Жанр: Фантастика
Катализ
...бытие, праздник, отправная точка всех будущих
дел. И Педро стал у нас на вилле частым гостем.
Сентябрь восемнадцатого года... Вот когда мы начали понимать, что такое настоящее
бессмертие, - когда не надо стало трястись за свою драгоценную жизнь. До этого
бессмертие принадлежало нам как бы номинально, лишь теперь мы стали его
полноправными владельцами.
И нашей главной страстью - особенно моей и Ленки - сделались путешествия. Мы
изголодались по ним еще в прежней жизни, а восемнадцать лет этой - с редкими
выездами куда бы то ни было да и то с вооруженным до зубов конвоем - еще больше
разожгли нашу страсть. Первое время мы разъезжали повсюду вместе. Потом начала
сказываться разница в интересах, мы стали путать друг другу планы и решили, что
можем позволить себе путешествовать порознь. Вот тут-то и случилось то, чего
давно уже следовало ожидать.
Ленка была верна мне три года обычной жизни и восемнадцать лет ВК. Это много.
Мои же измены, ставшие достоянием всепланетной истории, вошедшие чуть ли не во
все школьные учебники, давно уже не принимались Ленкой всерьез. Да и вообще
восемнадцать лет верности - это тоже очень приличный стаж. Теперь же мы оба
поняли, что впереди абсолютная вечность, может быть не вечная жизнь в этом теле,
но вообще - вечность, и пришла опять пусть не очень логичная, зато очень
естественная мысль: за бесконечную жизнь невозможно не изменить ни разу - так
чего же ждать? Эта мысль преследовала повсюду, на всех континентах и во всех
городах, где меня соблазняли самые разные женщины: желтые и красные, нежные и
страстные, тонкие и крупные, крепкие и хрупкие... Но я держался. Я не сдавался
лишь потому, что знал: никакая женщина не доставит мне такого наслаждения, какое
доставляет гордость перед самим собой за свою верность. И первой сломалась
Ленка. Она сказала однажды, когда мы встретились в небольшом ресторанчике в
Бангкоке:
- Знаешь, Виктор, это наконец случилось.
И я не расстроился и не обиделся. Сказать, что я обрадовался тоже было нельзя. Я
встал из-за столика, она поднялась мне навстречу, и мы обнялись. И это было
совершенно особенное объятие. Примерно так же я обнимал Светку в то утро, когда
она стала монстром.
Потом мы, конечно, поговорили, поделились впечатлениями... И у Ленки нашлись свои
оправдания - это было необычайно трогательно. Оказывается, она попала к
брусилианам, ее затащили на большой "разноцветный группешник", и - если честно,
сказала она, - это было потрясающе.
- Но, согласись, Виктор, так лучше, чем серьезное увлечение кем-то.
Я согласился. Но потом было все. И серьезные увлечения тоже были. И еще был один
совершенно особенный случай, о котором хочется рассказать отдельно.
Было это в Африке, и отдыхали мы вместе. А для такого случая у нас существовало
правило: на сторону не бегать. Устраивать же совместные оргии мы не любили -
убедились как-то на опыте, что любовь и групповой секс не сочетаются.
А там, в Египте, вместе с нами охотился на крокодилов чудаковатый рыжий парень,
представившийся как Спайди и рассказавший о себе лишь то, что ему двадцать и он
студент спортшколы в Лэнгли. Силища у него была необычайная и реакция на
удивление, так что охотиться с ним было интересно, а потом начинались беседы на
политические и философские темы. В любых вопросах Спайди обнаруживал потрясающую
беспринципность и явно тяготел к неоанархизму - дикой зелено-оранжевой смеси
всех идеологий.
И вот однажды я отправился на "подушке" в город за новостями и новым комплектом
продуктов - и в нашем охотничьем домике мы специально отказались от видеофона и
сиброснаба - и оставил нашего юного друга вдвоем с Ленкой. Малышка относилась к
Спайди снисходительно, по-доброму, но с изрядной долей иронии, и мне в голову не
могло прийти, что этот увалень может стать причиной нарушения нашей "конвенции".
