Жанр: Фантастика
Катализ
...е характеризовался невероятными величинами перегрева
и переохлаждения.
Все сиброматериалы имели абсолютную вакуумную плотность и нулевое значение
упругости паров.
Было с чего подвинуться рассудком.
Группа физиков почти неделю не посещала ресторан и, питаясь в номере одним
только пивом, рожала некую новую эсхатологическую концепцию. Многие медики и
биологи ходили нарочито перепачканные кровью с ног до головы. Молодого
вакуумного техника, одного из тех, кто попал вПансионат, что называется, за
особые заслуги перед наукой, лечили от острого отравления черной икрой. Двое
социологов в подпитии забыли выключить на ночь автоматическую приставку к сибру
(сляпанную каким-то электронщиком, кустарем-одиночкой, и мгновенно разошедшуюся
по всему Пансионату), и утром дверь в их номер не могли открыть: комната на
треть оказалась завалена золотыми кольцами. Старейшего химика-органика вынули из
петли, чудом спасли ему жизнь и отправили обратно в Мсокву. Отправляли вообще
многих. По разным причинам. И на их место присылали новых. Случались жуткие
пьяные драки. Случалось битье зеркал и рубка мебели в ресторане.
Распространенным правонарушением была, как выражались юристы, преднамеренная
порча лабораторного оборудования. Но это уже были семечки: все материальное с
помощью сибров воспроизводилось в считанные часы.
И вообще неприятные инциденты все-таки были не главными. В Пансионате царила
атмосфера экзальтации, эйфории, всеобщего сумасшедшего счастья, сравнимая что с
невероятно растянутой во времени минутой массового восторга стадиона после
красиво забитого гола. И атмосфера эта была настолько заразительной, что иногда
и нам, четверке дилетантов, нелюдей, подопытных свинок начинало казаться, будто
мы тоже благородные исследователи, рыцари науки, напавшие, наконец, на свою
золотую жилу.
Здорово было в Пансионате. Суматошно. Дико. Нереально. Здорово. Несмотря на
жуткую, давящую конспирацию. Несмотря на страхи и тревогу - шутка ли! - за всю
цивилизацию. несмотря на испытания, близкие к пыткам. Несмотря на беседы,
близкиие к допросам. Несмотря на дружбу, близкую к вражде.
И таких друзей-врагов было у нас несколько.
Во-первых, конечно, Вася. Единственный наш не скрывающийся телохранительконвоир,
он был высок, черен, при усах, ходил в любую погоду в элегантном сером
костюме-тройке и с галстуком, а когда случалось увидеть его в бассейне или на
корте, где-нибудь поблизости непременно оказывался человек, запакованный в такую
же, как у Васи форму, оснащенную, стало быть, по последнему слову техники. Вася
любил анекдоты, детективное чтиво и разговоры о женщинах. Мы находили общий
язык. Но главным его достоинством была, безусловно, его доброжелательность,
причем, насколько я мог судить, не только в рамках инструкции. Вряд ли ему по
инструкции полагалось обучать нас приемам универсальной борьбы, но он охотно
взялся за это после первой жже моей просьбы. Общая физическая подготовка была у
нас с Альтером неплохая, а на теорию мы решили много времени не тратить, поэтому
практически сразу перешли к разучиванию ударов и блоков. Начали же просто с
того, что по очереди или оба сразу нападали на Васю разными способами. Вася
отбивался и с восхищением приговаривал:
- Хорошо удар держишь, собака!
А я ему объяснял, что это не мы удар держим, а оранжит, который в нас. К тому
времени уже было известно, что внутри мозга каждого из нас находится точно такая
же оранжевая горошина, как и в мозгу сибротрупов. Но только мы почему-то
оставались живы. Почему - это было еще неизвестно.
