Жанр: Фантастика
Катализ
...анжит
Купив "Мимитэ", он сначала, как и все начинающие, воспроизвел яйцо, пачку
сигарет, книгу. Потом все это ему надоело, он отнес "Мимитэ" в собственную
мастерскую и там разобрал до последнего винтика.
П. Леви
А на следующий день мы сделали два крупных открытия.
Первое явилось результатом эксперимента по вскрытию сибра на предмет выяснения
его устройства. Я догадывался, что не пойму механизм его действия, но то, что
нам довелось увидеть, превзошло всякие ожидания.
Вначале я решил распилить сибр пополам обыкновенной ножовкой. Металл (похоже,
это был какой-то сплав) оказался удивительно твердым, ножовка вгрызалась в него
лениво и тупилась на глазах. Ленка минут пять наблюдала, как я усердствую, потом
начала смеяться. Я оскорбился:
- Сама попробуй.
- Виктор, - выдохнула она сквозь смех, - прекрати.
- Что прекратить?
- Прекрати его пилить.
- Это еще почему?
Но на всякий случай я остановился.
- Эх ты, инженер будущий! - Ленка продолжала смеяться. - Ты же как та старушка,
которой предложили сесть в машину, а она говорит: "Рада бы, голубчик, да некогда
- идти надо".
Несколько секунд я напряженно размышлял, а потом сразу все понял. Ведь сибр,
помимо всего прочего, это еще и универсальный резак, располагающий при чем как
бы двумя ножами: опасным - воронкой питания и безопасным - экспо-камерой,
режущим не сам предмет, а только его копию. От греха подальше, мы решили
использовать второй вариант и сделали разрез аппарата по линии кнопок.
Само появление сибров не поразило меня так, как поразило их устройство. Дело в
том, что у них не было устройства. Весь внутренний объем заполняла та самая
апельсиновая масса, а выходы кнопок представляли собой просто металлические
конусы, погруженные в эту массу. И была еще полость для переработанного сырья,
отделенная от основного объема тонкой металлической стенкой, а от гивера,
который она охватывала полностью - оболочкой из черного материала, похожего на
пластик. Из такого же материала выполнена была и воронка питания и внутренняя
поверхность экспо-камеры. а поскольку в этом сибропластике, как мы его
окрестили, нигде не обнаружилось ни одного отверстия, стало ясно, что он, в
отличие от металла, проницаем для зеромассы.
Мы сидели и боялись шевельнуться. Невероятная до абсурда простота устройства
сибра ошеломила нас.
Ленка первая решилась произнести то, что еще не вполне определенно, но уже
навязчиво вертелось в мыслях у нас обоих.
- Витька, он живой!
То же самое подумал я тогда, в лесу, про Апельсин. собственно,это и был
Апельсин, только забравшийся в металлический корпус, спрятавшийся в удобную для
восприятия оболочку. И все чудеса совершал он, мое же изобретение ограничивалось
дизайном - ведь вся многокнопочная автоматика оказалась в общем почти
бутафорией. В зависимости от пожеланий трудящихся Апельсин легко мог обратиться
волшебной палочкой, рогом изобилия, золотой рыбкой или, наконец, просто скромным
химическим реактором величиной с дом. Но он обернулся сибром.
Признаться, первым желанием, когда мы вскрыли сибр, было у меня вновь коснуться
апельсиновой массы, убедиться, что она такая же теплая и упругая, и я уже
протянул руку, но замер, остановленный Ленкиным шепотом: "Витька, он живой!" А
если живой, имею ли я право трогать его? Я смотрел на оранжевую, ровную, чуть
прозрачную поверхность и поеживался, словно по спине у меня вновь, как тогда в
лесу, побежали холодные струйки. А в голове стучало еще одно внезапно
вспомнившееся слово контакт. И от него бросало в озноб. Да, я, конечно, понимал,
что сибры сварганил для меня некто. Но он был и пропал, этот оранжевый шарик, и
я перестал о нем думать. Видимо, человеческий мозг подсознательно отбрасывает
то, чего не в силах понять. А вполне земная, вполне человеческая игрушка - сибр
- была куда как интереснее. И вот теперь оказалось, что сибр и Апельсин - одно и
то же.