А случилось вот что.
С полдороги я вернулся, вспомнив, что забыл свою последнюю рукопись, которую
обещал показать старику Нголо, и выключив на лужайке перед домиком "подушку",
сразу услышал крики и ворвался внутрь.
Спайди, весь перепачканный кровью, потный и тяжело дышащий, уже сидел на краешке
дивана и раскуривал сигарету. А Ленка лежала на полу среди ошметков одежды,
клочьев волос и кусочков вырванной плоти, лежала обессиленная, с еще не совсем
заросшими ранами и с пустыми равнодушными глазами.
Я помню, как у меня внутри словно разорвалась оранжевая бомба, ненависть и
ярость захлестнули все мое существо. Спайди вскочил. В свои двадцать лет он был
уже профессионалом, и даже растерянность не помешала ему принять правильную
стойку. И еще - он был огромен (совсем не моя весовая категория). И еще - был
готов ко всему. Он знал, что меня нельзя надолго вывести из строя никакой болью,
что меня можно только скрутить или отбросить. Он предвидел все трудности
предстоящего поединка. Но кое-чего он все-таки не ожидал. По правде сказать, я и
сам не ожидал этого. Наверное, гнев добавил мне силы: первым же своим ударом я
проломил его более чем грамотно поставленный блок, буквально проломил - я сломал
ему кость на руке, и мой каблук попал куда надо. Он сразу упал, и дальше было
уже не интересно. Для него. А со мной происходило что-то невероятное. Я бил и
бил с наслаждением - окровавленное, уже не сопротивляющееся, хлюпающее и
похрустывающее тело. И в ушах стоял гул, и глаза застилал красный туман, и было
страшно, и я уже не владел собой... А потом очнулся от крика Ленки:
- Не убивай его! Не надо!
И перестал бить.
Мы вызвали врача. И врач ничего не спрашивал. Все, что происходило с нами или у
нас, касалось только нас и было целиком в нашей власти. И это было противно.
Безнаказанность омерзительна. Вот почему Ленка крикнула мне: "Не убивай его!"
Она это потом объяснила, но я и сам понимал, если начнешь убивать, уже не
остановишься. Потому что убить захочется многих. А помешать не сможет никто.
Его увезли в клинику, и только на прощание, когда он очнулся, мы предупредили,
что если хоть одна живая душа узнает о случившемся и Ленка будет опозорена, мы
убьем его. Это прозвучало серьезно. Он испугался. Все-таки он был еще мальчишка.
А мы не знали, кем станет этот мальчишка. Когда я впервые услышал, что наш
чудаковатый охотник на крокодилов, этот ничтожный сексуальный разбойник стал
правой рукой Кротова, я ужаснулся, и мне хотелось кусать локти. И узнавая из
года в год о его проделках - о диверсиях, о политических убийствах, о зверских
изнасилованиях маленьких девочек, об умении Китариса вывернуться и спихнуть вину
на другого, о его побегах и досрочных освобождениях из тюрьмы, я еще не раз
стискивал в ярости зубы и жалел, дико жалел, что не раздавил этого страшного
паука, когда он был еще совсем маленькой гнидой. Я чувствовал себя Сальвадором
Альенде, не позволившим расстрелять людей по списку, где могли оказаться
невиновные, а в этом списке был и Пиночет. Впрочем, мне кажется, что Альенде
даже под дулом автомата не пожалел, что поступил именно так. И я тоже старался
не жалеть. Тем более, что в отличие от Альенде, я был бессмертным.
Бессмертие крупным планом
Сначала умерли родители. Умерли в отведенный им срок на сорок пятом году ВК. Они
были ровесники. Конечно, не с точностью до часа, но умерли именно в один день.
Сначала отец, потом мама. Она была моложе на четыре месяца. Но без него ей не
хотелось жить. и это был очень распространенный случай сибродотии - до
катаклизма его назвали бы просто смертью от тоски.