Вторым нашим другом-врагом был ни много ни мало директор ВЦС, Александр
Михайлович Якунин, имевший в свои пятьдесят с небольшим совсем скромное брюшко,
не очень заметную лысину, пару орденов, защищенную докторскую, звание генераллейтенанта
и безграничное влияние в определенных кругах. Росточку он был не выше
метра шестидесяти, сложения крепкого, неквероятно подвижен и терпеть не мог
пиджаков, во всяком случае, в теплое время года. Узкие светлые брюки, кремовая
или кофейная рубаха с кармашками, погончиками, закатанными рукавами и
расстегнутым воротом, решительная походка и смуглый цвет лица делали его похожим
на какого-нибудь латиноамериканского майора, ставшего диктатором маленькой
банановой республики, и потому почтенный директор Пансионата раз и навсегда
получил у нас прозвище Папа Монзано, хотя был он сильно моложе и заметно
симпатичнее того воннегутовского старика. Всякий раз, когда Папа Монзано влетал
в свой кабинет, где мы уже ждали его, или поднимался из-за стола нам навстречу -
всякий раз мне остро не хватало одной детали в его облике: без огромной кобуры
со сверкающим кольтом сорок пятого калибра на поясе выглядел он точно
обворованный.
А разговоры с Папой Монзано были у нас серьезные.
- Специалисты специалистами, ребята, а надо нам с вами что-то решать. Вы, стало
быть, продолжаете настаивать на повсеместном распространении сибров?
- Да, - отвечал кто-нибудь из нас, а остальные молча кивали.
- Очень хорошо, - говорил Папа Монзано. - А вы подумали, что это может быть
диверсия со стороны инопланетного разума, что это война, и ваши сибры в один
прекрасный день взбунтуются и уничтожат людей?
- Подумали. И считаем, что это не так.
- Очень хорошо, - говорил Папа Монзано. - А понимаете ли вы, что мир, в котором
мы живем сегодня, будет полностью разрушен вашими сибрами?
- В каком смысле? - уточняли мы.
- В смысле законов, моральных принципов, существующих политических систем, -
пояснял Папа Монзано.
- Да, поним аем, - говорили мы, - и радуемся этому.
- Очень хорошо, - словно автомат, повторял он. - Ну а готовы ли вы предложить
миру новую систему, новые законы и новую мораль?
- Совместно со Всесоюзным центром сибрологии, - отвечали мы.
И Папа Монзано улыбался.
- Так, может быть, прекратим этот рискованный спектакль со спрятанными сибрами?
- И сведем к нулю всю двухнедельную работу института?
- Брусилов, не валяйте дурака, - Папа монзано начинал злиться, - пора доставить
сюда все сибры, включая человекокопирующий. По-моему, никто и ничто не угрожает
вшим планам.
- Не знаю, - уклончиво замечал я.
- Чего вы боитесь, Брусилов? - спрашивал он прямо.
- Я боюсь уничтожения сибров. Я боюсь консервации сибров. Я боюсь вечного
заточения сибров вот за такимим заборами из колючки.
- Мальчишка, - говорил Папа Монзано, - волшебник-недоучка. А смерти вы не
боитесь?
- Нет, - отвечали мы, - смерти мы не боимся.
- Шучу, - невинно пояснил Папа Монзано. - Идите. Будем работать в вашими
сибрами.
А бывали разговоры те-а-тет. Например, такой.
- Брусилов, признайтесь, у вас же остались в Москве сообщники.- Нет, - врал я не
краснея, - зачем мне сообщники? Сами посудите, товарищ генерал-лейтенант.
Я уже знал тогда, что никаким детекторам лжи я не подвластен, никакие
психохимические средства на меня не действуют и никакой гипноз не способен
заставить меня говорить или делать что-то вопреки собственной воле. Все это было
в общем естественно: уж если Апельсин сделал волшебника в одном экземпляре, то
мог ли он позволить кому-то управлять им? И я врал самозабвенно.
- Брусилов, но ведь мы же можем проверить.
- Александр Михайлович, - переходил я на доверительный тон, - я вас очень прошу,
не трогайте моих родственников и знакомых. Для дела это ничего не дасть. Да,
некоторые из них осведомлены о моем открытии, но сибров у них нет, и они ни в
каком смысле не могут называться моими сообщниками. Мой единственный сообщник -
Апельсин. мне этого хватает. А родственников и знакомых не надо трогать. А то я
буду сердиться.
- Как вы со мной разговариваете, Брусилов? - багровел Папа Монзано.
