Жанр: Фантастика
Катализ
...кну, - Любомир стоял уже
голый на пороге ванной в предвкушении горячего душа. - Давайте все делать
быстро. Жрать хочу.
- Погоди, Цанев. А как ты думаешь, - спросил Женька, - эта девушка в лифте, она
была мертвая?
- Я думаю, - раздельно и зло произнес Цанев, - что мы этой девушке ничем помочь
не могли.
И хлопнул дверью.
- Не зли эскулапа, Евтушенский, - посоветовал Черный. - Думаешь, ему легко?
- А думаешь, мне легко?! - взорвался Женька.
- Всем трудно, мужики, - встрял Эдик. - Не надо ссориться. Ссориться нам нельзя.
Нас только четверо, и мы должны держаться вместе. А ты, Женька, вообще
помалкивал бы. По законам двадцатого века ты - преступник. Не забывай об этом.
А Женька и впрямь уже забыл о своей выходке там, в далеком прошлом, о выходке,
давшей начало всей этой страшненькой истории. А, впрочем, такая ли уж она
страшненькая? Так ли уж плохо, что они попали сюда, они - четверо несчастных
детей больного века, которым нечего было терять. Еще спасибо скажут за экскурсию
в будущее. А то - ишь, раскудахтался: преступник! преступник! Псих гениальный.
Но вслух Женька ничего не ответил Эдику, и тот не стал продолжать.
- Здесь есть второй душ, - поведал Черный. - Я пошел.
8
В ресторан они пришли как раз вовремя. Вот - вот должна была начаться вечерняя
программа варьете. Об этом сообщил официант в белоснежном костюме с зелеными
отворотами, который проводил их за свободный столик в центре зала почти у самой
эстрады и очень скоро вернулся с меню в руках. В меню обнаружилось много
знакомых названий, и настроение у четверки пришельцев из прошлого начало резко
улучшаться. Ресторан "Полюс" вообще оказался удивительно симпатичным с его
изысканным обслуживанием по высшему разряду, с его приятными белыми столиками и
удобными мягкими темно - зелеными креслами и диванчиками, с его изумрудными
коврами, похожими на поросшие травой дорожки, и большой зеркальной площадкой для
танцев, с его радужно искрящимися люстрами, с его белыми и ноздреватыми, как
весенний снег, стенами, с его роскошной, мощной, в три обхвата, уходящей в пол и
потолок "земной осью", сияющей чистым золотом. Ось расположена была точно в
центре зала, а вокруг оси ходили три белых медведя, старательно терлись об нее
боками и то и дело норовили встать на задние лапы, словно хотели лечь спиной на
золотую поверхность, и ось поворачивалась, как бы вращаемая ими, и звери были
такие настоящие, что Черный даже пошутил:
- Эх, жаль винтовку в номере оставил!
А Женька смотрел на медведей и не мог отвести от них взгляда. Внимание его
друзей уже переключилось на меню, Любомир громко зачитывал наименования понятных
и непонятных блюд, а Женька слушал вполуха и все смотрел и смотрел на ось и на
медведей.
"Не может быть, я просто схожу с ума. Ну, при чем здесь песня шестидесятых
годов. Вон ребята даже и не вспомнили. Ну, ось, ну, медведи, ну и что?
Элементарное совпадение".
И тут зазвучала музыка. И Женьку бросило в дрожь. Волшебные ноты простой, но
прекрасной мелодии Зацепина нельзя было спутать ни с чем.
Где - то на белом свете,
Там, где всегда мороз,
Трутся спиной медведи
О земную ось.
Мимо плывут столетья,
Спят подо льдом моря,
Трутся об ось медведи,
Вертится земля...
Черный, Станский и Цанев замерли и перестали говорить. Строки старой песенки
били не в бровь, а в глаз, словно сочиненные только что. После припева вновь
зазвучал первый куплет, но теперь уже на английском языке.
- Ты смотри - ка! - сказал Эдик. - И через сто лет живы песни нашей юности. Кто
бы мог подумать!
- Женькина любимая, - вспомнил Черный. - Специально для него заводили. А
помнишь, Евтушенский, как Светка под эту песенку отплясывала?
