Жанр: Фантастика
Катализ
...и с
помощью него собирался что - то делать с отрубленными руками.
- К чему гадать, - сказал Станский. - Наберитесь терпения. Скоро спросим у кого
- нибудь.
- А вот этого как раз и не стоило бы делать, - попросил Черный. - У них же
запрещены сеймеры.
- Тоже верно, - согласился Станский. - Но знаете что, очень может быть, что нам
и не придется спрашивать. Сами поймем.
- Ни черта мы не поймем! - мрачно возразил Женька.
"Ледотоп" мягко ткнулся носом в причал и замер, удерживаемый непонятной силой.
Старик Билл не проснулся, было даже слышно, как он храпит. Встречать прибывший
катер никто не вышел, на пристани вообще не было ни души.
Черный с совершенно обалделым видом смотрел на бетонный край причала, на
бетонную стену, уходившую в воду.
- Неужели вот так вот до самого дна бетон?
- Вряд ли, - усомнился Любомир. - Откуда столько бетона? Думаю, они затопили
океан какой - нибудь породой, доставленной из космоса.
- Глупо заполнять океан, - сказал Станский. - Вероятнее всего, бетонная подушка
лежит на сваях из сверхпрочного материала. Или еще есть вариант: при тех
энергиях, которыми они тут располагают, можно было проморозить океан до дна -
вот тебе и фундамент.
А Женька молчал. Ему стало невыносимо грустно, и инженерно - строительная
дискуссия совсем не трогала его. Он вдруг понял, что потерял почти все, что мог
потерять, хотя в той, прошлой жизни ему так часто казалось, что терять совсем
нечего. Он даже бравировал этим, заявляя в разных компаниях: "Я - человек
свободный. Мне, кроме свободы, терять нечего".
Кандидат в мастера по боксу, он не боялся потерять свой институт - это институт
боялся потерять его. Радист, получивший квалификацию по окончании школы ДОСААФ,
он всегда мог бросить учебу и найти работу. Но спорт надоел, и радио надоело. И
то, и другое не жалко было терять. Отец был уже потерян. Он бросил их с матерью,
когда Женьке было девять лет. Они не встречались. И он не любил отца. А мать
любил постольку - поскольку, уставший за долгие годы безотцовщины от ее
назойливой заботы и опеки. Быть может, он и не признался бы себе в этом, но мать
он тоже не боялся потерять. Друзей всегда было много, так что и ими он не
научился дорожить по - настоящему. Девушек было меньше, но были. Любимой - не
было. С девушками вообще выходило всегда как - то нескладно. Ему все время было
не до них. Все происходило внезапно и так же внезапно и заканчивалось. И почти
никогда он не писал им стихов. А вообще стихи Женька писал с детства. Но и к
творчеству своему не относился всерьез. Однажды, еще на первом курсе, по чьему -
то совету показывал стихи в "Юности". И там вежливый редактор, похоже, так и не
прочитавший их, спросил Женьку: "Кто ваш любимый поэт?" У Женьки не было
любимого поэта, даже тогда он уже любил многих: Пушкина и Шекспира, Маяковского
и Уитмена, Пастернака, Бедлера, Надсона, Вознесенского... А с собой у него
случайно оказался сборник Семена Кирсанова, и так, ради эксперимента, Женька
назвал его. "Ну, так это же "кирсановщина", молодой человек", - ответствовал
редактор, показывая на Женькины стихи. С тех пор от редакций он держался
подальше. Не печатают - и не надо. Уровень многотиражной газеты "Химик -
технолог" его вполне устраивал. Но и сотрудничеством в многотиражке он тоже не
дорожил.