- Я с вами серьезно разговариваю, - отвечал я, чувствуя за собой реальную и
громадную силу. - Здесь, в Пансионате, я делаю все, что от меня требуется, но от
своих Условий я не отступлюсь. И, если вы аристуете хоть кого-то из моих родных
и знакомых, я буду считать это нарушением Условия.
- Мальчишка! - восклицал Папа Монзано.
- Вы хотите сказать, - истолковывал я его реплику, - что об аресте я и узнаю?
Ошибаетесь! Не вечно же нам с вами сидеть под этой крышей. Рано или поздно, я
узнаю обо всем, и смею полагать, у меня еще будет возможность поквитаться с
вами.
Разумеется, говорить такое - было уж слишком. Но - что поделать - я боялся за
Светку. И за родителей тоже боялся. И летел вперед, закусив удила:
- И если вы полагаете, что меня можно убить и на этом поставить точку, вы тоже
заблуждаетесь. Чтобы отдать приказ сибрам, мне хватит и микросекунды, и, будьте
покойны, я сумею сделать это даже во сне.
А Папа Монзано вдруг успокаивался, вдруг словно бы понимал, кто есть кто. Быть
может, сумев заглянуть далеко вперед, он видел себя моим подчиненным, и уж,
конечно, не самым последним в ряду подчиненных великого Брусилова, и он внезапно
менял гнев на милость и говорил начальственно и снисходительно, как бы спеша
насладиться порследними крохами власти надо мной:
- Я вас понял, Брусилов. Идите.
Да, умнейший, хитрейший Папа Монзано умел быть не только рассчетливым и строгим,
но и чутким, покладистым и даже свойским. С него вдруг слетала всякая шелуха
официальности, казенности, диктаторства, и перед вами оказывался вдруг просто
усталый и глубоко несчастный человек, на которого внезапно свалилась
ответственность столь огромная, что нести ее не только не хотел, но и не мог,
наверное.
А третьим и, быть может, главным нашим другом-врагом был человек, готовый в
отличие от директора взвалить на свои плечи весь груз ответственности не только
за свои поступки, но и за наши, а также - Папы Монзано, спецслужб, правительства
и всех настоящих и будущих представителей мировой сибрологии. Академик Иван
Евгеньевич Угрюмов, выдающийся геронтолог и нейрохирург тридцати семи годков от
роду, был паталогически ответственным человеком. Открывшиеся вдруг необозримые
горизонты науки приводили его в восторг, а ни с чем не сравнимое ощущение
подрагивающего под пальцами штурвального колеса истории пьянило и окрыляло. При
этом академик оставался необычайно скуп на внешние проявления своих чувств, и
никто никогда не видел его улыбки. Такое уникальное соответствие собственной
фамилии привело к тому, что буквально все звали его не Угрюмов, а Угрюмый.
Насупленные брови, неподвижный стальной взгляд, крючковатый нос, плотно сжатый
рот с уголками губ, чуть загнутыми книзу, а внутри - клокочущая радость, о
которой мы знали лишь благодаря тому, что часто разговаривали с академиком.
Угрюмый, Вася, Папа Монзано, очень редкие вертолетные прогулки в другие
институты, эксперименты, беседы, споры, открытия, откровения, пьянки, драки,
спортивные состязания, осмотры, доклады, ночи любви, купания, вечерние моционы,
заверения, объяснения, планы, разработки, грызня, информационные бомбы из
вычислительного центра, и снова споры, снова эксперименты, снова Угрюмый...
А потом настал день, который перевернул все, день, который год от года
представляется мне все более и более значительным. Вот почему, когда я взялся
писать о нем, каждая деталь, каждая мелочь проступила вдруг в памяти выпукло,
ярко, отчетливо. Как в стихотворении Пастернака:
Я вышел на площадь. Я мог быть сочтен
Вторично родившимся. Каждая малость
Жила и, не ставя меня ни во что,
В прощальном значеньи своем поднималась.
Пансионат (продолжение)
- А сколько они насчитали мне за бессмертие? - спросил он.
Янг поглядел на него и рассмеялся.
- Не прикидывайся простачком, приятель. Пора бы уж тебе кое-что соображать. - Он
подтолкнул Коллинза к каменоломне. - Ясное дело, этим-то они награждают задаром.
