Жанр: Фантастика
Катализ
...ауке и технике, переделывая Землю, покоряя космос, воспитывая детей,
и бессмертный Брусилов гордился своим творением, и благодарное человечество
смотрело на бессмертного Брусилова счастливыми глазами, пока не обнаружило
вдруг, что сидит оно на огромной, чудовищной бочке с порохом, приготовленной
миру Кротовым, и сидит давно, а теперь уже просто нельзя не услышать шипение
бикфордова шнура. И первыми заметили это, конечно, зеленые, истинные зеленые,
те, что с давних пор стояли на страже природы и мира. И они ударили в колокола
тревожного боя. И тогда - только тогда! - зашевелились все. Уайтстоун потребовал
от ВКС решительных действий. ВКС начал готовить чрезвычайное расширенное
совещание. Ученые вспомнили о политике, воззвали к разуму и в который уж раз
принялись убеждать всех зеленых и незеленых в бессмысленности борьбы с сибрами.
Брусилов приехал в Норд.
Зашевелилась, задвигалась, забеспокоилась, почуяв запах гари, вся благополучная
планета Земля. Проняло. Но, по мнению Шейлы Петрикссон, было уже поздно.
Она рассказала им все это, проиллюстрировав, что могла, новыми кадрами хроники,
а потом опять села в кресло и, глядя на четверых пришельцев отчаянными
изумрудными глазами, стала ждать их реакции. А они подавленно молчали. Потом
Черный сказал:
- Хочу с Брусиловым поговорить.
- А я не хочу, - злобно откликнулся Станский, - с меня хватит.
Только Женька не знал, что сказать. Он тупо смотрел куда-то мимо Шейлы и думал:
"Вот и утешила, красавица, объяснила, как быть. Проклятый мир".
Потом вдруг спросил:
- Где сигареты? Где мои сигареты?!
Из книги "Катехизис сеймерного мира"
Вопрос. Стало ли человечество счастливее в сеймерном мире?
Брусилов. Безусловно, стало.
Петрикссон. В результате всякого социального катаклизма какая-то часть
человечества становится счастливее, а какая-то - несчастнее. Вопрос в том,
каково соотношение этих частей. сеймерная революция сделала счастливее очень
небольшую часть людей Земли. Это брусилиане и прочие оранжисты, кучка героев
космоса да безумствующие ученые, которым всегда чем страшнее, тем интереснее.
Остальные же - подавляющее большинство человечества - стали во сто крат
несчастнее.
Хао Цзы-вэн. Счастливее или несчастнее бывают отдельные люди, а человечество в
целом никогда не станет счастливее, чем оно было и есть.
Пинелли. Наверное, да, так как, с моей точки зрения, счастье человечества в
познании мира и самих себя.
Угрюмов. Человечество стало другим. А стало ли оно счастливее, не знаю. Этот
вопрос - вне науки.
Кротов. Издеваетесь, мистер Конрад?
Уайтстоун. Да. Благодаря Апельсину.
Сингх. Не просто счастливее! Человечество теперь купается в море счастья!
Комментарий.
Разноречивость ответов лишний раз подтверждает древнюю истину: никто не знает,
что такое счастье. Я тоже не знаю этого и не берусь ответить на собственный
вопрос. Но вместе с тем я убежден, что живу и работаю во имя счастья
человечества.
5
А Брусилова у Крошки Ли не оказалось. Женька связался с ней по б-телексу, как
только ушла Шейла, и Ли появилась на экране информотеки во всем великолепии. В
своем служебном комбинезоне она полулежала в голубом кресле с длинной золотистой
сигаретой в углу рта.
- Виктор ждет вас в "Изумрудной звезде". Это здесь, близко. От входа в "Полюс"
сразу увидите.
- Ты рассказала ему? - вырвалось у Женьки.
- Да. Разумеется.
- А он?
- По-моему, даже не удивился. Вздрогнул только и тут же сказал, что никогда не
верил в вашу гибель. Наврал, конечно. Все же знают, что он вас сразу похоронил.