А единственное - да, действительно, единственное - чем Женька по - настоящему
дорожил, - это были воспоминания детства, воспоминания тех удивительных лет,
когда отец еще жил с ними, и они все втроем ходили по выходным на утренний сеанс
в кинотеатр "Аквариум" на Маяковке, а мороженое "эскимо" было круглым и в
серебряной обертке, и в ларьках продавали чудесную воздушную кукурузу, а
троллейбусы ездили синие с желтым и еще очень много встречалось на улицах
"побед", а у мамы была красивая высокая прическа и замечательная, особенная -
"воскресная" улыбка, а отец курил сигареты "Чайка"(по десять штук в маленькой
пачке) и говорил с Женькой о самолетах. И много было еще всяких мелочей, которых
теперь нету, но которые он помнил в подробностях, потому что именно из них
складывалось его, Женькино, представление о счастье. И никому не мог он
объяснить этого, даже матери (попробовал как - то, а она не поняла, расстроилась
только, у нее - то свои воспоминания были), и стало это его тайной. А еще -
главной отрадой, когда накатывала депрессия и уже ничего не помогало: ни
портвейн с друзьями после института, ни красная линялая груша, о которую можно
было с остервенением разбивать перчатки. Он начинал вспоминать, погружаясь, как
наркоман, в мерцающую сладкую мглу видений, и тоска отпускала понемногу... Потом
он стал уходить в прошлое все чаще. Странное, пьянящее ощущение сопричастности
той эпохе жило с ним теперь постоянно. И он любил книги шестидесятых годов,
журналы, газеты, песни и - главное - фильмы. Фильмы - это были целые большие
куски "запечатленного времени", почти живые фрагменты прекрасной эпохи. И был
особенно любимый фильм - "Кавказская пленница". Он стал для Женьки почти
предметом культа. "Песенка о медведях" воспринималась как гимн эпохи, а
счастливое улыбающееся лицо юной Натальи Варлей - как портрет мисс Шестидесятые
Годы.
Конечно, Женька был достаточно образован, чтобы понимать: те годы имели свои
плюсы и свои минусы, свои характерные черты, но в душе продолжал считать
шестидесятые "золотым веком" и потому, стремясь хоть когда - нибудь вновь
оказаться там, всерьез - (стыдно признаться кому - нибудь), совершенно всерьез
мечтал о машине времени...
Вот таким был Женька. И так он жил. Бокс, мечты, пьянки, девушки,
радиолюбительство, учеба, стихи, гитара... А потом появился Полюс. Сначала,
конечно, Станский с анафом, но это было так, вроде острой приправы к мечтам,
стихам и пьянкам, а потом - Черный с полюсом. И вот это уже было настоящее:
цель, смысл, дело, шанс, счастье - словом, нечто, ради чего бросаешь все и
уходишь не оглядываясь. Это было то, что, пусть неосознанно, но уже с самого
начала он опасался потерять...
И теперь, ступив подошвой теплого унта конца двадцатого века на холодный
бетонный монолит пристани Норда в сто пятнадцатом году Великого Катаклизма, он
понял, что потерял это. Он потерял первое и последнее из того, что мог потерять.
У него больше не было Полюса. У него ничего больше не было. И надо было все
начинать с нуля.
- Ребята, проговорил Женька звенящим шепотом, - ребята, погодите! Вы хоть
понимаете, что у нас с вами больше нету Полюса?
И они поняли. Черный раньше всех понял.
- Приплыли, - сказал он угрюмо. - Будь я проклят!
- Опоздали, - уточнил Цанев. - Лет на четыреста.
И даже Станский, эта бесчувственная льдина, и тот понял. Он молчал и хмуро
смотрел на золотой шпиль.
- Прощальный салют, - сказал Женька и, вскинув грозное оружие старика Билла,
выстрелил в небо.
- Салют, - повторил Черный, и его допотопная винтовка тоже дала залп.
А Станский, осторожный рассудительный Станский, не стал хватать их за руки. Он
все смотрел и смотрел молча на сверкающий желтым металлом шпиль.
Голос раздался совсем рядом. Говорили по - итальянски или, может быть, по -
испански. Человек был в форме. имел большую кобуру на поясе и сразу бросавшуюся
в глаза привычку командовать. Перепуганный его внезапным появлением, Женька
глупо спросил:
- Ду ю спик рашн?