Родители не были детерминистами, и я не мог знать дня их смерти, а сообщение о
ней застигло меня на Венере. И я не полетел в Москву - соболезнование целого
города, целой планеты - это было бы невыносимо, а я еще в той, прежней жизни был
чужд похоронных условностей. И я распорядился без всяких церемоний, в общем
порядке зеротировать их тела, а квартиру опечатать до моего прибытия. Такова же
была и последняя воля моих родителей. За сорок четыре года счастливой жизни в
сеймерном мире они успели перевоспитаться и не требовали себе никаких особых
похорон. Только уютную старую квартиру просили оставить как память, именно как
память - для меня, а не как мемориал - "Здесь прошли детские годы Виктора
Брусилова".
Да я знал, что ожидало меня на сорок пятом или сорок шестом году ВК, да родители
мои прожили долгую счастливую жизнь и умерли естественной и своевременной
смертью. Но, черт возьми, не мог я считать эту смерть своевременной! Ведь мне
по-прежнему было двадцать три. А им по-прежнему пятьдесят шесть. И было это как
бритвой по сердцу.
Потом я как-то прочел у Кабаямы: "Смерть приходила к людям не сразу. Она
прокрадывалась в дом частями под личиною старости и болезней и очень долго жила
незаметно. Но с каждым днем, с каждой ночью ее было все больше в доме и люди не
замечали ее лишь потому, что из невидимой она делалась привычной, а из привычной
- желанной, и только тогда входила в дом вся, целиком. Такую смерть люди и
называли естественной. И учились не грустить по поводу смерти. И это удавалось
им. А потом мир изменился. И в нем не стало смерти естественной. И страшно
сделалось в мире. В мире, где все были молоды, и молодыми умирали..."
Страшно стало жить в мире. Особенно страшно - после семьдесят седьмого года.
Светка была детерминисткой. Ей рассчитали дату и время последнего вздоха, и мы
посидели вшестером за бутылкой мартеля. Как в кошмаре. А когда оставалось всего
десять минут - бред какой-то, словно Новый год встречаем! - Светка
расцеловавшись со всеми, попросила исполнить последнюю волю покойницы - оставить
ее со мной наедине.
- Ну вот и все, - сказала она, - два тулупа в каскаде. Отпрыгалась твоя птичка.
Пора улетать на юг.
И мне безумно захотелось плакать. Но тогда я уже не мог. Разучился.
- Прощай, Светка, - сказал я.
- Да погоди ты прощаться-то, тодэс ты с перекруткой, - перебила она сердито и
почти весело, так что на какое-то мгновение мне вдруг почудилось, что все это
одна большая хохма и никакой смерти не будет, отменяется смерть. - Ты послушай
меня. Я тебе гостинчик приготовила.
И она протянула мне маленький голубоватый брусочек - сибр-миниморум самой
первой, изначальной конструкции.
- Что это? - спросил я ошарашенно.
- Это я, - сказала она. - Тогда в Кировакане я сделала копию с себя в одном из
неработающих сибров. На тот случай, если сцапают, и спрятала под деревом в
горах. Он так и пролежал там лет тридцать, а потом я забрала его сюда.
- Но почему же...?
Она поняла, не дав договорить:
- Да ты бы просто уничтожил его и все, а мне хотелось сделать тебе подарок. На
вот теперь, бери. Если захочешь, я буду с тобой еще сто лет, а потом еще и еще -
сколько захочешь. Бери.
И я взял из ее руки этот маленький, но чудовищный соблазн. И в ту же секунду она
упала. Еще не прошло десяти минут, но ведь в расчетах бывают ошибки, да и
сибротодия на нервной почве встречается у кого угодно. Но здесь было другое. Я
не понял этого сразу - горечь и боль заслонили все - а уже много позже откуда-то
из подсознания выплыла очень ясная картина: когда я вернулся вместе с Альтером,
чтобы вынести тело, Светка лежала на полу в совершенно другой позе. Этого нельзя
было не заметить. Она сыграла свою роль до конца.