Да, а потом хотел заплакать. Но не сумел. Эти бессмертные, они разучились
плакать. Мы с ним долго еще говорили. Он ведь не за вами сюда приехал. Вы
знаете, да? Так что вы ему только карты путаете... Ой! А где Станский?
- Станский ушел с Шейлой, - сказал Женька. - Не хотел видеть Бруснику.
- Вот это да! - Крошка Ли поднялась, вышла из кадра и вернулась в кресло со
стаканом зеленой жидкости. - Ну а вы как, ребята? Держитесь пока? Или зеленые
совсем доконали?
- Шутки шутками, Ли, но что же теперь будет? - спросил Черный.
- А может быть, ничего не будет.
- Как это? - не понял он.
А Женька заметил:
- Еще одно оригинальное мнение.
- Не так уж оно и оригинально, - начала объяснять Ли, - у меня вчера...
- Погодите, Ли, - перебил Черный, - Вы-то кого представляете?
- Профсоюз гетер города Норда.
- Я серьезно спрашиваю.
- А я серьезно и отвечаю.
- Но это же не политическая партия. В политике-то Вы с кем? С Петрикссонами?
- Вовсе нет. Мы сами по себе. И потом, что значит, с Петрикссонами? Двое из них
умерли естественной смертью. Четверо других - глубокие старики и политикой уже
не занимаются. Кристина Петрикссон работает на Венере. Грета погибла в прошлом
году в семнадцатой межзвездной. Мартин - предатель, переметнулся к черным.
Альвар живет в Австралии, в партии состоит чисто номинально. Остается кто?
Сванте? Его Кротов убрал - слишком бурную развил деятельность - причем, убрал
чисто: воздушная катастрофа, несчастный случай. Шейла - единственная. Есть,
конечно, еще третье поколение, но среди них, заметных фигур я не знаю. Род
измельчал. А вы не знали этого?
- Откуда? - грустно сказал Черный. - Что можно узнать за один день, наивная Вы
девочка!
"Девочка! - мелькнуло у Женьки. - Сто два года..." И вдруг словно бомба
разорвалось у него в мозгу: почему он не подумал об этом раньше? Почему? Ведь
она скоро умрет, очень скоро... Это невозможно! Сейчас, когда он только нашел ее...
Сколько же ей осталось? Сколько?!
А Черный меж тем спокойно продолжал:
- Так почему Вы считаете, что ничего страшного не будет?
- Я не сказала, не будет. Я сказала, может не быть. Дело в том... Впрочем, Вы все
равно не поймете. Вы же...
- Послушай, Ли, - перебил ее Женька, от волнения он говорил свистящим шепотом, -
послушай, Ли... - он потерянно замолчал и, так и не решившись на главный вопрос,
неожиданно для самого себя сказал совсем другое: - Что у тебя за манера? Ты нас
за идиотов держишь?
- Да не за идиотов. Просто... понимаете... У меня вчера был один клиент из
Африканского ВИСа...
Слово "клиент", да еще рядом со словом "вчера" больно укололо Женьку, несмотря
на весь трагизм ситуации, и дальнейшее просто скользнуло мимо его ушей.
- ... говорил, что они очень близки к успеху.
- Ну и что? - спросил Черный.
- Я же говорила, не поймете.
- Ладно, Рюша, - сказал Женька, - пошли к Бруснике.
- Верно, - поддержала Ли, - при встрече поговорим.
- Ты тоже там будешь? - оживился Женька.
- Я уже там.
- Не зови Брусилова! - почти закричал Черный. - Не хочу по телевизору.
- Брусилов внизу, - успокоила Ли. - Мы ждем вас, - и отключилась.
- Эй, Евтушенский! - окликнул Черный сидящего словно в трансе Женьку. - Не
расслабляйся. Нас осталось только двое.
- Так пошли, - сказал Женька.
- А как же Кротов? - напомнил ему Рюша.
- А ну его к черту! Успеешь еще повидаться.
Но Женька ошибался. Они не успели повидать Кротова.
Коридоров стало как-то больше. Двери, светящиеся таблички с условными знаками,
никаких надписей и ни души нигде.
- Заблудились, - констатировал Женька.