- О, майн гот! - неожиданно вскричал человек в форме. - Рашн? А як же! Же парль
рюс. Оф корзс. Ферштейн? Зачем шумите, ребята? Люди спят, - наконец - то он
сказал то, с чего, видимо и начал на своем языке.
- Мы приносим наши извинения, - подоспел Черный, вмиг почувствовав
ответственность за всю группу. - Мы не знали, который час. Полярная ночь,
понимаете ли.
- А какая разница, который час? - недоуменно сказал местный полицейский. - Вы
что, не понимаете, что это спальный район?
Таким неожиданным вопросом Черный оказался выбит из разговора, и пришлось
вступить Станскому:
- Мы прибыли случайными попутчиками вот на этом судне.
И он показал на нелепо торчащий у берега, очень похожий на старый, просящий каши
ботинок, "ледотоп" рыжего капитана.
- А, ледовый башман старика Билла! - воскликнул полицейский, словно только
теперь увидел причалившую посудину, потом спросил: - Вы первый раз в Норде?
Все дружно кивнули.
- Добро пожаловать, друзья! - страж порядка расплылся в улыбке и даже снял свою
голубую фуражку. - Вы прибыли в самый лучший город на свете. Только у нас вы
сможете по - настоящему отдохнуть, только у нас найдете настоящую работу, только
у нас познакомитесь с настоящими людьми... Впрочем, все это вы, конечно, знаете, -
прервал он вдруг сам себя и представился, приложив три пальца к фуражке: - Майор
Кальвини.
- Очень приятно. Станский, - сказал Эдик.
- О, у вас знаменитая фамилия! - заметил Кальвини.
- А я и сам знаменитый, - обиженно сказал Эдик, не зная точно, его ли имеет в
виду этот человек.
Майор улыбнулся. Потом представились остальные. Приятная была обстановка. И как
- то сразу забылись все страхи. и непонятно было, в кого тут стрелять. Не в
этого же майора Кальвини, такого симпатичного и любезного. Он представитель
власти. Так где же бдительность? Где диктат? Что - то совсем непохоже на ужасную
тоталитарную систему, в которой подавляется все разумное и доброе, а
инакомыслящим рубят руки. И Женька шепнул под шумок Черному:
- Скажем?
И показал глазами на "ледовый башмак". Черный решительно кивнул.
- Господин майор, - начал он, потом осекся (почему, собственно, господин?), но
Кальвини не отреагировал, и Черный продолжил: - Мы хотели сообщить вам, что у
Билла в трюме довольно странный груз... У него полный трюм отрезанных... ладоней.
- А, - Кальвини только рукой махнул, - старина Билл в своем репертуаре. Небось
Хантега с Артемом опять наворотили. Идиоты! Но что поделаешь, - он развел
руками, как бы извиняясь перед гостями города, - дуракам закон не писан. - Потом
перешел на торопливый и решительный тон. - Ну, значит так, друзья. Вот это пятый
радиус, - он показал на начинающуюся у пристани улицу, - пойдете по нему прямо,
прямо, прямо, пересечете два кольца и через ворота попадете в центр. Андерстэнд?
И не стреляйте больше. Договорились? Будьте счастливы. Чао.
Он повернулся и быстро зашагал в сторону города. Большая кобура смешно
подпрыгивала у него на боку.
5
- Какие будут мнения? - поинтересовался Станский.
- Идти в центр, - простодушно ответил Любомир, - здесь тоска зеленая.
- Присоединяюсь, - сказал Черный, - идти надо, но насчет тоски - не согласен. По
- моему, здесь очень весело: каждому можно носить оружие, а стрелять нельзя
только потому, что люди спят. И уж конечно, отрубленные руки - здесь дело
житейское. Подумаешь, какой - то Артем нарубил спьяну - что ж с него, с дурака
возьмешь... Слушайте! А может, у них перенаселение? Чем больше народу перебьют,
тем лучше.
- Бред, - сказал Цанев, - скажи еще, что у них очень много лишних рук. В
некоторых странах - буквально по пять - шесть на душу.
- Ну, не знаю! - Черный обозлился. - Сумасшедший дом какой - то.