Это было открытие. И это было потрясение.
Потребовалось двадцать минут на дремучие рассуждения о кибернетике, биологии и
физике с безграмотными выводами о возможной природе Апельсина, еще десять - на
чисто логические выкладки по поводу вероятных последствий и, наконец, полчаса -
на возвышенную дискуссию об этике контакта и моральном облике человечества,
которое мы представляем, прежде чем я сказал:
- Да ну тебя, Ленка!
И взял половинку сибра руками. А дальше - лиха беда начало! - остановиться мы
уже не могли. Из четвертушки оранжевую массу вытряхнуть не удалось, зато из
осьмушки, в которой не было кнопок, она выскочила сама собой и довольно быстро
свернулась в идеальный шарик. Свойство оранжита - так с Ленкиной легкой руки
стали мы называть апельсиновую массу - образовывать фигуры с минимальной
поверхностью мы обнаружили еще на четвертушке, когда острая грань начала
округляться прямо на глазах. Далее выяснились следующие свойства. Оранжит,
извлеченный из сибра, имел комнатную температуру. Оранжит легко резался ножом,
но совершенно не поддавался ковке и не работал на растяжение. так что в
результате наших опытов по механике все вокруг было усыпано рыжими шариками
самых разных размеров. Оранжит оказался скучным материалом: в воде не тонул и в
огне не горел, не растворялся ни в чем (кипящая щелочь, горячая "царская водка"
и ацетон были ему не страшнее лимонада) и в довершение ко всему наотрез
отказался проводить электрический ток, хотя, мне казалось, что мог бы, если б
захотел. За неимением электронного микроскопа, мегаатмосферного пресса и
ядерного реактора опыты пришлось прекратить. И хотя мне было бы очень любопытно
швырнуть оранжит в жидкий гелий, в катушку высокочастотного генератора, в жгут
термоядерной плазмы или в глубокий вакуум, каким-то уголком сознания я уже
догадывался, что все это будет бесполезно, даже электронный микроскоп.
Забегая вперед, но вместе с тем стараясь не влезть в дебри современной
сибрологии, скажу вкратце, что оранжит оказался субстанцией, состоящей из
обычных совершенно нормальных атомов углерода, водорода и кислорода, но
связанных не химически. Отсюда и вытекало полное отсутствие у него агрегатных
состояний и очень малое количество определенных физических свойств. О химических
же свойствах говорить просто не приходилось: оранжит не был веществом в нашем
понимании. И наконец, для полноты характеристики следует сказать еще о двух
свойствах - сибрологических, как их теперь называют. Оранжит, вопреки ожиданиям,
без труда превращался в зеромассу и так же легко копировался.
Кажется, я все-таки залез в дебри и чувствую, что сейчас начну рассказывать о
свойствах зеромассы, сибропластика, сибросплава и еще черт знает о чем. А ведь я
пишу не учебник по сиброхимии - я пишу биографию катаклизма, и пора возвращаться
к главному - к нашему второму открытию.
Юные медики
...Пользуясь исполнителем желаний, необходимо соблюдать крайнюю осторожность.
Дж. Браннер
Ошалевшие от невероятного, доселе и не снившегося ни одному ученому потока новых
фактов, явлений, свойств, мы вдруг осознали, что совершенно не готовы все это
воспринимать, и пришли в ужас, и замерли в растерянности, словно проснулись от
тяжелого сна, отдуваясь и вытирая со лба холодный пот. Это и было своего рода
открытием, открытием важным и наводящим на грустные размышления. Но размышления
были прерваны, потому что случилось нечто, потрясшее нас гораздо сильнее, хотя к
этому мы и должны были быть готовы.
Разрезая с помощью сибра пополам большой китайский термос, дабы посмотреть, что
будет с вакуумом, я зазевался и оставил в камере указательный палец, так что
вместе со всхлипнувшей половинкой дьюара в гивере появился кровоточащий обрубок.
