель чуждой нам цивилизации, находящейся на
более высоком уровне развития. Взаимовыгодный контакт с такой цивилизацией
невозможен. Более того, невозможно даже взаимопонимание. Поэтому бессмысленно
рассуждать о целях Апельсина. Каковы бы ни были эти цели, они не имеют и не
могут иметь ничего общего с целями человечества. И потому мы должны считать
Апельсин враждебным человеку.
Хао Цзы-вэн. Апельсин - не представитель, а только зонд сверхцивилизации,
универсальный исследовательский автомат, сложно запрограммированный наблюдатель.
Его единственная цель - изучение нашей цивилизации.
Пинелли. Апельсин связан с понятием разум не более, чем всякое другое небесное
тело. Сгусток оранжита - это гигантская информационная емкость естественного
происхождения. Очевидно, во Вселенной существует закон притяжения информации.
Когда объем информации, накопленной на нашей планете, достиг определенной
величины, эта информация автоматически, самопроизвольно притянула к себе
Апельсин. Несерьезно в такой ситуации говорить о цели "пришельца" - мы с вами
просто наблюдаем проявление очередного физического закона нашего мира.
Угрюмов. Апельсин - гость не из нашей Вселенной, так как химия его принципиально
отличается от известной нам. Цель его - безусловно, контакт между мирами.
Кротов. Апельсин - оружие сверхцивилизации, бомба замедленного действия. Цель -
уничтожение человечества.
Уайтстоун. Апельсин - посланец галактического союза цивилизаций, и цель его -
включение Земли в этот союз путем постоянного превращения людей в Апельсины.
Сингх. Апельсин - божественная субстанция, созданная силой воображения Виктора
Брусилова - бога, рожденного на земле. А цель создания Апельсина очевидна: без
Апельсина не было бы сибров.
Комментарий
По последним данным ВИС феномен оранжита ни к понятию "цивилизация", ни к
понятию "разум" никакого отношения не имеет. Оранжит - самоорганизующееся
вещество, супергомеостат, принципиально иная форма жизни в широком значении
слова "жизнь". Ближайшие земные аналоги: животная клетка, с одной стороны, и
компьютер - с дугой, ибо Апельсин - естественное, возникшее в ходе своего рода
эволюции кибернетическое устройство. Некоторые из высказанных гипотез не
противоречат, а лишь дополняют такое толкование. Например, идея Угрюмова,
отчасти подтвержденная экспериментально: оранжит устойчив к воздействию
античастиц.
Теперь о цели. Следует сразу заметить, что физическая, химическая и
биологическая безопасность оранжита считается на сегодняшний день абсолютно
доказанной. О социальной опасности будет сказано ниже. Что же касается различных
гипотез о добрых целях Апельсина, то здесь прослеживаются две основные точки
зрения: контакт в той или иной форме и выполнение Апельсином каких-то своих
задач, не связанных с задачами человечества. Лично я склоняюсь ко второй группе
гипотез, а также считаю необходимым добавить, что все мои коллеги, убежденные
почему-то в исключительной значимости для Вселенной нашей цивилизации, упустили
из виду еще один вариант: Апельсин мог попасть на нашу планету случайно. Не
стану присваивать только себе эту концепцию. Того же мнения придерживаются и
некоторые другие ученые, а одним из первых высказал его доктор Якунин еще в
бытность свою директором ВЦС...
Так начиналась вступительная часть "Катехизиса", основной же объем книги
составляли отчеты ученых самых разных направлений на на вопросы все того же
Конрада, разделенные по тематике на шестнадцать групп. В общем это был очень
солидный труд обзорного характера. И изучить его, безусловно, стоило. Более
того, было просто необходимо. Он словно специально писался для таких вот
размороженных невежд, которым нужно было за несколько дней усвоить столетние
достижения человечества. Но изучить его хотелось не торопясь и не сейчас, не
сразу, когда в голове гудит от сумасшедшего карнавального пестрого Норда и
оглушительного, как бомба, брусиловского "Спасенного мира".