Конечно, я не смог уничтожить сибр с ее гештальтом. Такой поступок был бы самым
настоящим убийством. Тем более, что никакой необходимости я в этом не видел. ЧКС
без кнопки "РАБОТА" не представлял социальной опасности. А с Ленкой, Альтером и
Аленой я решил разделить эту ношу, и они сказали, что, да, уничтожать не надо,
но и пускать в мир новую Светку тоже нельзя. И, разумеется, они были правы.
Но иногда, когда тайком от всех я достаю по ночам этот сибр, выращиваю его до
натуральных размеров и смотрю на Светку, мне бывает невыносимо трудно удержаться
от мысленного приказа. Ведь это так просто! А она, загорелая, красивая, в одних
лишь золотистых трусиках на кнопках, сидит, опершись на руки сзади - колени
изящно согнуты, волосы разметались по спине, грудь гордо приподнята, - сидит и
улыбается.
А Самвел в ту ночь ушел в горы. Его срок кончался через несколько дней, он не
знал, когда именно, но надеялся дойти до снегов. И ему удалось. Спустя неделю
Альтер, поднявшись на авиетке, нашел труп Вела на заснеженном склоне, где и
решил оставить его, только сделал съемку для Интервидения.
Но ужаснее всего были годы семьдесят восьмой и семьдесят девятый, когда умерли
практически все, с кем мы начинали наш путь в бесконечность. Умерли школьные
друзья, друзья по двору, друзья по институту, умерли друзья-спортсмены, друзьяученые,
друзья-писатели, умерли друзья по политической борьбе. И это было как
разгул репрессий в душной стране с тоталитарным режимом. Расстрел сегодня,
завтра расстрел, и так день за днем - расстрел, расстрел, расстрел... А списки
осужденных - вот они, на столе, и там через одного - твои лучшие друзья, и про
некоторых ты даже знаешь день, когда их поставят к стенке, но ничего - НИЧЕГО! -
не можешь поделать, потому что ты сам - последняя, высшая инстанция -
аппелировать не к кому, а ты бессилен.
Потом примелькалось. Смерти стали чем-то привычным. Чем-то вроде бритья по
утрам. Правда, вместо щетины ты срезал родинки и незажившие рубцы от тех, что
срезаны накануне...
Вот когда мы поняли окончательно, что это за штука - бессмертие. А ведь штука
эта в общем хорошая, но только - как и изобилие, впрочем, - лишь тогда, когда
оно для всех. А пока это была все та же игрушка, единственным обладателем
которой я так не любил бывать в детстве.
Я дал всем людям изобилие вещей. И вместе с ним я дал им изобилие пространства.
Но это оказалось не все. Теперь я должен был подарить им изобилие времени -
бессмертие. Только такое триединое изобилие и может считаться полным. И потому
достижение его сделалось отныне целью моей жизни.
Преодоление
А помимо прямого пути вела к бессмертию еще одна лазейка, этакий черный ход,
этакий туннель, теоретически известный людям с незапамятных времен, а
практически открытый лишь Эдиком Станским перед самым началом эры ВК.
Гибернация. Уже сама по себе она в известном смысле дарила человеку вечность, а
в новую эпоху, когда появилась надежда на реальное физическое бессмертие для
всех, замораживание приобрело совершенно особый смысл. Ты мог заснуть простым
смертным, а проснуться Богом в мире, где вечность уже доступна всем. Так
состоялось второе рождение гениального открытия Станского.
Первое же рождение из-за внезапно грянувшего Катаклизма получилось несколько
сумбурным. В мире всеобщей сибризации стало не до холодильников. Тех немногих,
кто успел заморозиться - неизлечимых больных, ученых и просто богатых скучающих
бездельников, решением Комитета по урегулированию вернули к жизни. Это было
логично: больным дала здоровье вакцина, то бишь, моя кровь; ученые (даже
астрономы и антропологи - Катаклизм касался всех) сказали "спасибо" за то, что
их разбудили к началу представления, а не к шапочному разбору, ну, а богатые
бездельники пошумели, конечно. Да только, кто их теперь слушал? Все стали
богатыми.