- А я не верю, что они могут рубить кому - то руки.
Это сказал Женька. Он долго думал и пришел к выводу, что ни о какой изощренной
жестокости в этом мире не может быть и речи. Идеалист, скажут ребята, поэт,
пусть подсмеиваются, а он все равно уверен в своей правоте.
- Может быть, эти руки не настоящие, - высказал Женька одну из утешительных
догадок.
- Ну, знаешь, - Любомир даже обиделся, - кто здесь врач, Евтушенский, ты или я?
- Ты врач двадцатого века, - напомнил Женька, - а это могут быть руки
биороботов.
- Запчасти что ли? Не смешите меня, дуся, я человек, измученный анафом.
- Кстати, рубить руки андроидам, может быть, еще большее варварство, чем
людям, - заметил Станский. - Во всяком случае, это еще более ненормально.
Больной мир.
- И все равно не верю, - упрямо повторил Женька. - Не верю. Просто здесь все по
- другому. Слишком по - другому. Нам не понять.
- Ребята, не расслабляться, - в голосе Черного зазвенели командирские нотки. -
Женька тут наплетет. По - другому, не по - другому - у нас с вами пока свои
законы, своя жизнь, и мы ее должны защищать. Ясно? Старик Билл пьян, майор
Кальвини - добродушен, а каким будет третий, мы не знаем. Так что - не
расслабляться!
Но третий оказался таким, что не расслабиться стало совсем трудно.
Они уже отмахали по спящей улице почти квартал, и Женька, все время
приволакивающий ногу, первый раз позволил себе пожаловаться, что ему трудно и
хорошо бы идти помедленней, когда стало видно, что за перекрестком ряды все
более высоких домов и гирлянды фонарей, бессмысленно ярких на фоне светящихся
стен, начинают слегка поворачивать вправо. Вот тут - то и появился третий
представитель нового века. Точнее, появилась. Она была стройная, фигуристая,
черноволосая и очень хорошенькая, но поначалу все четверо, как они потом
признались друг другу, приняли ее за робота. Наверно, под влиянием последнего
разговора. Но вообще - то было с чего. Но вообще - то было с чего. На незнакомке
сверкал скафандр - настолько облегающий, что она казалась обнаженной, тело
выглядело как отлитая из серебра статуя, а голову накрывал сферический
прозрачный шлем. На ногах прорисовывался каждый палец, но под ступней
угадывалась довольно толстая, слитая со скафандром воедино, подошва. И еще -
кобура на правом бедре из такого же серебристого материала. И, наконец, движения
- медленные и как бы слишком правильные для человека.
Чем ближе она подходила, тем становилось яснее, что это, конечно, женщина,
девушка, а не машина. Было только неясно, как можно не мерзнуть под такой
пленкой, но вопросы, подобные этому, пришли позже, а поначалу был почти шок.
- Держите меня, - сказал Любомир, - я пять веков женщину не видел.
Станский мечтательно улыбался. Черный смотрел так, словно на него надвигалась
пантера, восхитительно красивая, но смертельно опасная. А Женьку бросило в жар.
Мир вокруг него закачался, поплыл дрожащими разводами, как бывает в кино, и
только прекрасная незнакомка, идущая ему навстречу мягкой чарующей походкой,
виделась ясно, резко, все резче и резче с каждым шагом.
"Гипнотизирует, стерва", - подумал Женька, но это была первая и последняя
вспышка враждебности. А потом накатило откуда - то такое знакомое по мечтам о
прошлом ощущение счастья. И Женька задохнулся от этого счастья, и смотрел в
веселые рыжие глаза за стеклом скафандра, и ему казалось, что он смотрит в
прошлое, в благословенную эпоху шестидесятых - уж такое лицо было у этой
девушки. Счастливое лицо. В своем времени, откуда они четверо пришли, откуда они
- к чему теперь кривить душой - попросту удрали, Женька никогда таких лиц не
видел. Он видел их только в кино. И мечтал о них...