Р. Шекли
Я проснулся и почувствовал, что почти не протрезвел за ночь. Так что о похмелье
говорить было еще рано, но пить все-таки хотелось ужасно. Чего-нибудь холодного
и газированного. Скажем, фанты. Желание было осуществимо. Надо было всего-то
встать, одеться и спуститься вниз, в ресторан. Но это "всего-то" было выше моих
сил. Я покосился на Ленку. Она сладко спала. Почему-то на самом краю постели,
правая рука ее была уже на ковре. Будить Ленку? Свинство. Поэтому я закрыл глаза
и попытался заснуть. В окно уютно барабанил дождик, в номере наверху тихо и
жалобно плакал саксофон. Но спать все равно не хотелось. Хотелось пить.
Холодного и газированного.
И тут Ленка окончательно сползла на пол, потянув за собой одеяло, ойкнула и
проснулась.
"Ага, - подумал я, - сейчас ей захочется пить".
Ленка залезла обратно и толкнула меня в бок. Я прикинулся спящим и что-то
невнятно промычал.
- Виктор, сбегай за фантой, - плаксиво сказала она.
Я снова помычал еще более невнятно. Ленка стала трясти меня за плечо. Тогда мне
надоело придуриваться, я открыл глаза и совершенно трезвым голосом произнес:
- Сама сбегай.
- Виктор, ты - свинья! - объявила Ленка и выскользнула из-под одеяла.
Мне сразу стало прохладно, и, плотно завернувшись, я подтянул колени к груди и
сел у стенки. Ленка что-то искала, заглядывая под кровать и переставляя стулья.
- Виктор, ты мои трусы не брал? - спросила она наконец.
- Сделай новые, - посоветовал я.
- Нет, но эти-то где?
Потом она махнула рукой и взяла со спинки стула джинсы. Я очень смеялся, глядя,
как она пытается попасть ногой в штанину, но все время теряет равновесие.
Наконец, ей удалось это. А застегивая молнию, Ленка взвизгнула, защемив замком
волосы. Тут уж я буквально покатился со смеху. То есть я в самом прямом смысле
скатился с кровати, не желая расцеплять пальцы, соединенные на коленях. В одеяле
я был круглый, как колобок. А Ленка, догадавшись, наконец, подсунуть под молнию
ладонь, застегнула-таки джинсы и двинулась к двери.
- Ты что, Малышка, - крикнул я, - прямо так и пойдешь?
- А чего такого? - обернулась она.
- Ну, нет, Малышка. внизу тебя могут понять неправильно.
И я швырнул ей свою ковбойку - первое, что попалось под руку.
Ковбойку она застегивать не стала, а завязала узлом на животе, и получилось
такое декольте, что я опять чуть со смеху не помер.
- Ты хоть рукава закатай, - посоветовал я, - а то будто только сегодня из
психушки.
Наконец, она убежала. Теперь я был уже способен вылезти из постели и, зябко
поеживаясь, хоть было совсем тепло, направился в ванную. На полдороги мне
подумалось, что надо надеть трусы (мало ли кто войдет) и я вернулся. Но и моих
трусов в спальне не было. Движимый каким-то подсознательным ощущением, я прошел
в кабинет. Трусы лежали на полу, возле кресла. А все помещение было обильно
усыпано страницами моей рукописи. На столе, среди сильно измятых листов, лежали
Ленкины трусы. Здесь же лежала ее майка. В памяти начали медленно проявляться
картины давешнего веселья.
И тут дверь в гостиную с шумом отворилась, и Ленка, качающаяся под тяжестью
ноши, грохнула на пол пластмассовый ящик с двадцатью запотевшими бутылочками,
села рядом и блаженно зажмурилась. И у меня от предвкушения гулко заколотилось
сердце, но сначала я решил сообщить новость:
- Малышка! - торжественно произнес я. - Я нашел твои трусы. Они были на
письменном столе.
Ленка уже схватила бутылку и яростно открывала ее зубами, не в силах более
ждать.
- На письменном столе? - сказала она, выплевывая пробку. - Оригинально!