В сущности, было очевидно, что сибр копирует все, но кусок человеческой плоти -
это было как-то уж слишком. Я боялся прикоснуться к нему. Ленка же - убедиться
она что ли хотела? - сунула в камеру руку чуть ли не по плечо и тем
разнообразила наше людоедское пиршество. И вот когда я извлек эту руку из рукава
кофточки, залив кровью себя и пол вокруг, обоих нас замутило. Но эксперимент
хотелось продолжить, и мы вспомнили, что юные медики в таких случаях пьют спирт.
Спирта у нас не было, не было вообще ничего спиртного, и проще всего казалось
взять один из червонцев и сбегать в магазин. Но тут я увидел, что на донышке
коньячного "мерзавчика", стоящего в секретере, осталось смехотворное количество
желанной влаги, и мне захотелось поиграть. Я наштамповал с полсотни бутылочек,
перелил все остатки в одну, и, размножив теперь уже эту, почти полную, набрал
целый чайник коньяку. Не знаю, что помогло нам больше - алкоголь или все эти
шалости, закончившиеся питьем из носика, но так или иначе, вид крови на
отрезанных конечностях не вызывал у нас уже ничего, кроме здорового научного
любопытства.
И вот, накопировав в экспериментальном угаре груду пальцев, рук, ног и начав уже
хулиганить с другими частями тела, мы с Ленкой вдруг одновременно поняли, что ни
у меня, ни у нее не хватит смелости залезть в сибр целиком. То есть, это мы
сначала решили, что не хватит смелости, а потом до каждого из нас дошло, что
совсем наоборот - хватит благоразумия не залезть. Но идея возникла, она уже жила
в нас, и мы не знали, как быть. Нужно было продумать все возможные последствия:
от появления в комнате какого-нибудь чудовищного зомби до перехода в пресловутый
параллельный мир.
- Мне кажется, - сказала Ленка, - живого человека он не скопирует. Получится
труп.
- Не думаю, - возразил я, - ведь руки-ноги выскакивают теплыми, и кровь из них
хлыщет почем зря.
- Ну, тогда не скопируем разум, и получим свою копию в виде полного кретина.
- А вдруг экспонирующее поле смертельно для мозга, и трупом станет оригинал, а
копия пойдет гулять по свету?
- А может быть, два трупа?
- А вдруг никаких копий и никаких трупов, и оригинал пропадет?
- Шутишь? Куда же он денется?
- Да куда угодно! Ты понимаешь, что мы ничего не сумеем предсказать? Что могут
предсказать две мышки, попавшие в цех-автомат по производству сыра?!
- А что ты на меня кричишь?
- Не знаю, - сказал я. - Я не на тебя кричу. Просто...
- Что? Испугался что ли?
- Да нет...
- Слушай! - Ленка вдруг выдала еще одну очень толковую гипотезу. - А вдруг он
запрограммирован не копировать людей?
- Кем? - спросил я. - Ведь я-то не программировал этого.
- Ну и дурак, - сказала Ленка простодушно.
Действительно дурак. За весь период долгих размышлений о синтезаторе Брусилова я
ни разу не задался этим очевидным вопросом, и теперь не мог представить себе,
какою логикой руководствовался в своем творчестве Апельсин. Но еще более нелепым
было то, что ни мне, ни Ленке, ни в одну из наших замечательных голов не пришла
простейшая мысль - провести эксперимент на животных. Конечно, эксперимент был бы
не чистый, но все же...
В общем в тот вечер мы так и не попытались сделать себе двойников, а перед сном
Ленка сказала:
- Знаешь, Виктор, а ведь мы туда все-таки залезем.
- Конечно, залезем, - я постарался сказать это как можно веселее, но весело не
получилось.
- Никуда нам от этого не деться, - голос Ленки стал мрачным. - И, знаешь что? Уж
помирать - так вместе.
- Абсолютно нелогично, - возразил я. - Даже если помирать. А во всех других
случаях - так просто полный абсурд - лезть в сибр вдвоем. Нужен сторонний
наблюдатель.Черт возьми! Да в конце концов, нужен просто оператор - кнопки
нажимать. Не безрукую же копию делать.