Это тотальное размораживание было проведено как раз накануне принятия Закона, и
в последующие восемь лет, когда было запрещено все - и пользование сибром, и
самовольная вакцинация, и хранение оранжита, и даже хранение зеромассы, - в эти
страшные годы, разумеется, оказалась под запретом и гибернация. И получилось
так, что про нее основательно забыли. Для строительства сеймерного мира анаф был
как-то совершенно не нужен. Лететь к звездам казалось еще несколько
преждевременным, а вульгарное решение проблемы занятости с помощью анабиоза,
подсказанное еще фантастами и футурологами прошлого, даже самые безграмотные и
аморальные экономисты новой эпохи всерьез принять не могли. И гениальное
открытие благополучно не вспоминалось вплоть до восемнадцатого года ВК, когда
мир вновь тряхануло - от известия об абсолютности нашего бессмертия/7 не то
чтобы это было связано впрямую, но именно в восемнадцатом году Прохор Лямин
создал свое общество, которое назвал очень вычурно, явно стремясь получить
эффектную аббревиатуру, - Коммунистическая всемирная ассоциация замороженных
индивидов - КВАЗИ. (Недоброжелатели потом говорили, что на самом деле не КВАЗИ,
а КВАРИ, потому что общество могут создать только размороженные индивиды, а из
замороженных можно в лучшем случае сложить штабель, и - продолжали свою мысль
недоброжелатели - коммунистического в обществе Лямина не больше, чем оранжита а
зеротане, а потому логичнее было бы назвать ассоциацию, ну, скажем, просто
товарищеской, и значит не КВАРИ, а ТВАРИ.) Но название названием, а Лямин
человек серьезный. Это он придумал ждать бессмертия в холодильнике, и одним из
первых ушел из жизни на три года. А будучи разбужен, убедился, что у него уже
немало последователей. Справился о состоянии дел в науке, провел коротенькую, но
эффектную агитационную кампанию и отключился теперь уже на пять лет. Число
членов КВАЗИ, квазистов, как их стали называть, неуклонно росло, заметно
опережая прирост населения, и к двадцать пятому году достигло несколько десятков
миллионов. Потом пошло на спад. К этому времени жизнь на планете - вернее, на
планетах - наладилась прекраснейшим образом: о безработице уже не было и речи,
уровень преступности снизился необычайно, все трудности переходного периода
остались позади, а наука что ни день дарила людям интереснейшие новинки. Жалко
стало уходить из жизни, даже на время, - все равно, что пропустить серию
увлекательного детектива. Да и бессмертие для всех, казалось, найдут уже совсем
скоро. Многие надеялись дожить до него безо всякого анафа, а те, кто все же
погружался в сон, торопились быстрее проснуться. хоть и понимали, что спешить в
таком случае решительно некуда, а все равно каждому по допотопной привычке
хотелось получить желаемое раньше других.
Второй причиной снижения интереса к гибернации была активная деятельность
зеленых. Эти с самого начала были против анабиоза. "Если ты уйдешь из жизни, кто
вместо тебя будет делать ее лучше?" - вопрошал Патрикссон. "Наивные анафгибернетики!
А вы подумали о том, что можно уснуть и не проснуться или
проснуться в мире, где уже не будет людей?" - кликушествовал Алекс Кротов. И
Норд стал единственным городом на планете, в котором не было гибернатория.