А песня звучала уже по - французски, потом по - испански. Потом - на каких - то
восточных языках. И Женька понял, что здесь это нечто вроде позывных к началу
программы, нечто вроде гимна отеля "Полюс", а может быть, и города Норда. Но
почему? Ведь не для того же раскопали эту древнюю песню, чтобы теперь
поиздеваться над ним, над Женькой, сбежавшим из настоящего в будущее, а
оказавшимся в прошлом, в благословенных шестидесятых - с Крошкой Ли, так похожей
на "кавказскую пленницу", с чудной песенкой, принадлежащей той эпохе... Необходимо
было узнать, в чем тут дело.
Женька встал и подошел к соседнему столику.
- Простите, я впервые в Норде. Вы не смогли бы объяснить мне, почему здесь
исполняется именно "Песенка о медведях"?
- Как, вы не знаете?! - воскликнул курчавый юноша в смокинге, явно рисуясь перед
своей спутницей.
Он оказался из той породы людей, которым доставляет истинное удовольствие
выдавать какому - нибудь простаку общеизвестные вещи за сногсшибательную
новость. И Женька узнал, что по результатам компьютерного анализа еще в 2001
году "Песенка о медведях" 1966 года была признана лучшим шлягером всех времен и
народов по разряду песен, имеющих отношение к полярной тематике. Женька
воспользовался случаем и как бы невзначай спросил:
- А Норд - то в каком году построили? (Дескать, вечно я забываю эту дату).
Курчавый ответил обстоятельно:
- Начали еще в прошлом веке, а закончили в 2025 - ом.
Потом он подманил Женьку пальцем и шепнул ему на ухо:
- Вы что, юный квазист?
- Нет, - сказал Женька и соврал. Он просто еще не знал тогда, что все они
четверо по сути дела юные квазисты.
- Ну что, забавно? - спросил Женька, изложив весь свой разговор друзьям.
- Впечатляет, - сказал Черный. - Чем дальше в лес, тем больше дров.
Принесли водку и коньяк в графинчиках, две бутылки вина, закуски. На круглой
эстраде, охватившей кольцом ось с медведями, шло яркое эстрадное представление с
песнями, танцами, трюками, полуобнаженными девочками, то и дело сбрасывающими
еще какие - то предметы своего туалета. И было оно в общем достаточно заурядным.
Гости из двадцатого века отметили, разумеется, достоинства аппетитных фигурок
танцовщиц "Полюса" и их безусловное мастерство, но мастерство поваров произвело
на них более сильное впечатление, и, когда на сцене происходили не совсем
понятные вещи или на вполне понятные вещи в зале возникала странная реакция, они
поначалу не придавали всему этому значения. Фантазия дельцов шоу - бизнеса
всегда была неисчерпаемой, а люди с годами меняются. Но потом отдельные моменты
в выступлениях артистов стали навязчиво повторяться, и не заметить это было уже
невозможно.
Например, фокусник - иллюзионист жонглировал оранжевыми, похожими на апельсины
мячами, которые внезапно прямо в его руках стали превращаться в этакие ящички
наподобие портативных магнитофонов, ящички в свою очередь незаметно подменялись
серебристыми, размером со спортивное ядро шарами, и, наконец, те вновь
становились оранжевыми. Их фокусник один за другим ронял в отверстие в полу, а
последний шар, оставшийся в его руках, оказывался настоящим апельсином, и под
восторженные крики публики артист чистил его и съедал несколько долек.
Конечно, фокусник работал красиво, но чувствовалось, что экзальтация толпы не
пропорциональна мастерству артиста и связана с чем - то еще.
Самое интересное началось, когда под рев, топот и визг на сцену выбрался из люка
(а именно так появились и все остальные выступавшие) худощавый парень в линялых
джинсах, трепаных кроссовках "Арена" и майке с эмблемой Олимпиады - 80. Была у
него короткая стрижка, темная бородка клинышком под Иисуса Христа и большие
карие глаза.
- Витька! - невольно вырвалось у Черного.
Конечно, это был не Витька, но, черт возьми, кривлявшийся на сцене артист, как
две капли воды, походил на Витьку Брусилова.