Она, не отрываясь, почти осушила бутылку и, шумно выдохнув, начала хохотать.
Видимо, тоже вспомнила вчерашнее.
- Виктор, - говорила она сквозь смех, - но почему именно на письменном столе?
- Не знаю, - сказал я, - просто так захотелось.
И мы стали хохотать вдвоем. Мы даже не услышали, как вошли Альтер с Аленой.
Алена выглядела экстравагантно. На ней были огромные, не по размеру кроссовки с
болтающимися шнурками, яркие спортивные трусы и мокрая насквозь и потому почти
прозрачная кофточка, едва достающая до пупка. Альтер был практически голый, если
не считать большого махрового полотенца в качестве набедренной повязки.
Оказывается, они увидели на лестнице Ленку с ящиком и тут же ощутили жгучую
жажду. А еще они пришли к нам мыться, потому что у них в номере какой-то шутник
завязал душ узлом, труба лопнула, вода брызжит во все стороны, только не туда,
куда надо, и теперь, как сказал Альтер, у них даже кошку не вымоешь. Ленка
спросила, почему именно кошку, на что Альтер ответить не смог, а я напомнил ему,
что он и есть тот самый шутник, что это по его идее мы вдвоем завязывали узлом
шланг, причем были уверены, что это ванная комната в номере Угрюмого, и тут уже
смех поднялся несусветный. Ленка держала в руке третью по счету бутылку, рука у
нее дрожала, и фанта выплескивалась на грудь, и на мою ковбойку, и на джинсы, и
кто-то из нас вспомнил "золотой дождь" Пьетро Меннеа на московской Олимпиаде, и
мы принялись поливать друг друга фантой, и это сумасшествие, это бесшабашное
веселье казалось верхом счастья.
Никогда после я не испытывал ничего подобного.
А потом мы вымылись, прилично оделись и спустились в ресторан. И там, за
столиком в углу сидел Угрюмый и деловито ел яичницу. Когда мы вошли, он как-то
странно посмотрел на меня. Так странно, что мурашки по спине пробежали. И хотя
потом мы еще почти полчаса сидели вчетвером посреди зала, так же беззаботно
шутили и хохотали, пили крепкий до кислоты кофе, ели какие-то восхитительные,
тающие во рту пирожные, то есть хотя мы по-прежнему звонко радовались жизни и
старались ни о чем плохом не думать, все же именно тот странный взгляд Угрюмого
положил начало новому - вечному периоду моей жизни.
И было так: Угрюмый подошел к нашему столику, пододвинул стул и сел.
- Есть мнение, ребята, - сказал он тихо и просто, - что вы бессмертны.
Я почувствовал, как у меня сразу пересохло во рту, и сумел только выдавить
сипло:
- Это... твое... мнение?
- В том числе и мое, - подтвердил Угрюмый.
И в тот же момент словно бесшумно опустился стеклянный колпак. Все звуки
ресторанного зала исчезли, а все жующие человечки за столиками стали как будто
игрушечными.
"Вот оно, - подумал я, - вот оно", - глядя на круглые, как блюдца, Ленкины
глаза, на приоткрытый рот Алены, на мятую салфетку в руках Альтера.
А что, собственно, оно? Разве я ждал этого? Да, ждал. Я ждал расплаты. Настоящей
расплаты. И она пришла. Бессмертие. Бессмертие, которое было смешным в рассказах
Шекли и дьявольски заманчивым в романах Саймака. Бессмертие оказалось страшным.
Исключительность. Одиночество. Бесконечные смерти друзей. Холодная бездна
будущего. Желание умереть и удвоенный, утроенный страх смерти. Необъятный поток
информации. Безумие.
"Спасибо, Апельсинчик, - думал я, - спасибо, родной".
А Альтер проговорил с усилием:
- Ка... конь... коньяка...
И Угрюмый потребовал громко, на весь зал:
- Коньяка для великой четверки!
Я был благодарен ему за то, что он не крикнул "для четверки бессмертных", хотя,
наверно, он просто не имел права крикнуть такое.
Лариса
... Сделали очень странный вывод. Они решили, что интимная близость с вечными
сделает бессмертными их самих.