Однако, когда уже Кротов-сын сделал полярную столицу Городом прошлого,
размороженные потянулись туда косяками в поисках своей утраченной юности. И их
называли "юными квазистами". В мире, сильно изменившемся за десять, двадцать,
тридцать лет, они были порой беспомощны, как дети. А город Кротова принимал их
радушно, предоставляя даже исходный кредит. Ведь "юные квазисты", бродящие по
Норду с разинутым ртом, задающие глупые вопросы, путающие все подряд, веселили
публику и делали рекламу зеленым, а плюс ко всему, несмотря на отрицание
анабиоза, как грин-уайтами, так и грин-блэками, сам факт ухода людей из жизни
был сильным аргументом в антисеймерной пропаганде. И следующим этапом
пренебрежения принципами партии стали организованные массовые залегания во льдах
вокруг Норда членов отпочковавшегося от КВАЗИ Общества любителей анафа имени
Станского, придумавших, в частности, и такую штуку, как добавление препарата в
спиртные напитки.
Разумеется, кроме охотников за бессмертием и любителей поразвлечься, анаф
использовали также ученые, врачи, космонавты и одним из первых, кто нашел ему
благородное применение, был Сидней Конрад. Поняв, что за дарованные Апельсином
шестьдесят лет ему явно не осилить поставленной самому себе титанической задачи,
главный сибролог планеты решил продлить свою жизнь, разбив ее на кусочки. всякий
раз, разморозившись, он быстро знакомился с результатами, полученными его
институтом и другими научными центрами за прошедшее время, обобщал,
систематизировал, давал новое направление работ, составлял программу
исследований и вновь засыпал на столько лет, на сколько считал необходимым. Его
примеру последовали Хао Цзы-вэн, Пинелли и многие другие - ведь это был
действительно выход. Позднее, когда людям стали доступны полеты с околосветовыми
скоростями, большинство ученых стало предпочитать именно этот метод 2продления
жизни". И среди них, отчаянно рвущихся к познанию, конечно, был и Угрюмов. Но о
нем разговор особый.
На двадцать седьмом году ВК Прохора Лямина осенило. И он возопил на всю планету:
"Люди! Вы убиваете своих бессмертных братьев! Разве можно зеротировать трупы
тех, кого через двадцать, сорок, да пусть хоть через сто лет можно будет
воскресить и сделать бессмертными? Человечество обрело вечность для всех и
каждого в тот самый день, когда станский синтезировал in vitro эликсир жизни и
панацею - антропоантифриз. Тогда мы получили возможность, не дожидаясь старости
и смерти, шагнуть через небытие в бесконечность. Так не зеротируйте же себя,
люди! Замораживайтесь! Верните себе украденное бессмертие!"
В мире началась паника. Гибернатории заполнились "предсмертниками", положенными
на неопределенный срок. В адрес ВКС и всех ученых посыпались проклятия. "Как
можно было не предупредить людей о такой очевидной возможности? Как можно было
допустить столько бессмысленных жертв?" - бесновалась пресса, подстегиваемая
зелеными и неоанархистами. Но паника была недолгой. Ясность внес Угрюмов. Он
специально выступил по Интервидению и сообщил следующее. Во-первых, тот "эликсир
бессмертия", над созданием которого бьется сейчас институт геронтологии, не
поможет ни вакцинированным, отжившим срок, ни старикам, отказавшимся от
вакцинации, ни тем более покойникам, поскольку Апельсин, как это не грустно, не
отменяет второго начала термодинамики полностью и необратимые процессы в
организме, если они протекают, так и остаются необратимыми. И во-вторых, если
все-таки предположить, что будет найдено средство для воскрешения - а, живя в
сеймерном мире, в общем имеет смысл предположить и такое, - тогда между
сохранением замороженного трупа с отработанным регулятором и сохранением
сибротрупа в виде гештальта не будет абсолютно никакой разницы, естественно,
если делать копию перед самой смертью. Впрочем, разница будет: гештальт хранить
значительно проще ввиду его компактности и неприхотливости - носи хоть в
кармане.
Так инцидент был полностью исчерпан, а поскольку почти все, за редчайшим
исключением, люди, умершие после одиннадцатого года ВК сохранились у
родственников в виде сиброкопий - не для воскрешения, конечно, а просто как
фотопортреты - вся трагедия, раздутая Ляминым, лопнула враз, как мыльный пузырь.