Где-то совсем близко началась стрельба. Других ориентиров не было, и они пошли
на выстрелы.
- А вдруг Эдик попал в передрягу, - с тревогой, но и с оттенком зависти сказал
Черный. Ему уже надоело быть нейтральным и пассивным наблюдателем в этом мире.
Женька молчал, и Черный ответил сам себе:
- Впрочем, это его трудности. Он же у нас теперь зеленый.
- Ты ничего не понял, - возразил Женька. - Он просто влюбился в эту Шейлу.
- Да? - хмыкнул Черный. - Это ты со своей Крошкой стал сексуально озабоченным.
Ни о чем другом думать не можешь. А мы, между прочим, даже не выяснили, как у
них тут дела с гибернацией.
- Мы много чего еще не выяснили. Например, почему они все так хорошо говорят порусски.
- Это я как раз знаю. В "Катехизисе" прочел.
- Что, - предположил Женька, - потому что русский - язык Брусилова?
- Это само собой. Но они тут не только русский, они по-всякому знают, потому что
учить стало легко: вводишь себе кровь человека, владеющего нужным языком, пару
ночей слушаешь курс грамматики, потом - разговорная практика и через неделю -
все, в совершенстве... О, черт!
В коридоре погас свет, и они оба инстинктивно прижались к стене. Выстрелы
гремели уже совсем близко. Кто-то пробежал мимо, вскрикнул и упал. Снова зажегся
свет, но теперь зеленоватый и тусклый. Поперек прохода лежал человек в
кротовской форме. Должно быть, черный смертник.
- Армагеддон, - вспомнил Женька.
- А оружие в номере забыли, - сказал Рюша.
- И номер неизвестно где, - добавил Женька.
- Поищи у этого, - Рюша кивнул на труп.
И тут в дальнем конце коридора загудело. Звук был низкий, утробный, зловещий. Не
сговариваясь, они перепрыгнули через тело смертника и бросились бежать. Поворот,
еще поворот, лестница, широкий коридор, устланный ковром, и вот уже кто-то бежит
перед ними, кто-то сзади, а кто-то навстречу.
- Женька, стой! - опомнился Черный, когда они оказались посреди зала перед самым
входом в ресторан.
А в ресторане было жарко. Клубами валил дым, раздавались крики, визги, выстрелы,
круглая стеклянная дверь бешено вращалась вокруг оси, а потом что-то ударило в
нее изнутри, и стекло разлетелось дождем мелких осколков.
- К лифту! Быстро! - скомандовал Черный, словно перед ним был не один Женька, а
вся их группа.
В кабину лифта с ними вместе втиснулось человек пятнадцать: молодых людей во
фраках, полуголых девиц и солдат в голубой форме роты контроля. Солдаты никого
не конвоировали, солдаты сами удирали.
Внизу было потише. Бестолково суетилась пестрая публика. Перед дисплеями
строился взвод голубых мундиров. А у каждого лифта, широко расставив ноги и
свирепо выпятив нижнюю челюсть, стояли вооруженные грин-блэки. Такие же орлы
дежурили возле выхода. К счастью, они только не впускали никого, а выпускали
всех.
На улице стало совсем спокойно.
- Не знаю, как там Эдик, - сказал Женька, - а мы, кажется, уцелели.
- Сплюнь, - посоветовал Черный.
И тут Женька сообщил:
- Вижу "Звезду".
Над входом в отель сверкал огромный яркий кристалл, и теперь уже естественно
было предположить, что это настоящий изумруд, хотя о том, как он выращен,
оставалось только гадать. Изобилие изобилием, но ведь даже из миллиона маленьких
изумрудиков один большой не так-то просто сделать.
Они пересекли площадь и открыли массивную малахитовую дверь. Их ждали. Двое
бессмертных - Виктор и Ленка - сошли вниз по изумрудным ступенькам и
остановились в центре холла под самой люстрой. Они были в кроссовках, джинсах и
майках. И у Витьки не было бороды, совсем как на первых курсах.
- Ну, здравствуйте, - сказал Брусилов.
- Привет, - так же просто кивнула им Ленка.