- Брусника, - прошептал Женька.
- Помер наш Брусника, - отозвался Любомир.
И, не говоря больше ни слова, все четверо дружно опрокинули свои рюмки.
А меж тем лже - Брусилов отплясывал на сцене сумасшедший танец. Изломанные
движения были красивы и страшны одновременно. И чем больше Женька смотрел, тем
лучше понимал, что никакой это, конечно, не Брусника, да и похож - то весьма
относительно, так, наваждение одно, ностальгия, тоска по прошлому.
Внезапно сверху свалился огромный апельсин, и похожий на Витьку артист замер
перед ним в нелепой позе. А кожура апельсина раскололась с треском на несколько
долек, и вместо мякоти, как в старой итальянской сказке, внутри оказалась
ослепительной красоты девушка в белоснежном купальнике. И она была страшно
похожа на Светку, но это уж, конечно, с пьяных глаз, все они, красивые, на
Светку похожи.
Вдруг все на сцене и в зале сделалось черно - белым. Монохроматические лампы
врубили, догадался Женька, но от догадки этой легче не стало. Разум захлестывало
ощущение ирреальной жути. Красавица из апельсина изламывалась еще ужаснее, чем
лже - Брусилов, и медленно наступала на него, выбрасывая вперед скрюченные ноги
и руки. И лже - Витька дергался, сгибался, корчился и, наконец, упал. И тогда
освещение стало ярко - оранжевым, а из раскрытого апельсина одна за другой
начали выходить изящные девушки в легких платьицах, и каждая несла в руках
давешний ящичек, точь - в - точь такой же, каким жонглировал фокусник. Они
танцевали вокруг лежащего ничком артиста, а потом поставили на пол свои ящички
и, не прекращая слаженных ритмичных движений, принялись срывать с себя одежду и
заталкивать ее в эти самые ящички, и оттуда повалил густой дым и стал
обволакивать оранжевыми клубами уже почти обнаженные тела девушек, и те начали
задыхаться, хватаясь за горло, качаясь, скрючиваясь, падая, а лже - Брусилов
вскочил и метался меж ними... Потом на несколько секунд стало совсем темно, а
когда сцена и зал вновь возникли во всем многоцветье, на эстраде порхали
стройные девушки в зеленых пачках и с букетами цветов в руках.
- Вы что - нибудь поняли? - поинтересовался Черный, возвращаясь к тарелке.
- Я понял, что все это неспроста, - изрек Станский.
- Ты необычайно проницателен, - сказал Любомир.
Следующий номер начался под звуки бравурного марша, видимо, хорошо известного
собравшимся в ресторане. Уже самые первые аккорды были встречены аплодисментами
и одобрительным гулом. На сцену выбрался все тот же любимец публики, только
теперь он был во фраке, белоснежной манишке и лаковых штиблетах. И размахивал
дирижерской палочкой. Откуда - то с потолка, с преувеличенным свистом разрезая
воздух, брякнулся на эстраду неизменный волшебный ящик - любимый атрибут здешних
артистов. Лже - Брусилов взмахнул своей палочкой, и маленький ящичек, казавшийся
до этого металлическим, начал раздуваться, словно резиновый. И чем сильнее он
раздувался, тем лучше была заметна его хитрая конфигурация: он то терял форму
параллелепипеда, то обретал ее вновь, и в итоге оказался открытым с двух боков,
а сверху имел углубление круглой формы. Все углы сгладились, поверхность
огромной теперь коробки сияла голубовато - серым металлическим блеском, а
сечение черных провалов по бокам было достаточным, чтобы зайти в них, лишь
слегка пригнувшись, что артист и делал время от времени в процессе своего
дурашливого танца. И когда все зрители поняли, что он надувал ящик именно для
того, чтобы в него залезть, лже - Брусилов поклонился и изящным жестом вызвал на
сцену ослепительную красотку, ту же как будто, что появилась из апельсина, а
может быть, просто все они были на одно лицо. Красотка в брюках, плаще и с
сумкой через плечо, танцуя, приблизилась к лже - Брусилову, и тот, поцеловав ее
в щеку, указал палочкой на черный проем, оказавшийся чем - то вроде шторок, за