А Угрюмый, выступив тогда по Интервидению, вдруг ввалился к нам с Ленкой в
спальню и потребовал кружку грога. Был он бледен, взъерошен и странно возбужден.
- Ты что, сказал им неправду? - догадался я. А Ленка пошарила где-то в трельяже
и быстро сотворила дымящееся пойло.
- Нет, - ответил он, - я им сказал правду, но не всю. Они ждут от меня
бессмертия. А бессмертия не будет.
Ленка уронила кружку, брезгливо стряхнула с ноги горячие осколки и сделала новую
порцию.
- Ничего себе откровение! - сказал я.
- Я это знаю уже не первый год, - сообщил Угрюмый. - А понял почти сразу, и
только нужно было время, чтоб доказать. Апельсин никогда не даст бессмертия
всем. Во всяком случае, этот Апельсин. Бессмертие для всех противоречит его
целям.
- Но тогда зачем же работает твой дурацкий институт? К чему этот фарс? -
возмутилась Ленка.
- Это не фарс, - спокойно и твердо сказал Угрюмый. - Это самая благородная в
мире работа. Мы не имеем права отбирать у людей надежду.
- А у себя? - спросил я.
- Dum spiro, spero, - сказал он.
- И ты говоришь честно?
- Абсолютно.
- Но на что? На что ты надеешься?
- На чудо, - ответил он.
А мне пришла в голову новая мысль:
- А если другие в твоем институте поймут то же, что понял ты?
- Они не поймут, - сказал Угрюмый.
- Ты их направил по ложному пути?!
- Да, - сказал он.
И я понял, что на меня легло тяжелое бремя еще одной страшной тайны. И тут же
почувствовал, как зреет во мне протест. Я не верил выводам Угрюмого. Не хотел
верить - и не верил. Имел я на это право, в конце концов?!
И я бросил все. И занялся только этим. Развлечения, путешествия, политика,
литература - все мура. Единственным настоящим занятием для нас, бессмертных,
могла стать только наука, в многогранности и глубине своей бесконечная, как сама
наша жизнь. Один за другим мы пришли к этому все четверо. Альтер подружился с
Конрадом и стал одним из ведущих специалистов по прикладной сибрологии. Ленка
увлеклась математикой, теоретической сиброфизикой, геометродинамикой и неделями
пропадала в Милане у Пинелли. Алена, начав с сиброхимии, закончила свое
образование в Сан-Апельсине у "безумного Педро" и считает теперь оранжелогию
наукой наук. Мой же выбор был очевиден - биология, медицина, геронтология. Я
стал неплохим хирургом и спас не один десяток жизней ("Кровавый Брусилов
замаливает грехи", - шептали на спиной злопыхатели), я разработал несколько
новых методов трансплантации, я изучил механизм сибробесплодия, я забрался в
самые недра сиброклетки и постиг структуру окаянного регулятора - этой
оранжитовой "шагреневой кожи". И я не верил, по-прежнему не верил в
невозможность бессмертия для всех. А потом - это случилось как-то внезапно -
знаний оказалось достаточно, и я понял: Угрюмов прав. Шестьдесят четыре года я
пытался доказать обратное. И вот все - финиш, точка. Поезд дальше не пойдет,
просьба освободить вагоны.
Раньше всего я преодолел боли. Потом - уже гораздо мучительнее - совладал со
страхом. Еще труднее было справиться с совестью и с разъедающей душу
ностальгией. Но я и это оставил позади. И я не знал, что самым тяжелым будет
крушение надежд. Я оказался вовсе не всемогущ. Я сотворил как раз тот самый
камень, который был не способен сдвинуть с места. Но я преодолел и это. Я,
правда, сидел три недели в огромной вакуумной камере, и катаясь по ней упругим
шаром оранжита, созерцал превратившийся в ничего мир. И думал. А потом,
вернувшись в человеческий облик, по
...Закладка в соц.сетях