А они не сразу сумели ответить. У Женьки в горле стоял ком. И только когда
мастер спорта Андрей Чернов, суровый полярный командир, прикусив нижнюю губу,
тыльной стороной ладони смахнул с заросшей щеки слезу, Женька не выдержал:
- Брусника... Витька... Брусника... Что же ты так поздно приехал? Любомира убили...
И заплакал, не в силах больше говорить.
- И это все, что вы хотите сказать нам, ребята? - спросил Черный, когда первые
охи, ахи, объятия, поцелуи, глупые вопросы и неизбежные "А помнишь?" закончились
и Ленка еще раз поразилась женским чарам Шейлы Петрикссон, так ловко охмурившей
Эдика, а Виктор еще раз поведал о том, как он рад встрече со старыми друзьями.
- Понимаю, Андрюха, - сказал Брусилов, - вы ждете подробного рассказа, вы ждете
разъяснений по всем вопросам. Я обещаю. Но только не сейчас. Мы с Ленкой должны
бежать. Надо остановить этого идиота. И как вы тут можете помочь - не знаю. Пока
просьба одна: старайтесь все понять, но ни во что не вмешивайтесь... Молчи,
Черный! Понимаю, что трудно. И про Цанева все понимаю. Но постарайтесь, прошу,
постарайтесь не вмешиваться! Здесь, в отеле, вы в безопасности - он охраняется
моими людьми. Не подумайте только, что я арестовал вас. При желании можете идти
куда угодно. можете даже отказаться от охраны. Но не советую: в городе
неспокойно. А здесь у вас будет, чем заняться. Во-первых, вот книжка - вторая
часть моей "Биографии катаклизма". Ее стоит прочесть.
Брусилов достал пластиночку размером с половину спичечного коробка, размножил ее
в двух экземплярах, а потом, видимо, дал мысленный приказ, и пластиночки начали
расти, пока не стали величиной с тетрадку.
- Это - сиброкнига, - пояснил Брусилов. - Вот - включение. Это - перелистывание
вперед, это - назад. Понятно? Будут важные вопросы - связывайтесь по б-телексу.
Вот мой номер. И последнее. Чтобы вы не скучали, когда читать надоест, с вами
остается Крошка Ли и Конфетка Юха. Они наверху. А мы отчаливаем. До скорого!
Все это Брусилов сообщил привычным тоном руководителя, и они с Ленкой сразу
ушли, так что растерявшийся Черный даже не успел ответить, что больше всего на
свете он ненавидит сидеть в безопасности.
- Пошли наверх? - предложил Женька.
В отеле было совершенно пусто. Жутковато даже. Охранник встретился лишь один. В
оранжевом комбинезоне, мускулистый, как штангист полусреднего веса, он стоял в
конце коридора на этаже.
Подруги ждали из в роскошном номере, развалясь в креслах. на одном сервировочном
столике красовались разноцветные вычурные бутылки, высокие хрустальные бокалы и
маленькие рюмочки. На другом - сверкал начищенным никелем огромный кофейник,
толпились вкруг него миниатюрные чашечки, манило глубокое блюдо, полное
изысканных бутербродов и пирожных.
- А, черт! С Витькой не выпили, - сокрушенно вспомнил Черный.
- А он не пьет, - поведала Юха.
- Как это? - не понял Женька. - Как Шейла Петрикссон, что ли?
- Причем здесь Шейла Петрикссон? - Юха словно обиделась даже. - Вы что, не
знаете, что на большой земле давно уже никто не пьет. Так, для вкуса только. А
пьяным быть просто неприлично. Пьяных называют "цветными", потому что пьют либо
зеленые, либо оранжевые. Брусиловы не пьют совсем, ни грамма. В целях
пропаганды. А вообще-то, вы же знаете, на них не действует.
- Кошмар, - сказал Женька.
А Черный произнес мрачно:
- Ерунда. С нами бы Витька выпил.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
СКОЛЬКО СТОИТ СПАСЕНИЕ МИРА
Из неопубликованной части книги Брусилова "Биография катаклизма"
Старая как мир история, не правда ли? Изобретаешь огонь и даришь его людям, а
потом орел всю жизнь клюет тебя печень.