которыми она и исчезла. Музыка прекратилась. Артист взмахнул палочкой и замер,
раскинув поднятые руки, как черные крылья. Под барабанную дробь, звучащую все
громче и громче, резиновый ящик начал мелко дрожать, и девушка в плаще, вошедшая
в него слева, выскочила теперь справа с несколько ошалелым видом. Публика почему
- то была в восторге, а для четверки путешественников суть этого фокуса стала
ясна лишь через несколько секунд, когда из левой половины ящика вышла точно
такая же красотка, очень похожая внешне и так же одетая. Было это в общем
довольно глупо, но всем нравилось, и спектакль с успехом продолжался. На левую
красотку, скромно вставшую возле входа в ящик, лже - Брусилов никакого внимания
не обратил, правая же - повергла его в величайшее уныние. Артист запрокинул
голову, карикатурно, со стоном обхватил ее руками, и со звуком молота, бьющего
по пустой цистерне, врезался лбом в стенку своего ящика. И это, пожалуй, было
действительно смешно. Тут же, как по сигналу, левая девица вошла обратно сквозь
шторки, а правая быстро и весьма изящно вскарабкалась наверх и скрылась в
углублении, после чего послышалось бульканье и шипенье, вызвавшее взрыв смеха в
зале. Лже - Брусилов сделал несколько отчаянных пассов руками, музыка опять
смолкла, и под барабанную дробь снова затрясся серебристый ящик. Красавица,
выскочившая справа, была теперь в джинсах, в футболке и босиком. А слева вышла
со скучающим видом все та же, в плаще.
- Ну, братцы, - сказал Станский, - такого сверхоригинального стриптиза я еще ни
разу не видел!
Женька обозлился: ишь, специалист по стриптизам! Можно подумать, что за две
недели симпозиума в Дортмунде Станский обошел все тамошние ночные рестораны.
Пижон! Почему - то Женьке очень не хотелось верить, что это просто стриптиз. Но
события на сцене развивались бурно, спорить было некогда, хотелось побольше
увидеть, услышать, прочувствовать. И хотелось побольше п о н я т ь. Черт возьми,
сквозь все низменные, свинские инстинкты пробилось - таки и это лишь человеку
свойственное стремление - понять. И Женька смотрел во все глаза и думал, думал,
думал.
В новом наряде лже - Брусилов принял свою красавицу спокойнее, но все - таки
опять в отчаянии ударился лбом о стенку, и девице пришлось вновь исчезнуть в
ящике, запрыгнув в него на этот раз рыбкой, и что - то вновь булькало и хлюпало,
словно огромная раковина всасывала в себя воду.
На третий раз красотка оказалась в колготках и рубашке, завязанной на животе
узлом, а в ящик прыгнула красивым, профессионально отработанным флопом. В
четвертый - на ней был лишь бикини ярко - розового цвета, а скрытый в полу
трамплин позволил сделать сальто, прежде чем упасть в ящик. В остальном все было
так же. А вот пятое появление стало сюрпризом: красотка вышла в золотистом
скафандре, таком, как был на Юхе, подруге Ли. И зал ответил на это шквалом
аплодисментов, криками, пальбой из хлопушек, - словом, радостью небывалой.
Женька растерялся, все мысли его спутались, и что - то говорил Станский, и
Черный упрямо раскрыл рот, но ничего не было слышно.
А лже - Брусилов в ответ на скафандр изобразил гнев и ярость: подпрыгивал, топал
ногами, рвал на себе волосы, клочьями бросая их на пол, а под занавес огреб в
охапку прекрасное золотистое тело и собственноручно запихал его в ящик сверху.
От шестого же выхода Женьку бросило в жар.
Да, танцовщица была очаровательна даже в плаще, да, тело ее было само
совершенство, да, в колготках и, тем более, в бикини она не могла не возбуждать,
но все это были детские игрушки рядом с ее шестым выходом. Рядом с шестым
выходом этой королевы секса казались смешными и несерьезными все самые
блистательные танцы Светки, все когда - либо виденные Женькой эротические сцены
в кино, наконец, все, что он успел увидеть и нафантазировать здесь, в Норде.