А. Азимов
Когда Угрюмый вызвал меня к себе, я сразу почуял неладное. И, как бы защищаясь,
начал с шутки:
- Что, удалось доказать, что палец Брусилова, будучи сглодан собакой, на выходе
из нее вновь превращается в палец Брусилова?
- Садись, - сказал угрюмый, - разговор долгий.
Я сел.
- Когда ты обнаружил свои регенеративные свойства?
- Через два дня после контакта.
- Плохо. Как ты объясняешь возникновение этих свойств?
- Апельсин сделал меня бессмертным, чтобы я всегда управлял им.
- Очаровательно. А Лену зачем? Шутки ради?
- Ну, как тебе сказать, чтобы я не скучал, наверно...
- Изумительная мотивировка! А знаком ли ты с гипотезой передачи регенеративных
свойств половым путем?
- Не согласен с этой гипотезой. Грубовато для Апельсина. полагаю, что меня и
жену он сделал бессмертными одновременно.
- Но это же все лирика. Необходим эксперимент.
- Какой эксперимент?
- Эксперимент по передаче регенеративных свойств половым путем, - терпеливо
повторил Угрюмый свою формулировку.
- Кому? - глупо спросил я.
- А это имеет значение? Вообще есть кандидатура.
- По-моему, не стоит, - сказал я.
- Почему не стоит?
- Ну, просто не стоит - и все.
- Детский сад, - пробурчал Угрюмый. - Ты пойми, я должен полностью восстановить
картину происшедшего.
- Ты ничего не восстановишь. Идея ахинейная. Может быть, я смогу передать
бессмертие мысленно.
- Попробуй, - предложил Угрюмый.
Он швырнул мне оранжевый шар, лежащий на столе.
- А ты хочешь стать бессмертным? - спросил я.
- Я хочу узнать истину, - ответил он, и в его устах слова эти не звучали
высокопарно, а были просто объяснением.
- Хорошо, - сказал я, держа шар в руках, - положи ладонь сверху. Вот так.
Я старался, но это было глупо, особенно глупо, потому что благодаря Светке я уже
познакомился с другим методом. И было противно врать. Но я не мог иначе и изо
всех сил упрашивал Апельсин сделать Угрюмого, если не бессмертным, то хотя бы
просто монстром.
- Все? - спросил он.
- Все, - сказал я, и он порезал палец.
- Блестящий метод, - съязвил Угрюмый, беря пузырек с БФ-ом.
Палец непрерывно кровоточил.
- А ты случайно гемофилией не страдаешь? - пошутил я на закуску.
- Нет, - серьезно ответил Угрюмый. - Но ты понял, наконец, что эксперимент
нужен.
- Но ведь и ты меня пойми! - взорвался я. - Да, я монстр. Я соглашаюсь тут черт
знает на какую вивисекцию и прочие измывательства. Но спаривать меня, как какоенибудь
животное, как распоследнего хряка, это уж, извини, слишком!
- А почему "как"? Мы все животные. Человек - это животное. ты плохо учил
биологию в школе. А хряков, между прочим, сейчас не спаривают, а на бревно
гонят, а потом свиноматок искусственно осеменяют.
- А ты не можешь свою свиноматку искусственно?
- Могу. Я уже пробовал.
- Пробовал?!
- Разумеется. Что, мы твою сперму, что ли, не исследовали.
- Так значит, не вышло?
- Представь себе.
- Забавно.
Признаться, я был озадачен.
- Очень забавно, - согласился Угрюмый, - А с Леной вышло.
- Я же говорю, половой акт не при чем.
- А я этого не знаю, - Угрюмый начал кипятиться. - Искусственное оплодотворение
- это не чистый эксперимент. Понимаешь? Думаешь, я что, эротоман какой-нибудь?
Набиваюсь в соглядатаи и буду слюни пускать? Да я бы и рад начать с
внутривенного вливания или пересадки кожи, но это все опасно, смертельно опасно!
Не знаю я, как твои жуткие клетки будут действовать на клетки нормальных людей.
А половой акт... Да что тебе объяснять! Мальчишка ты и в медицине профан.
Он помолчал, остывая, потом спросил:
- Лену предупредить?