Женька смотрел в рыжие глаза незнакомки, и было тихо - тихо, и все двигались
так, будто это фильм, снятый рапидом. медленно - медленно опускалась стройная
металлическая нога девушки, медленно - медленно взлетала ее рука, невообразимо
медленно поднимал свою винтовку Черный, и Женька, успевший подумать, что
скафандр должен быть пуленепробиваемым, вдруг увидел свои руки, едва заметно, но
совершенно недвусмысленно разворачивающие тяжелый автомат Билла в сторону
Черного, а Станский медленно - медленно поднимал глаза на Женьку.
Обстановку разрядил Цанев.
- Добрый вечер, мисс, - сказал он, и кадры снова замелькали в нормальном темпе.
Никто ни в кого не стрелял. Наваждение пропало. - Мечтаю познакомиться с вами.
Цанев, Любомир, врач - гинеколог.
"Врет и не краснеет, как всегда", - подумал Женька. Цанев был терапевтом.
- Привет, - сказала незнакомка. - Меня зовут Ли. Крошка Ли.
Общедоступности в Норде русского языка, должно быть, уже не стоило удивляться,
но это "привет" было как - то уж слишком просто.
- А у вас знаменитая фамилия, - добавила Ли, обращаясь к Цаневу, и Женька
подумал: "Неужели мы тут действительно знамениты, как погибшие покорители
полюса? Вот это будет номер!" Цанев же почел за лучшее промолчать.
А Ли спросила:
- Куда путь держите, добры молодцы?
- В центр, - не задумываясь сказал Любомир.
- Впервые в Норде?
- Так точно! - это уже отрапортовал Черный.
- Рекомендую отель "Полюс". Лучший в городе. Как у вас с исходным кредитом?
- С исходным кредитом? - Черный был озадачен.
- Понимаю, - смутилась вдруг Ли, словно задала бестактный вопрос, - вы решили
подписать чеки на весь остаток жизни. Кротов и Шейла будут вам лично
признательны.
И тут не выдержал Женька. От всей этой непонятицы пропадало для него
фантастическое очарование Крошки Ли. Было так, словно он слушал горячечный бред
любимого человека. И Женька сказал:
- Милая моя Ли, мы не можем понять вас. Мы слишком долго спали. В состоянии
гибернации. Мы не знаем этого мира.
Они были вполне готовы к ответу типа "Ну и что?" в духе старика Билла и майора
Кальвини, но рыжие глаза Ли вдруг вспыхнули сумасшедшим радостным блеском.
- Сколько? Лет двадцать?
- Больше, - ответил Женька, боясь соврать.
- И все это время были в Норде?
- Нет... то есть... ну здесь, неподалеку.
На руке у Ли запел браслет, то ли радиотелефон, то ли таймер, и она заговорила
очень быстро:
- Значит, никто на большой земле не знает о вас?
- Никто, - в этом Женька был уверен.
- Мальчики, какая прелесть! - щебетала Ли. - Я жутко спешу, поэтому вот что:
обязательно поселитесь в "Полюсе", и я найду вас сегодня же вечером или... Привет,
Юха!
Из - за поворота внезапно вылетела обтекаемая, как капля, ярко - красная машина,
больше всего похожая на бобслейные сани. Она парила над улицей сантиметрах в
двадцати, и поначалу Женька подумал об антигравитации, но когда эта сухопутная
лодка подплыла ближе, стал явственно ощутим плотный поток воздуха, вырывающегося
из - под нее. А сидела в лодке роскошная блондинка в таком же как у Ли
скафандре.
- Привет, Крошка, привет, мальчики, - сказала Юха, и ее красная "гондола" с
тихим шипением опустилась на уличное покрытие. - Садись, поехали. Время - жизнь.
Кстати, ты знаешь, что ракетника на Москвузавтра не будет?
- Поеду подушкой, - Ли развела руками.
Черный кашлянул.
- простите, вы говорили что - то про встречу в отеле "Полюс".
- Да, да, - Ли уже забралась в "гондолу", - любой номер в "Полюсе", а я буду у
вас не позже полуночи. И главное, никому, никому не говорите, что вы из
прошлого. Вы поняли меня? Это очень серьезно. Будьте счастливы!