П. Леви "Патент Симпсона"
Ответственность
Мы жили теперь на берегу моря, на роскошной вилле близ Гантиади с названием в
честь Апельсина - Оранжевая. У нас был свой кусочек побережья, свой сад, две
яхты - небольшие, но быстроходные, два вертолета, три автомобиля, несколько
видеотелефонов, соединенных прямым проводом с Москвой, Вашингтоном и некоторыми
другими столицами, вычислительный центр, спортивный комплекс... Ну, что еще? Да
все, что душе угодно. И только одного у нас не было - свободы. И будет ли когда
- кто знал?
Забор с неизменной, постылой, ненавистной колючей проволокой, контрольнопропускной
пункт, патрульные катера в море, патрульные вертолеты в небе - все
это тяготило. Но и к этому можно привыкнуть, как выяснилось. Тем более, когда
знаешь - иначе нельзя. А мы уже успели ощутить на собственной шкуре, что такое
толпа, и догадывались, что желающих убить нас немало найдется даже среди тех,
кто верил в наше бессмертие, а были и такие, кто совершенно искренне не верил в
него, и такие, кто мечтал проверить истину практикой и своими глазами увидеть,
как наши тела отторгают вонзившиеся в них пули, а самые лихие экстремисты,
считали, что против хорошей бомбы не устоит даже бессмертный. И их можно было
понять. Конечно, далеко не все рвались к нам с кровожадными замыслами - для
многих высшей мечтой было просто плюнуть мне в лицо, другие - и это было,
пожалуй, еще противней - жаждали упасть передо мною ниц и целовать мне ноги. И
наконец, было бесчисленное множество желающих просто поглазеть и потрогать,
поговорить и выпить на брудершафт, посоветовать и потребовать, поплакаться и
потрахаться, попросить и поучить, повосхищаться и поворчать - словом, пообщаться
со мною, с Альтером, с Ленкой, с Аленой, даже со Светкой.
Светку, чья скандальная известность переходила всякие разумные границы, тоже
прятали на нашей вилле, а заодно и Самвела Тамразяна, с которым она
познакомилась на вокзале, совершая свой "исторический" побег из москвы.
Знакомство получилось тогда обыкновенным: случайным, торопливым, даже грубоватым
- Светка попросту наклеила Самвела, но он стал не только сообщником, помогшим
скрыться, но и настоящим другом.
Самвел, тремя годами старше нас, учился в Москве в историко-архивном, а в день
знакомства со Светкой был проездом из Прибалтики к себе домой в Санаин. Там он
жил с матерью, а в Кировакане был у него дядя-художник, уехавший на год в Италию
и оставивший племяннику ключи от мастерской. Частично, а именно в части задач
практических, Светка открылась ему еще в поезде, и Самвел сразу, без колебаний,
отвез ее в Кировакан, куда и сам вернулся очень скоро. Разумеется, в постель они
легли раньше, чем Светка смогла окончательно убедиться в его надежности, но
сразу после - терять было уже нечего - рассказала все. Самвел был в восторге. Он
оказался мечтателем по натуре и нашу программу действий принял безоговорочно и
сразу. Кроме того, у Самвела были свои, особые счеты с существующим миром. И
была у него страсть - литература. Он писал. Рассказы выходили разные - то более,
то менее удачные, но лучшими представлялись те, что об армии. И как раз их всюду
наотрез отказывались брать, хотя вообще-то кое-что у Самвела в печать прошло.
После школы он имел возможность сразу поступить в институт, но, точно следуя
принципу любимого им Экзюпери "прежде, чем писать, нужно жить", работал сначала
на заводе, а потом пошел в армию. И армия его ужаснула, армия ошарашила, армия
сделала его другим. Там было тяжело и отвратительно. Но он никогда не жалел, что
выбрал именно такой путь. Кто-то ломался на всю жизнь, кто-то становился
подонком, кто-то учился быть равнодушным, а у него именно там, в учебном
батальоне химвойск, родился первый настоящий цикл рассказов.