Но Станский все-таки пробежал глазами кое-какие умопомрачительные сведения из
сиброхимии и узнал, что сибросплав титана с алюминием имеет кристаллическую
решетку без единого дефекта, что в структуре сибропластика есть бензольные
кольца, "продетые" друг в друга, что атомы в оранжите связаны между собой не
электронными орбиталями, а неким оранж-полем, задающим жесткую структуру в любом
сочетании, и каждый сгусток этого вещества представляет собой таким образом как
бы одну огромную молекулу. И еще он узнал, что частицы, составляющие зеротан,
так называемые зероны, оказались "шариками" нейтронного вещества, полыми внутри,
этакими пустотелыми нейтрончиками и нейтронищами - от их диаметра, резко
менявшегося с температурой, зависело агрегатное состояние зеротана. К тому же,
благодаря невероятной разнице между температурой плавления и кристаллизации,
кипения и конденсации зеротан мог быть как жидким, так и твердым в диапазоне в
несколько тысяч градусов. Имелся еще и полиморфный переход зеротана А в зеротан
Б: эластичный резиноподобный материал превращался в монокристалл с твердостью,
на порядок превышающей твердость алмаза. Поэтому из зеротана в сеймерном мире
делали буквально все: от обуви до обшивки космических кораблей, от кирпичей до
деталей приборов, от посуды до вакуумных прокладок.
Все это было ошеломительно, и Станский перескакивал со страницы на страницу,
жадно схватывая принципиально новое и старясь опускать мелочи.
Черный же, открыв наугад раздел "Сибротранспорт и сибросвязь", успел вычитать
про удивительную штуку - пресс-генератор, благодаря которому удалось создать в
общем-то не новый, но абсолютно универсальный в силу своей экологической
безобидности двигатель. В эскпо-камере сибра создавалось сколь угодно большое
давление инертного газа при температуре выше критической, а гивер выполнял роль
дюзы. В зависимости от величины давления это мог быть двигатель вездеходика на
воздушной подушке, сопло реактивного самолета или субсветовая ракета
межзвездного назначения. Топливом при больших скоростях служила захватываемая в
пути материя, для разгона и при малых скоростях - мелкодисперсные порошки
металлов, а потом, когда научились его делать, - сверхплотное вещество,
прессованный зеротан.
Затем его увлек раздел, посвященный сибромедицине. Оказалось, что, благодаря
вакцинации, со всеми инфекционными и неинфекционными болезнями было естественным
образом покончено. Все болезнетворные микробы вымерли буквально, как мамонты,
обмен веществ ни у кого не нарушался, а о старении по определению не приходилось
говорить. И остались от всей прежней медицины травматология да ортопедия. Зато
возникла сибромедицина. В первую очередь, сиброгинекология и сиброандрология.
Сотню лет ученые безрезультатно бились над проблемой стерильности.
Сиброгеронтология, то есть, по существу, "бессмертология". Появились
сибронаркология и сибросексология, ну и, конечно,сибропсихиатрия. Ранее
известные психические отклонения тоже встречались, так что, если строго, это
была еще одна уцелевшая область медицины, даже наиболее уцелевшая, потому что
травмы в сеймерном мире были не чета старым, человек стал живучим, как гидра.
Порезы и ссадины не ставились ни во что, кости срастались за пару дней и даже
потеря части черепа не всегда означала смертельный приговор. Но совершенно новой
областью была сибропаталогия - наука о болезнях малоизученных и пока
неизлечимых. Сюда относили и повсеместно распространенную сибротодию -
преждевременную смерть от мгновенного старения, и загадочную оранжитацию -
превращение отдельных органов и тканей в оранжит как без нарушения их функций
(Уайтстоун с пеной у рта доказывал, что это не болезнь, а ступень эволюции
вида), так и с нарушением, так называемая аномальная оранжитация (это Уайтстоун
считал неизбежными издержками великого процесса). Предметом сибропаталогии
являлась и оранжефобия - неприятие или внезапное отторжение организмом оранжита.
Было там еще много всего, но Черный в дебри не полез, а разыскал только ответ на
один очень естественный вопрос. Старая добрая медицина не утратила своего
значения окончательно. Ведь вакцинация проводилась в тридцать лет и позже, а до
того здоровье надлежало тщательно беречь. К тому же среди зеленых было немало
самоотверженных борцов, добровольно отказавшихся от вакцинации. А с другой
стороны, было немало случаев ранней вакцинации (самовольной, диверсионной и с
целью научного эксперимента) в самом различном возрасте от прививки в период
полового созревания до вакцинации плода на разных стадиях внутриутробного
развития. Запатентован был даже метод вакцинации в момент оплодотворения. Все
это были поиски пути к бессмертию. Но безуспешные. Эффект от вакцинации
оставался тем же.
А Женька закрыл последнюю страницу "Спасенного мира", отложил книжку в сторону и
сказал:
- Ну, братцы, я тащусь! Вы представляете теперь, в какой мир мы попали?
- Представляем, - буркнул Станский.
- И что же? Будете меня ругать?