Наготу танцовщицы прикрывали теперь лишь две ярко - салатовых звездочки на
сосках, да такого же цвета узкая полоска ткани между ног. Но не это было
главным. Главным были ее движения, ее позы, жесты - невероятные, неподвластные
уму, гипнотизирующие.
И лже - Брусилов упал на колени, издав вопль восторга, и на коленях пополз к
ней. И вот тогда в шестой раз безропотно вышедшая из ящика слева девушка в плаще
подошла к коленопреклоненному артисту и, подняв его за шиворот, под веселый смех
публики подтащила к ящику и затолкала туда же, где исчезали все ее "двойняшки".
И снова было бульканье, а обнаженная продолжала танцевать как ни в чем не
бывало. Потом та, что в плаще, взяла и проткнула пальчиком пресловутый ящик, и
он стал со свистом сдуваться, сморщиваться, а обнаженная все танцевала, и,
наконец, волшебная конструкция легла грудой серебристого тряпья у ног девушек, и
тогда в зале погас свет.
Вспыхнул он уже при пустой сцене. Только белые мохнатые звери все так же
монотонно вращали ось, и тихо, будто откуда - то очень издалека, быть может, из
прошлого века, доносилась мелодия "Песенки о медведях".
Любомир наполнил рюмки, и они выпили, молча и не чокаясь. Выпито было уже
немало, но хмель не брал их. Или почти не брал.
- Никто не желает прогуляться в сортирное заведение? - спросил Женька.
- Пошли, - сказал Цанев.
Петляя между столиками, они прислушивались к разговорам. Здесь объяснялись на
разных языках, в том числе и абсолютно незнакомых, но русский был все - таки
очень популярен в Норде, и фразы на нем то и дело слышались отовсюду.
- Кротов сегодня будет здесь. Я тебе точно говорю. Кротов...
- ... потрясающее впечатление. Она выходит из воды вся в грязи...
- Представляешь, он прямо так подваливает ко мне и говорит: "Оранжисточка ты
моя..."
- Куда ведет сценический прогресс, этого еще никто не знает...
- ... разговаривать с человеком, который не может отличить зеротан - А от зеротана
- Б...
- Действительно, - тихо сказал Любомир, - о чем можно говорить с таким
человеком.
Женька грустно хмыкнул.
Они уже входили в сверкающий белизной и зеркалами туалет.
- ... так что я не против грин - блэков в принципе, но методы!..
- Сибр твою мать, прости Господи, но это же бардак!..
- ... эти антисеймерные шоу. Они, по сути, превращаются в антибрусиловские.
Противно...
"Вот именно, - подумал Женька. - Антибрусиловское шоу".
И тут же: "Что?!!"
Он чуть не бросился догонять говорившего, но тот уже скрылся за дверью.
- Слышал? - спросил Женька у Любомира.
- Что? - не понял Любомир.
- Про Брусилова.
- Про Брусилова - только от тебя.
И Женька понял: Цанев ничего не слышал. Может быть, и не было ничего.
- А что такое? - спросил Любомир.
- Да так, зеротан - Б, зеротан - А, лабуда всякая.
"Схожу с ума, - думал Женька в панике. - Антибрусиловское шоу и артист, похожий
на Витьку. Впрочем, Брусиловых на свете много. Ведь так? Ну, а эта секс - бомба?
Вылитая Светка. Может, Цанева спросить? И ведь еще не пьян. Антибрусиловское
шоу... Зеротан - Б... Сибр вас пересибр! Господи, какой еще сибр?! Схожу с ума".
И снова со всех сторон доносились русские слова:
- Пей до дна! Пей до дна!
- Апельсины только резиновые...
- ... говорить по большому счету, Конрад, конечно, не дурак...
- Мамочка, куда же ты пресся?
- А вот и наши сортирные гуляки. Ну, как оно там?
Спрашивал Черный.
- Нормально. Все сделано под старину, - сказал Цанев. - Двадцатый век.
- А вообще очень чисто, - добавил Женька, - и свежайший воздух.