"Письмо домой". Лейтенант, командир взвода, на общих занятиях читает вслух
вскрытое письмо новобранца, в котором тот жалуется на притеснения и издевки, а
весь взвод смеется, хотя каждый отлично понимает, что не сегодня, так завтра
окажется сам на месте осмеянного.
"Пряжка". У одного из первогодков пропадает пряжка от ремня. Он ворует ее у
товарища, тот у другого, другой у третьего, и так до тех пор, пока единственный,
оказавшийся честным, не получает наказание. А в итоге оказывается, что пряжку
специально украл сержант, решивший проверить, кто есть кто, и просто
позабавиться.
"Цепная реакция;. Очень коротенький рассказ. Описывается психология "деда",
который с наслаждением бьет "салагу", вспоминая, как били его, а "салага" терпит
и мечтает о времени, когда сам станет "дедушкой", и уж тогда отыграется... на
молодых.
Но, наверное, самым сильным был рассказ "Поскорей бы война", где солдатик, всю
ночь по приказу сержанта чистивший иголкой унитаз и оставленный в покое за
полчаса до подъема, лежит, жутко хочет спать, но заснуть уже не может и думает:
"Ротный замполит говорил, помнится, что война может начаться в любой день. Так
уж поскорей бы она начиналась. Тогда, как только мы пойдем в атаку, я убью
нашего сержанта. Из автомата. Забежав вперед. И никто ничего не заметит...
Поскорей бы война..."
Рассказы так и не были напечатали. В те годы, когда можно стало говорить обо
всем, Самвел сам отказался от их публикации. "Слишком мелко, - сказал он, -
теперь слишком мелко". А после его смерти я так и не сумел разыскать столь
любимые мною рукописи. Но в чем-то Тамразян, безусловно, был прав. Литература,
как и весь мир, шагнула в новую эру, мгновенно устарело все, казавшееся
актуальным, и даже многое из того, что считалось вечным. Проблемы злободневные и
проблемы ближайшего будущего в один день стали историей. Разумеется,
исторические вещи тоже требовались, но сколько их написано, а никто не сказал
лучше и короче Воннегута: "История - читай и плачь". Самвел не хотел плакать,
Самвел хотел создавать новую литературу. И мы еще торчали в Пансионате, а он
там, в Кировакане, уже начал свою первую большую вещь, сделавшую его знаменитым
- "Рваный роман";. Остальным семи его книгам тоже сопутствовал успех. Даже тем,
в которых он, пойдя на поводу у моды, писал целые главы на кавказской
мультилингве. В мире, где каждый человек стал способен выучить все языки, стало
не принято писать на "монолингве", то есть на каком-то одном наречии.
Мультилингва вошла в литературу вместе с именем Осипа Кальтенберга, написавшего
свой знаменитый роман "Люди" на девяносто шести языках. И это была настоящая
симфония слов и звуков. Но не все так виртуозно владели новой манерой, и
мультилингва, пройдя все стадии от чередования глав и абзацев на родственных или
нарочито далеких языках до создания неологизмов, неограмматик и даже новых букв,
как водится, вышла из моды. Остались лишь лучшие книги и лучшие имена, и имя
Самвела - среди них.
Светка, прошедшая с ним всю жизнь, всегда повторяла, что Вел, так она звала его,
предвидел свой триумф с того самого дня, как узнал о сибрах. Он сказал ей тогда:
"Вот и настал мой звездный час". И я не сомневаюсь, что честолюбивые планы
оказали не последнее влияние на политические симпатии Самвела, но все-таки
главной причиной, повернувшей его на путь сотрудничества с нами, была его
ненависть к войне, к армии, к идиотизму муштры, к массовому оболваниванию, к
страшной науке убивать. Ведь сибр всему этому должен был положить конец.
Я так много пишу о Тамразяне, потому что он стал нашим другом в те дни, когда,
оказавшись вшестером в Гантиади, в тихом, защищенном от всех бурь уголке
сорвавшегося с цепи и готового разлететься вдребезги мира, чувствуя себя то
счастливыми избранниками судьбы, а то мучениками, мы были связаны узами
совершенно особенного братства и даже как бы забывали, что Светка и Вел
находятся совсем не в равных условиях с нашей бессмертной четверкой. И лишь об
одном я не мог забыть - о собственном абсолютно исключительном положении.