- Ругать? - поднял брови Станский. - Да тебя не ругать - тебя судить надо.
Черный молча кивнул.
- Да вы что? - Женька опешил.
- Мы - ничего. Плох или хорош этот мир, пусть отвечает Брусилов. А ты струсил и
нарушил программу эксперимента. Вот так, - сухо пояснил Черный. - Из-за этого
все и вышло. И Любомир...
- Не надо про Любомира, - перебил Женька. - Не надо.
- Да и вообще не надо, - устало сказал Станский. - К чему этот разговор? И какой
уж там к черту суд! Не за чем тебя судить.
- Да и некому, - добавил Черный.
- И некому, - согласился Станский. - Нас теперь только трое осталось. Надо
держаться вместе. Иначе пропадем.
- А Брусилов? - сказал Женька.
- Что Брусилов? Брусилов весь мир подмял под свой зад, - проворчал Черный, -
Брусиловых теперь два, и вообще гусь свинье не товарищ...
- Ты не прав, Рюша, - начал возражать Женька, - он же помнит нас...
- А ты по чему судишь? По этой книжке? - перебил Станский. - Так она сто лет
назад написана.
Женька осекся.
"Действительно, - подумал он, - каким стал сейчас наш Витька, в этом мире с
проститутками, каннибалами, гладиаторами и фашистской партией во главе? Кто он
теперь? Где его место? Узнает ли? Захочет ли здороваться? Что, если нет?"
И все-таки Женька не верил, что все так плохо. Он вспомнил, как накануне в
ресторане еще не очень пьяный Любомир говорил ему: "Вот ты, Жека, спрашиваешь,
жалею ли я, что все так вышло. И я говорю, не задумываясь: нет, не жалею. В
дурацком двадцатом веке мне, честно говоря, терять было нечего. Ну, еще сотня
баб, похожих одна на другую. Ну, еще сотня больных, которым я, быть может, помог
бы, а быть может - и нет, потому что далеко не все зависело от меня в нашей
благословенной памяти двадцать девятой больнице. Ну, еще сотня ящиков водки и
пива. На черта мне это все? Я шел помирать. И, наверно, как и все мы, где-то в
глубине души надеялся на загробную жизнь, которая будет лучше той, оставленной
нами. И вот мечта сбылась. Я - в загробной жизни. Точно еще не знаю, лучше она
или хуже. Вроде лучше. Но главное даже не это. Главное - она другая, совсем
другая. А это здорово. Это - подарок нам всем от тебя, ну, и от Эдика, конечно."
Теперь они знали, что главный автор подарка - Брусилов. А Цанев не успел узнать
даже этого, но его мнение, высказанное тогда сходу, по первому впечатлению,
теперь после смерти в силу традиционного пиетета по отношению к погибшим, стало
для Женьки некой истиной, отправной точкой в рассуждениях и спорах с друзьями.
И он сказал:
- Ребята, но ведь нам же повезло. И Любомир так считал...
- Повезло?! - чуть не закричал Станский. - А вот я так не считаю! И не только
потому, что ты сорвал программу эксперимента, после чего испытания моего
препарата пошли без меня. Не только поэтому. Даже совсем не поэтому. После того,
как на мир свалилась эта оранжевая чума, анаф стал мелочью, пустяком, вы же
понимаете. Так вот, если бы мы вернулись в срок, мы бы, очень возможно, еще
успели помешать нашему новому маньяку.
- Да? И как же? - язвительно поинтересовался Женька.
- Элементарно. Он же пишет, что охотно доверил бы любому из нас эксперимент с
новым сибром, помните, тем, который не копировал людей. Значит, он посвятил бы
нас в свои тайны. Логично? Далее. Я, лично я, убедил бы его уничтожить эту
кошмарную машинку.
- И думаешь, он согласился бы? - спросил Черный.
- Думаю, что да. Ведь он тогда сомневался, а я и теперь убежден. Понимаешь? Он
же был мальчишка, дурачок, он же не ведал, что творит! Этого нельзя было делать!
Как они допустили? Идиоты!
- Ну, теперь поплачь еще, - сказал Женька.
Ему стало обидно за Виктора. В группе Чернова Женька был единственный ровесник
Брусилова.
- Помолчи, Евтушенский, - беззлобно сказал Черный. - Хорошо, Эдик, Брусилов
соглашается, мы уничтожаем сибры. А Апельсин?
- А вот это, друзья мои, не Брусилову и не нам с вами решать. Над этим должны
были думать лучшие умы человечества.
- Паранойики с лампасами, что ли? -
...Закладка в соц.сетях