- Тоже мне проблема! - возмутилась Ленка. - Я что, не смогу сделать устройство
для дистанционного нажатия кнопок?
- Какое еще устройство?
- Да хотя бы вот такое.
Ленка схватила лист бумаги и стала быстро чиркать на нем фломастером. Этим дело
не кончилось. Если Ленка заведется, ее уже не остановить. Она мигом впрягла меня
в работу, и за каких-нибудь полтора часа мы сварганили систему, позволившую
нажимать на кнопки, дергая за веревочку изнутри камеры, и в гивер снова
посыпались окровавленные руки. Ленка деловито собрала их, вытерла тряпкой кровь
и побросала все в воронку питания. Потом включила сибр и сказала строго, похозяйски,
будто речь шла о стиральной машине:
- Вот это докрутится, и все, на сегодня хватит. Спать.
- Слушаюсь, мэм, - сказал я и, отхлебнув от чайника, пошел мыться.
А стоя под душем, я вдруг ужаснулся от мысли, что Ленка, оставшись одна, полезла
там без меня в сибр, и выскочил из ванной, даже толком не вытеревшись. Но моя
Малышка сидела спокойная и задумчивая в кресле перед сибром и потягивала что-то
из стакана, как выяснилось, виноградный сок пополам с нашим "синтетическим"
коньяком.
А потом мыться ушла она, и уже я сидел напротив черного, зловещего зева сибра,
похожего на вход в мрачный подвал, и меня неудержимо тянуло туда, как некоторых
больных тянет к краю обрыва или под колеса надвигающегося поезда. И я должен был
прихлебывать из чайника, чтобы все-таки удержаться и не сделать рокового шага в
черноту.
А потом из ванной пришла Ленка, и даже халата на ней не было, а кровать мы так и
не убирали с прошлой ночи, и я только сбросил на пол раскиданные по одеялу вещи
и полотенце, намотанное вокруг бедер, и нам обоим было так здорово, что мы
начисто забыли про все на свете сибры, оранжиты и зеромассы и уснули, не погасив
света, в совершенно нелепой позе, описывать которую я бы воздержался.
А под утро мне привиделся сон.
Серый полуразрушенный дом с темными провалами окон без стекол и даже без рамы.
Из оконного проема этаже этак на четвертом торчит широкая доска. Я вижу, как
человек в одних плавках вбегает в дом и поднимается по лестнице. потом я
перестаю его видеть, но знаю, что он продолжает подниматься. Наконец, он
появляется в окне. В том самом, с доской и выходит на ее край. Доска пружинит.
Человек поднимает руки, вытягивается на носках и, мягко оттолкнувшись, прыгает.
В воздухе он группируется, делает полтора оборота и, выпрямившись, падает
головой вниз на битый кирпич, пыльные доски с гвоздями и ржавые, изорванные
листы кровельного железа. Откуда-то возникают двое в военной форме, подхватывают
исковерканное тело и тащат его к большому сибру, стоящему неподалеку. Они
закидывают труп в воронку питания, жмут на кнопки, и из гивера выскакивает
новый, точно такой же человек в плавках. Забегает в дом, поднимается, прыгает.
Все повторяется в жуткой последовательности. И я вдруг понимаю, что человек в
плавках - это я, то есть копия с меня. И тогда меня замечают военные, а я
замечаю, что на мне только плавки, и хочу удрать, но почему-то бегу к дому, и
взбегаю по лестнице, и слышу внизу стук сапог, и свернуть совершенно некуда, и
на четвертом этаже открыта только одна дверь, а за нею - длинный глухой
петляющий коридор, и меня уже догоняют, а впереди только оконный проем и широкая
доска, торчащая на улицу. Они выскакивают из-за поворота, и я в ужасе прыгаю.