- Сам предупрежу. И вообще я еще согласия не давал, - но это я уже так поворчал
для порядка.
- Жду через полчаса в лаборатории. Лене могу разрешить поприсутствовать, чтобы
не ревновала, - добавил он совершенно серьезно.
- Спасибо, - сказал я, - это очень любезно с твоей стороны. Я просто чувствую
себя должником. Поэтому, когда я буду спать с твоей женой, я разрешу тебе
поприсутствовать. И Васю приглашу, чтобы ты не очень ревновал.
С этими словами я вышел и закрыл дверь.
А Ленка потом сказала:
- Передай своему Угрюмому, что он дурак.
Но это было уже в конце разговора, а начать его было ой как нелегко! Мы вышли в
парк, и я попросил Васю не ходить за нами по пятам. Вася согласился и маячил все
время в отдалении.
- Малышка, - сказал я очень тихо, - в ту ночь, когда у нас была Светка... Ты
помнишь ту ночь? Мы с ней...
- А ты думаешь, я не догадывалась? - это был вопрос-пощечина.
- Догадывалась, но не верила, - предположил я.
Ленка ничего не сказала. Она смотрела мимо меня и нервно щурилась.
- И ты простила меня?
- Нет. А что?
Я растерялся. Я бормотал что-то совсем уже невразумительное. И Ленка сказала еще
резче:
- К чему вообще этот разговор? Я не понимаю.
- Угрюмый... - проговорил я.
- Теперь у тебя новая любовь - Угрюмый, - огрызнулась Ленка.
- Нет, - сказал я. - Угрюмый подыскал мне кого-то для эксперимента.
- Какого эксперимента?
- Передача регенеративных свойств половым путем, - отрапортовал я.
Ленка сверкнула глазами в мою сторону:
- А что, эксперимента со Светкой не достаточно?
- Глупенькая, - сказал я, - да разве я могу о ней говорить?
- А почему бы и нет? Нас тут гоняют как бобиков, а она там резвится с очередным
приятелем!
- Ты что? - опешил я. - Ты забыла, что ли, что Светка наш запасной вариант? Ты
что, всерьез хочешь, чтобы ее тоже притащили сюда? Да они же тогда перестанут
нам верить. Да я вообще не знаю, что тогда будет!
- Не заводись, - сказала Ленка. - Это я так, сболтнула. Извини.
И вдруг она словно проснулась:
- Слушай! А что же Светка? Стала монстром?
Я рассказал, и пока рассказывал, я вдруг понял, что Ленка простила меня. Больше
того, я понял, что она всегда будет прощать меня. А я ее. У нас просто не будет
выбора. А поводов будет много. Бесконечно много. У нас теперь всего будет
бесконечно много. Друзей. Любовников. потерь. Открытий. И мы научимся не
ревновать друг друга к смертным и не грустить о преходящем. Мы научимся... Вот
только Светка! Вдруг она тоже бессмертна?
- Слушай, - сказал я вновь помрачневшей Ленке, - ну, хочешь, тоже переспи с кемнибудь,
чтобы не так обидно было.
- Дурак, - сказала она. - Знаешь, кого ты мне напомнил? Президента одной
африканской страны, где людоеды слопали одного посла. Помнишь эту историю? Тогда
еще ходил анекдот, выдававшийся за правду, будто президент предложил в порядке
компенсации слопать ихнего посла. Вот и ты также. Людоед.
Мы помолчали.
- Ну что ж, - проговорила Ленка, - скажи Угрюмому, что я не возражаю. Мне
действительно все равно. Уж если мы подопытные кролики, то нечего и корчить из
себя. Шагай, бессмертничек. Не оплошай, смотри. И знаешь что, покажи мне потом
эту мымру.
Мымра оказалась кандидатом медицинских наук тридцати трехлетней Ларисой
Крестовской. Вот это был экземпляр! Пышная крашеная блондинка с грубым лицом
продавщицы мясного магазина, с сипловатым голосом и деловой, абсолютно
невозмутимой манерой держаться. Из минутного разговора у меня сложилось
впечатление, что ей совершенно безразлично, делать ли уколы больным, подн
...Закладка в соц.сетях