Я был создателем сибра. Я был хозяином сибра. Я был страшнейшим оружием, по
мнению многих. А по мнению некоторых, я был нечеловеком. Но главное - и это не
вызывало сомнений - я нес ответственность за всю цивилизацию. Поначалу казалось,
что мой единственный крест - искушение вновь применить проклятый ЧКС, человекокопирующий
сибр. Если бы! Очень скоро я понял, что на мне теперь лежит почти
все. А то, что не лежит - пока не лежит - будут пытаться сложить, спихнуть,
повесить на меня, именно на меня, всегда на меня, только на меня.
И первое же, что почти сразу на меня попробовали свалить, была верховная
единоличная и абсолютная власть над миром. Но я отказался. Решительно и
публично. Не по мне это было - ежечасно, ежеминутно, ежесекундно держать в руках
судьбы миллионов и повелевать ими. Свой долг перед человечеством я видел в
другом. И мне пошли навстречу - я стал генеральным консультантом Чрезвычайного
комитета по урегулированию, позднее - автоматически - консультантом Всемирного
Координационного Совета, а еще позднее - членом этого Совета. То есть я все-таки
согласился на реальную власть. Но к тому времени и власть стала другой, и я уже
был не тем горячим юнцом, который мечтал о внезапном и окончательном счастье для
всех. К тому времени я просто уже знал, что властью наделен свыше, и не в моих
силах спрятаться от нее за ролью консультанта или за какой угодно другой ролью.
Наверно, я понял это по-настоящему, когда однажды в частном разговоре с одним из
президентов высказал недовольство работой шефа службы безопасности Александра
Моргана. На следующий же день Морган был выведен из Совета. Я тут же
опротестовал решение специальной комиссии. Но было поздно. Морган покончил с
собой. я не знаю, что именно думал он про меня и мои чудовищные возможности, но
именно тогда я понял, что они слушаются меня не только из уважения.
Они боялись меня.
Они боялись меня больше всего на свете, и здесь, в Оранжевой, они не только и не
столько охраняли меня от мира, сколько они мир охраняли от меня. Будучи
консультантом, судьей, диктатором и Богом, я оставался еще и подопытным
кроликом, но кроликом опасным, кроликом хищным, кроликом апокалиптическим.
конечно, Оранжевая - не Пансионат, но Угрюмов бывал у нас чаще, чем у себя дома,
в Киеве; Якунин, наш дорогой Папа Монзано, гостил то и дело; а целые толпы
экспертов наезжали и паслись на вилле с удручающей регулярностью.
После самоубийства Моргана, повергшего всю нашу шестерку в уныние и тоску (хотя
никто из нас его не любил, и, по совести говоря, туда ему и дорога), я стал
значительно осторожнее, стал взвешивать каждый свой поступок, каждое слово,
каждый взгляд. Но куда там! Ведь достаточно было порой одного движения пальцем,
одного дуновения мысли, чтобы убить сотни, тысячи, миллионы людей. И я убивал.
Убивал. Убивал, сам того не желая. Убивал. Во всяком случае мне казалось, что
это убивал я. А как же считать иначе, если ставишь свою подпись под проектом,
директивой, законами, а потом на основании этих документов кто-то гибнет в
непродуманном эксперименте, кто-то кончает жизнь самоубийством, а кого-то ставят
к стенке? Как еще можно расценивать свою роль в таком деле?
Но это еще не были муки совести. Это было пока просто чувство ответственности.
тем более, что к самому главному кошмару переходной эпохи - к "Закону о
монополии государственных и межгосударственных органов на сибры и сибртехнологию"
- я не считал себя причастным. В Советском Союзе он был принят (не в
самой строгой форме) еще в период нашего прибывания в Пансионате - нас тогда ни
о чем не спрашивали, - а вот когда обсуждалось принятие Закона в международном
масштабе и с поголовной смертной казнью, я высказался категорически против. Но
именно тогда - наверно, эт
...Закладка в соц.сетях