Доска подбрасывает, я лечу кувыркаясь, как попало, и падаю на кусок бетонной
плиты, и торчащая из него арматура пронзает меня насквозь. Мне очень больно, но
я еще жив. Лежу и боюсь шевельнуться. И тут подбегают они. Молча снимают с
арматуры, волокут к сибру. Кричу: "Я живой! Куда вы?! Я живой!" Не слышат, тихо
переговариваются между собой: "Куда нам такой ломаный?" - "Конечно, дешевле
нового сделать". Меня поднимают, и я вижу, как, словно ртуть, блестит на дне
воронки зеромасса. "Нет!!!" - кричу я и пытаюсь удержаться, но края гладкие,
скругленные, и руки скользят, и я теряю равновесие, и просыпаюсь на полу.
Шведская семья
Как не велико сходство с образцом, какой бы совершенной ни была копия, двойник
все-таки другой человек. Он способен мыслить и приобретать знания.
К. Саймак
Нога затекла, а руки ныли от неудобной позы, в которой я спал. В боку кололо.
Это была знакомая боль: такое бывало, когда я мало спал, плохо ел и много
нервничал. Что-то подобное получилось и теперь. Я поднялся, хромая, и погасил
свет. В комнате повис полумрак раннего утра. Ленка спала крепко, даже не
слышала, как я упал. А мне теперь спать не хотелось, я боялся спать. И, присев
на краешек дивана, я глядел на большое и темное в сумерках тело дремлющего сибра
и Ленкины веревочки, слегка качавшиеся от сквозняка перед гигантской пастью
экспо-камеры. И я вдруг понял, что, как бы не старался перехитрить сам себя, все
равно мне предстоит, и предстоит со всей неизбежностью сотворить своего
двойника. А значит, чем скорее, тем лучше. потому что это единственный способ
получить ответ на мучающий меня вопрос. И ведь Ленка считает так же, она уже
сказала об этом накануне. Но она боится, и это понятно. Но она боится, и это
понятно. Я тоже боюсь. И все-таки я боюсь меньше. Потому что сам придумал сибр,
сам задал ему программу. Так мог ли он уничтожить меня? Строго говоря, мог. Риск
был. Но ведь и рисковать тоже мог и должен был только я.
Я встал и шагнул к сибру. Снял с воронки питания большой лист фанеры, которым мы
прикрыли ее на всякий случай, прилепил на край конец длинного шланга, сделанного
нами из многократно повторенных коротких резиновых и металлических трубок, и,
сходив на кухню, включил воду. Если бы в качестве сырья я решил использовать
воздух, его пришлось бы выкачать изо всей квартиры, поднялся бы жуткий шквал, а
я был уже сыт по горло зрелищем падающих от этого вихря увесистых предметов.
Вода набиралась ужасно медленно. Я стоял пригнувшись внутри камеры и думал о
том, как много не предусмотрел в конструкции сибра. Короткий период восторгов
кончился, начиналась пора трезвого анализа, мучительных сомнений и работы -
титанической работы по освоению собственного легкомысленного творения. И еще я
думал о Ленке. Она лежала в трех шагах от меня и крепко спала, а я стоял в
хищной пасти сибра, скрюченный, нелепый, как знак вопроса в конце утвердительной
фразы, и был готов к любому исходу, и чувствовал себя предателем. Но об этом
нельзя было думать, и, как только по звуку льющейся воды я понял, что ее уже
достаточно, я тут же дернул за веревку, а потом за вторую и за третью. И ничего
не почувствовал.
Он вышел из сибра и улыбнулся. А мне улыбнуться не удалось. И сразу подумалось:
да, это не отражение в зеркале, о котором можно говорить в первом лице. Он был
другим. Похожим, но другим. И мы стояли и смотрели друг на друга в полумраке, и
была в этом жуть и восторг, радость свершившегося чуда и страх перед неведомым.
Он шагнул навстречу, и моя растерянность достигла апогея: что, что я скажу ему?
Так разница между нами, намеченная еще его улыбкой, усугубилась: он, в отличие
от меня, держался уверенно, словно всю свою жизнь общался с двойниками (впрочем,
ведь так оно и было).
- Пошли на кухню, поговорим, - сказал он очень тихо, и я поймал себя на том, что
собирался сказать в точности то же самое, но он опередил меня.