- Предлагаю тост за чистоту сортиров, - провозгласил Цанев.
И тут подошел официант.
- Господа желают чего - нибудь?
- Принесите, пожалуйста, сигарет, - попросил Женька.
- Марка? - спросил официант.
- "Чайка", - брякнул Женька, почему - то вдруг вспомнив детство, школьный двор,
майский солнечный день и сигарету "Чайка", одну на троих, которую он тайком
стянул у отца.
Официант записал. Потом наклонился над столом очень низко и шепотом спросил:
- Господа не зеленые?
- Нет, - решительно сказал Черный.
- Я так и подумал, - официант расплылся в улыбке. - Тогда могу вам предложить
восхитительный деликатес, который есть сегодня в меню - девичьи соски,
обжаренные в оливковом масле.
Женька поперхнулся. Цанев приоткрыл рот. Черный смешно хлопал глазами. Станский
переспросил:
- Какие, простите, соски?
- Девичьи, - повторил официант все тем же шепотом. - Соски девушек шестнадцати -
семнадцати лет. Это лучший возраст, - пояснил он. И видя странную реакцию гостей
"Полюса", счел нужным добавить: - Господа пугливы. Я понимаю. В случае чего
говорите, что это... ну, я не знаю... пикадульки, что ли, или горох. Хорошо? А
вообще имейте ввиду, мы почти не нарушаем закона. Мы получаем соски в виде
консервов. Мы не любим рассказывать об этом, но раз уж господа так пугливы... Так
что же? Я слушаю вас.
- Давайте соски, - сказал Станский.
- Четыре порции? - поинтересовался официант.
- Три, - сказал Станский, поглядев на белого, почти как столик, Женьку.
- Я тоже не буду есть, - сквозь зубы процедил Черный, когда официант уже ушел.
- Вегетарианцы всегда были мне смешны, - жестко сказал Станский. - А абстрактные
гуманисты еще более нелепы в обществе каннибалов. Мне - так будет очень
интересно откушать жареных сосков. И никого, заметьте, никого я этим не убью.
- Ты псих, Станский, - выдохнул Черный.
- Надо быть проще, Рюша, - вступился за Эдика Цанев.
- Молчи, эскулап. Вы, медики, все людоеды. По определению.
А Женька ничего не говорил. Женька вспоминал трюм с отрубленными руками и
представлял себе другой трюм - полный консервных банок с сосками, нарезанными с
шестнадцатилетних девочек... Мелькнула идиотская мысль: сколько же должно стоить
такое блюдо? Это ведь даже не соловьиные язычки... Он вспоминал отрезанные руки и
чувствовал, что весь роскошный ужин может очень скоро оказаться где - нибудь в
невероятно чистом сортире со свежайшим воздухом.
- Очнись, Евтушенский! - толкнул его в бок Цанев. - На вот, выпей.
Рюмка водки пошла на пользу. Тошнота отступила. Но пришел страх. Мир, в который
они попали, был до жути чужим. И коварным. Он расставлял повсюду потрясающе
хитрые ловушки с восхитительными приманками в виде примитивных соблазнов, в виде
красоты и любви, в виде тепла и уюта, в виде таинственно воскрешенных
воспоминаний прошлого. Но на поверку он, этот мир, оказался гадким, грязным,
уродливым. Мир, где царила бессмысленная жестокость, разврат, каннибализм и
равнодушие к смерти.
Женька порадовался,что наконец - то в голове его зашумело, потому что шум этот
все - таки заглушал страх и вместо страха вылезало что - то другое: ясность,
злость, даже радость. И поперли стихи. Именно поперли, грубо расталкивая все и
вся, и Женька забормотал:
Братцы, невыносимо!
Встань из могилы, Брусилов,
Чтобы со мною вместе
Жрать запеченные в тесте
Руки людей Земли...
- Все, привет, - сказал Цанев. - Евтушенский допился.
- Напротив, - возразил Женька. - Я очень ясно соображаю. И я им сейчас прочту.
- Что, это? - спросил Цанев.
- Нет. "Мой апокалипсис".
- Ну, давай, - сказал Цанев.
- Пусть прочтет, - заметил Эдик, - я думаю, это будет интересно.