- Будем ждать, - пообещал Черный с солидным видом начальника.
Цанев ухитрился поцеловать ручки обеим красавицам. Женька, глядевший на Ли
неотрывно и одуревший от счастья, соображал туго. И только Станский догадался
задать практический вопрос, когда лодка уже поднялась над землей:
- А сейчас, сейчас сколько времени?
- Шесть, - крикнула Юха, - Шесть часов вечера!
Улица, на которую они вышли, была шире той, что вела к пристани, ярче освещена,
но почему - то менее ухожена, кое - где лежал снег. Направо вдалеке еще
виднелась красная точка уезжающей машины, слева появилась другая машина -
приближающаяся. Однако все четверо дружно решили не ждать новой случайной
встречи, а двигаться прямиком в центр. До свидания с Крошкой Ли оставалось не
так много времени, если учитывать всевозможные непредвиденные обстоятельства.
Миновав перекресток, где на всех углах синели большие цифры: "2" - вдоль
кольцевой улицы и "5" - вдоль радиальной, а номера домов, написанные мельче,
светились красным, они вновь увидели разнообразные, эффектные, вычурные здания
центра. Теперь, с близкого расстояния, стало понятно, что город - сказка, город
- памятник, город - музей построен как бы понарошку, составлен из уменьшенных
копий знаменитых сооружений. Они узнали Норд - Дам, Биг Бэн, Спасскую башню,
Кельнский собор, Эмпайр Стейт Билдинг, Пирамиду Хеопса, Храм Василия Блаженного,
Эйфелеву башню, Афинский Акрополь, Капитолий, Тадж - Махал, и много там было еще
такого, что выходило за рамки знаний среднего эрудита, а специально архитектурой
ни один из них не занимался. Меж тем самым забавным было то, что все эти здания
стояли как бы погруженные в захлестывающий их хаос торосов. Конечно, никакой это
был не лед - это было, наверное, стекло, но тщательно продуманные причудливые
изломы его создавали впечатление совершенно естественного пейзажа широкой
торосистой гряды, из которой торчали тут и там шедевры мировой архитектуры,
словно сметенные со всей планеты сюда, на полюс, каким - то гигантским
катаклизмом. И в то же время было понятно, что все сооружение образует над
центром города глухой защитный колпак. И, как апофеоз победившего стихии
человека, господствовала, царила надо всем невозможная, чудовищно прекрасная
золотая башня, устремленная ввысь - нечто среднее между костелом в стиле
"пламенеющей готики" и космическим кораблем на старте.
От созерцания города их отвлек шум пролетающего самолета. Первым рассеянно
взглянул наверх Женька, а за ним и все задрали головы, как зеваки на базаре в
начале двадцатого века. Это был не самолет, а наверное, тот самый ракетник,
который упоминала Юха. Белый, светящийся, как диск луны в ясную погоду,
продолговатый, как дирижабль, предмет двигался сначала вертикально вверх, а
потом, почти остановившись, развернулся на девяносто градусов и с заметным на
глаз ускорением умчался вдаль строго параллельно земле.
- Что я говорил - двадцать четвертый век! - прокомментировал Любомир.
- Тридцатый, - отозвался Женька.
- Ничего особенного, - злобно буркнул Черный, - сарделька летающая.
А Станский промолчал, обдумывал что - то.
Тем временем они вышли на первую кольцевую улицу, и Черный сказал:
- А вот и ворота.
Ворота и надвратная башня, вмерзшие в ненастоящий снег и лед, сделаны были под
старину, и, как и все здесь, являлись копией чего - то.
- Ребята, - обрадовался Женька, - да это же Таллин! Морские ворота в старом
городе.
Эдик и Черный кивнули, а Цанев, который в Таллине никогда не был и потому
сентиментальных чувств к воротам не испытывал, первый трезво отметил, что вход
наглухо закрыт, а апостола Петра поблизости что - то не видно. Проблема, однако,
разрешилась до смешного просто: ворота любезно разъехались в стороны, стоило
только подойти к ним. Женька поймал себя на том, что и этому как бы по инерции
удивился, а ведь такие штуки и в их время были. "В том же Таллине, - вспомнил
он, - в аэропорту."