И я пошел за своим двойником, еще не понимая, почему именно он захватил
инициативу. А он выключил воду (я было кинулся туда же), потом открыл
холодильник (за этим занятием мы столкнулись лбами, но не обиделись друг на
друга), извлек давешнюю смесь коньяка с соком, долил ее водой и расплескал по
чашкам, взятым с сушилки. Я сдержался и не стал мешать ему больше. Мы все делали
одинаково, но он опережал меня. Я это понял. Соревноваться было бессмысленно.
Почему так - я не знал, но я порадовался этому независимо от меня возникшему
различию. Оно помогало мне. Ведь мы должны были во что бы то ни стало научиться
не только дублировать, но и дополнять друг друга. Неожиданно оказалось, что
научиться этому проще, чем мы думали. Едва он задал свой первый вопрос, как у
меня сразу пропало желание повторять его слова. Возникла необходимость отвечать.
И это было очень естественно. Кому из нас не знакомы мысленные беседы и споры с
самим собой? Вот почему нам сразу и без труда удался нормальный, во всяком
случае, почти нормальный диалог.
- Да, браток, - сказал он глотнув, - не самый лучший момент выбрал ты для
размножения: глаза слипаются, башка трещит и во рту пакостно.
Потом добавил:
- Это ничего, что я сказал "ты"?
- А ты считаешь, что мы должны говорить друг другу "вы"? - таков был мой первый
вопрос к своему двойнику.
- Да, сэр, ведь мы же с вами интеллигентные люди, - произнес он с издевкой, а
потом - без паузы: - Идиот! Я должен был сказать "я". Ведь это я выбрал
неудачный момент для самокопирования, и я, точно так же, как и ты, отвечаю за
все твои - они же мои - поступки. Ты пойми, пока еще я и ты - это одно лицо, но
чем дальше, тем в большей степени я буду становиться самобытной личностью, у
меня появится...
- Остановись, - сказал я, овладев собой, - все это не интересно, потому что
очевидно.
- Потому что я - это ты.
- Перестань, - сказал я, - У нас есть много серьезных проблем. А две головы
лучше, чем одна. Даже две одинаковые, но давай постараемся сделать их разными.
- Они и будут разными.
- Согласен. Но хотелось бы поскорее. Мы не должны повторять мысли друг друга -
мы должны спорить. А для этого надо прежде всего четко сформулировать позиции.
Но мы далеко не сразу научились четко формулировать позиции. Было много
бесполезного перебивания, глупых вопросов, шуток, дурацкого смеха, перебранок и
даже нелепой боязни друг друга. Но два полезных вывода мы все-таки сделали.
Первый: моему двойнику нужно имя. И мы его придумали. Ведь он никто иной, как
другой я, альтер эго, и отбросив "эго", мы получили звучное имя Альтер. (Фамилию
решено было оставить мою). Вторым дельным выводом было решение немедленно
приступить к разработке плана дальнейших действий, причем я должен был
отстаивать вариант наискорейшего обращения за помощью к властям и специалистам,
в то время как Альтер призван был защищать вариант максимальной автономии нашей
исследовательской группы. И я уже выдвинул на обсуждение свой первый тезис,
когда увидел, что альтер смотрит мимо меня на дверь из кухни, и вспомнил про
Ленку.
Она стояла, держась одной рукой за притолоку, а другой терла глаз. Волосы ее
были растрепаны, ночная рубашка надета косо, наспех, на левой щеке остался след
от смятой наволочки. И я ощутил жалость и стыд за свой поступок. А Ленка
сказала:
- Свинья ты...
И добавила, не зная, к кому из нас обратиться:
- Свиньи вы, ребята.
И это было так трогательно, что мы прониклись к Ленке еще большей жалостью, но
мы не знали, что делать, мы не решались вскочить оба и извиняться, и утешать ее,
мы не знали, как она прореагирует, а кидаться к ней лишь одному из нас было бы
уж совсем глупо. И мы сидели, полные оба одинаковой нежности и жалости к ней, и
молчали, как дураки. И тогда из глубины коридора, из-за Ленкиной спины появилась
еще одна точно такая же заспанная Ленка и с той же интонацией сказала:
- Свиньи вы, ребята.