Черный промолчал. Видно, считал, что все это не всерьез.
А Женька встал и пошел к сцене, где в это время ребята из ансамбля настраивали
свою аппаратуру, вспрыгнул к ним и сразу стал заметен в своих ярко - красных
штанах из полиэстера и черном свитере грубой шерсти. Он ухватился за первый
попавшийся микрофон и сообщил:
- Буду читать стихи.
Раздался свист и одобрительные возгласы. Пополам. Ребята из ансамбля бросили
свои дела и оглянулись на Женьку.
- Андрей Евтушенский. "Последнее предупреждение", - объявил тот. И добавил после
паузы. - Исполняет автор.
Потом он начал.
Я - поэт уходящего
Полудохлого мира.
Я - проклятье ходячее.
Я - ходячая мина
С часовым механизмом.
В сердце тиканье слышу!
Что, брат мир, к коммунизму
Навострил свои лыжи?
И весь ресторан "Полюс" затих. Ресторан насторожился. Женьку слушали.
"Будетляне" слушали Женьку.
Коммунизм - это дело,
Если дружно и разом.
Но Земли нашей тело
Разъедает проказа.
Прокаженных не лечат,
Даже трупы сжигают...
Нам похвастаться нечем -
Мир к закату шагает.
И в кровавом сиянье
Я стою средь кошмара,
И мне мало страданья,
И пожарищ мне мало!
Мой анапест зловещий
Сотрясает планету.
Тихо, люди и вещи!
Дайте слово поэту.
Ахнет мир, как пузырь
С перегревшейся кровью.
Трепещите, тузы!
Я могилу вам рою
В черноземе пространства,
Где звезды - песчинки.
Вы у власти проштрафились -
Так теперь не взыщите!
Меч я выну из ножен,
Будет бойня - не битва!
И уже не поможет
Никакая молитва!..
Но до смерти за миг
У последних пристанищ
Я прощу тебя, мир,
Если правильным станешь.
Включившийся в игру ударник ансамбля где - то на середине стихотворения начал
выстукивать ритм, а под конец добавил и другие звуковые эффекты. И получилось
здорово. Великолепно получилось. Непризнанного поэта двадцатого столетия с
восторгом принял век двадцать первый. И Женьку распирало от гордости, он
спрыгнул со сцены, как, бывало, спрыгивал с ринга после боев, красиво
законченных нокаутом. А теперь он нокаутировал весь мир, весь этот проклятый,
чужой, непонятный, ужасный мир. Вот он валяется у него под ногами. Ох, какая это
была радость! Или, может быть, счастье? Наверное, счастье.
Это уже потом, на трезвую голову, Женька подумает, как это страшно, когда
сочиненное тобой в кошмаре двадцатого века "Последнее предупреждение" спустя
столько лет все еще звучит как только что написанное. А в тот момент, в тот
прекрасный момент было только одно чувство - чувство упоения победой.
Друзья сразу налили водки. Сухо поздравили. Подходили какие - то люди. Говорили
на всяких языках. На русском чаще.
- Преклоняюсь перед вашим талантом.
- Ура Андрею Евтушенскому!
- Что же это ты пишешь, сволочь?!
- Вы специально взяли такой псевдоним?
- Да это же издевка над памятью погибшего!
- Вы из Норда?
- Ах, он из Москвы! Вы слышали, это поэт из Москвы.
- Из Москвы - и такая силища. Каково!
- Не сходите с ума. Это же дешевка.
- Просто попал в струю.
- Это тоже надо уметь.
- Вы слышите, Евтушенский, вы попали в струю!
Потом все постепенно успокоились. Грянула музыка. Начались танцы. Цанев облапил
какую - то полуодетую девочку и был счастлив. Станский танцевал с красоткой в
строгом черном костюме и с зеленым бантом на шее. Рюша сидел и пил водку. Женька
ему помогал. Официант принес три порции обжаренных в масле сосков и к ним
фирменное блюдо ресторана "Полюс" - салат из брусники с апельсинами. Сигареты
"Чайка" официант тоже принес. Сигареты был
...Закладка в соц.сетях