Они стояли теперь в узком и высоком, как колодец, тамбуре, и двери за их спиной
закрылись, а свет сочился какой - то тусклый и странно пульсировал, так что
каждый успел подумать, что вот наконец - то и попался, когда на стене напротив
вспыхнуло большое табло с инструкцией все на тех же семи языках. Текст был
такой: "Дорогой друг! Объединенное правительство вольного города Норда просит
тебя набрать на дисплее свой персональный индекс. Если же ты впервые в Норде,
дорогой друг, будь любезен, сообщи свои личные данные согласно заложенной
программе, а также оставь на граф - пластинке образец своей личной подписи, а в
фотокабине - свой портрет. Со всеми вопросами обращайся по б - телексу 0331.
Добро пожаловать в вольный город Норд!" Вопросов было много, но как обращаться
по б - телексу, никто не знал, и указаний на этот счет нигде найти не удалось.
- Что будем делать? - спросил Станский.
- Что приказано, сказал Черный. - Назад идти, полагаю, глупо, а скорее всего, и
невозможно. И вообще - мы же пришли сдаваться властям.
И он первый шагнул к дисплею.
Именно там, в этой автоматизированной проходной двадцать какого - то века
Женька, беспомощный и беззащитный, ощутил сполна всю нелепость железной тяжести
автомата, наивно и глупо похищенного у ничего не подозревавшего старика Билла.
Наверно, это был антикварный экспонат или семейная реликвия.
- Черный, - сказал Женька, - напиши там: профессия - вор. А мне стыдно таскаться
по городу будущего с этой краденой пушкой - игрушкой.
- Ничего, до гостиницы допрешь, а при случае вернем капитану.
Вопросы в компьютерной программе оказались нехитрые, кроме некоторых, только уж
больно неприятно отдавали они анкетой для приема на работу в "почтовый ящик".
Фамилия. Имя. Дата рождения. Дата вакцинации (здесь пришлось оставить пропуск,
на который тут же выскочил вопрос - причина отказа, и Цанев хотел пошутить, но
по трезвом размышлении они решили повторить ответ "пропуск"). Место рождения.
Образование. Профессия. Место жительства в настоящее время. (Не было ни графы
"подданство", ни графы "национальность"!) Принадлежность к политической партии.
(Станский воздержался упоминать КПСС, а Черный написал - пусть знают). Те же
сведения о ближайших родственниках: мать, отец, жена (муж), брат, сестра, сын,
дочь (каким кощунственным фарсом было это заполнение анкеты на покойников! Но
что оставалось делать?) Отношение к существующей мировой системе (опять пришлось
поставить пропуск, но это была ценная информация: значит, уже есть единая
мировая система. "Слава Богу, - подумал Женька и тут же себе возразил: - Система
может быть и ужасной. В любом случае странновато выглядит система, допускающая
существование вольного города Норда с его "рукорезкой".") Причина приезда в Норд
(предлагалось на выбор: иммиграция, отдых с возвратом, отдых без возврата,
экскурсия, деловая встреча, личная встреча). Они выбрали самое безобидное -
экскурсию. На этом допрос кончался. Потом фотокабина выдала на экран их портреты
в фас и профиль. На граф - пластинке они расписались чем - то вроде щупа на
длинном проводе, и следов на ней не оставалось, а подпись возникала опять же на
экране. После этого каждому из них был присвоен персональный индекс -
семизначное число, которое предлагалось "ввести в память". Надо полагать, имелся
ввиду компьютер, и за неимением такового пришлось использовать Женьку с его
уникальной памятью на цифры (в институте он был ходячим справочником физических
постоянных и телефонной книжкой всего факультета).
И, наконец, могучие двери, преграждавшие путь в город, сами собой ушли в стены.
И это было, как выйти на стадион в день финального матча из полумрака и тишины
подтр
...Закладка в соц.сетях