И обе они засмеялись.
Вот это был розыгрыш! Мы вскочили им навстречу и тоже стали хохотать, и что-то
кричать, и прыгать, и тискать друг друга, и целоваться меняясь партнершами, а
потом я и Альтер подхватили каждый по Ленке на руки и понесли в комнату, и
повалились все вместе на постель и было немного тесно, зато очень весело.
Правда, должен признаться, в какой-то момент нам стало вдруг стыдно, и потому на
первый раз ничего не получилось. Все-таки это было очень непривычно. Да еще нам
всем одновременно неудержимо захотелось пить, и вообще мы чувствовали себя
скверно.
- Ну, ладно, развратники, - сказала одна из Ленок, - шведской семьи из нас не
вышло...
- Пока, - поправила другая.
- А я считаю, что вышло, - возразил Альтер.
- Не спорьте, - сказал я. - Мы - шведская семья по определению. Причем самая
счастливая шведская семья в мире. Ведь более идеальную совместимость партнеров
невозможно представить. А сейчас мы просто не в форме, и прежде всего надо
позавтракать.
- Витька прав, - сказала одна из Ленок.
- Нет, - вмешался Альтер, - прежде всего надо придумать имя синтетической Ленке.
- Синтетика, - предложил я.
- Сам ты синтетика, - обиделась Ленкина копия, и я впервые увидел, кто из них
кто.
- А что, - спросила Ленка, - для второго Виктора уже придумано имя?
- А как же, - гордо сказал мой двойник, - меня зовут Альтер.
- Отлично! - обрадовалась Ленка. - Значит, ее будут звать Альтерра. Нет, лучше
Альтерина. А кратко - Алена. Годится?
- Годится, - сказала Алена.
Так нас стало четверо.
Волшебник
Мне хотелось бы объяснить, что я сделал потом и как я это сделал, да только мне
самому не понятно, откуда у меня взялось все это...
К. Саймак
Было уже девять (два по Иркутску), и не то чтобы хотелось, но надо было
позавтракать. Альтера послали за продуктами. Ленка занялась готовкой того, что
было в наличии, а мы с Аленой решили прибрать в комнате и заодно подумать о
работе.
- Слушай, - сказал я, воспринимая ее пока еще как Ленку, - а как это все
получилось?
- Очень просто. Проснулась я, наверно, от жажды, услышала на кухне ваши голоса и
сразу все поняла: ведь не сошел же ты с ума. Ну, сначала обиделась, конечно,
разозлилась, а потом думаю, поступлю точно так же, ничего другого ты от меня и
не ждешь, ну и пошла к сибру. Между прочим, даже не посмотрела, есть ли что в
воронке питания - рисковала устроить очередной ураган, но ты туда воды набухал
на целого бегемота, так что все вышло тихо, и мы...
- Погоди, Ален, но ведь ты же не Ленка, а говоришь от ее имени.
- Попробую объяснить. Понимаешь, все Ленкино прошлое я воспринимаю как свое, оно
и есть мое, вплоть до того момента, как я вхожу в экспо-камеру и дергаю за
веревки. А вот потом начинается нечто. Все вокруг растворяется в тумане, и я
чувствую себя висящей в бескрайнем оранжевом пространстве. Причем ни за что не
держусь, но никуда и не падаю. Потом помню, вдруг поняла, что все оранжевое изза
того, что глаза закрыты. Пытаюсь открыть - не удается: глаз-то никаких и
нету. Хочу потрогать то место, где раньше были глаза, так ведь и рук тоже нету.
Вот тут я и поняла, что у меня вообще нет тела, и возникло совсем уж странное
впечатление, будто весь этот оранжевый простор и есть я. А потом оранжевое стало
таять, тускнеть и рассеялось, как туман. А ощущение собственного тела пришло
скачком, сразу. Я стояла в гивере, и не было ни
...Закладка в соц.сетях
