Жанр: Фантастика
Катализ
...снова подал голос Женька. - Так, кажется, у
Витьки написано.
- Убери этого идиота, - попросил Станский.
- Ну, зачем же так? - вступился Черный. - Ты что, в самом деле считаешь, что
лучшие умы человечества придумали бы что-нибудь хорошее?
- Да, - сказал Станский. - Уж во всяком случае, - не этот потребительский рай,
не эту ублюдочную конструкцию рога изобилия.
- Не знаю, - усомнился Черный, - мне пока сибр нравится.
- Мне тоже, - сказал Женька. - А Эдик пусть вступает в партию Кротова, в партию
фашиствующих луддитов, в партию Китариса, носящего в двадцать первом веке мундир
полковника КГБ.
- Да ерунда это! - с чувством сказал Станский. - Обыкновенный маскарад. Норд
вообще маскарадный город.
- Однако довольно странный маскарадик, - заметил Женька. - Я ведь, Эдик,
поначалу тоже решил, что это - так, а теперь...
- Да не в костюме дело, - прервал их Черный. - Китарис - сволочь. Видно
невооруженным глазом.
- И Кротов - сволочь, - добавил Женька.
- Разумеется, - согласился Черный, - и Кротов тоже.
- Да я разве спорю, мужики? - сдался затюканный Эдик. - Еще Норберт Винер
подметил, что к власти, по самой природе ее, всегда приходят люди наименее
разборчивые в средствах. Чего ж тут нового?
- А то ново, - сказал Женька, - что мир стал принципиально другим и очень
хотелось, чтобы и власть в нем была другая.
- Ишь, чего захотел! - улыбнулся Станский. - Этой брусиловской штукой человека
не переиначишь. Наивно было пытаться утопить зло в изобилии. Зло, разумеется,
всплыло. И вот оно - разгуливает, как и раньше.
- Да что ты передергиваешь! - возмутился Женька. - Какое зло? Где? Руки никто
никому не рубит, просто похулиганили и все. Соски девушек не режут - все та же
сибр-технология. Каннибализм потерял свой зловещий смысл. Теперь это дело вкуса
и только. Равнодушие к смерти? Так это не к смерти равнодушие, а к трупам,
которых еще при жизни можно наделать сколько хочешь. У той девушки в лифте
просто вышел срок... - он вдруг запнулся. - Вот только гладиаторы...
- Именно гладиаторы! - обрадовался Станский найденному аргументу.
- Ну а что гладиаторы? - спокойно возразил Черный. - Ты, Женьк, просто не знаешь
пока, а мы тут с Кротовым поговорили. Гладиаторы - это добровольцы, а не рабы.
Любители острых ощущений, желающие красиво умереть за несколько минут до
отмеренного жизнью срока. Они тут научились рассчитывать продолжительность жизни
до минуты и даже точнее.
- А научились они отличать сиброкопии рук от таких же рук, отрезанных у живого
человека? - агрессивно спросил Станский.
- Эдик, по-моему, ты уже задавал этот вопрос Кротову. Разумеется, отличить не
трудно, и разумеется, у них уголовно наказуемо убийство, насилие, пытки и прочие
подобного рода преступления. Да и подумай, кому придет в голову пускать в пищу
убитого гладиатора, когда с него с живого можно отстричь любую часть тела.
- Положим, гурманы всегда найдутся. Были же, - заметил Станский, - были же в
наше время любители "снафф-муви" - фильмов, в которых убийства и пытки снимались
в натуре, не понарошку, хотя ни один эксперт не смог бы отличить, где хроника, а
где игра актера. И потом, не забывай: здесь, в Норде сибры запрещены, и
каннибальские блюда - тоже. Так что никто не знает, какого происхождения
человечинкой нас угощали.
- А это уж твои трудности, Эдик, я человечинки все равно не ел. Но главное, не
вали ты в одну кучу каннибалов со смертниками. Кстати, вот Женька не знает,
гладиаторы - это серые смертники. А есть еще черные, состоящие на службе у
Кротова, вроде этого, Колберга, что ли, который без полчерепа к нам влетел; и
белые - эти работают на каких-то неизвестных нам пока грин-уайтов. В общем
запутаешься!
- Так я и хотел сказать, - встрял, наконец, Женька, - а вы меня сбили. Я хотел
Эдику возразить по поводу зла. Конечно, оно тут есть. Те же гладиаторы. Но и с
ними - я как чувствовал! - все не так просто. В нашем понимании рубить друг
друга в капусту на публике - дикость. Но они-то добровольно идут на это. Так что
есть зло? Для тебя, например, Эдик, сибры - зло. Что ж, очень мило. Для Кротова
- тоже. А для меня Кротов - зло. Вот и разберись сначала во всей этой каше. Не
надо нам твоих выступлений с высоты возраста и опыта. Твой возраст и опыт здесь
ничто, тьфу. Мы все тут дети. Нам учиться надо. А не учить. Не нужны этому миру
твои бесценные советы. "Сибры уничтожить! Из Апельсина усилиями светлых умов с
лампасами и без лампас состряпать какую-нибудь панацею!" Что же, они тут за сто
лет сами до этого не додумались, если бы это было так хорошо? Кстати, ведь ты,
Эдик, один из этих светлых умов. Не скромничай, скажи лучше, что бы ты попросил
у Апельсина.
- Я? - вскинулся Станский. - Да я бы прежде всего не стал так легкомысленно и
скороспело превращать свою детскую мечту в средство для спасения человечества.
Тут думать надо, всем вместе думать, тут в одиночку решать нельзя.
- "За всех могут решать только все. Или, в крайнем случае, партия". Так,
кажется, говорит наш друг Кротов, - вспомнил Женька.
- И правильно говорит.
- Нет, неправильно! Это главная беда: "суждены нам благие порывы, да свершить
ничего не дано". Воспитали нас так. Вот и оттягиваем решение проблемы, вот и
откладываем спасение мира до лучших времен. Потому что боимся ответственность
взять на себя. Пусть решает партия, пусть решает ООН, пусть народ решает... А где
он, этот народ? Ведь каждый боится, даже гениальный химик Станский, собиравшийся
в свое время, не моргнув глазом, запихать все человечество в холодильник. А вот
Брусилов не побоялся. И молодчина! Катаклизм лучше, чем застойное болото!
Катаклизм - это революция. А ты, Эдик - реакционер.
- А ты, Женька - дурак. Жалкий поэтишка и невростеник. И Брусилова защищаешь,
потому что вы оба одинаковые. Он, недолго думая, игрушки свои по белу свету
раскидал, а ты - только и умеешь анаф к черту на рога зашвыривать, да из
бластера лупить в белый свет, как в копеечку! И отвечай тут теперь за тебя!
И Женька побелел вдруг, как пластиковая фляжка, из которой вылили клюквенный
морс.
- Я что, убил кого-нибудь? - спросил он сипло.
Эдик и Черный молча переглянулись. А потом Черный выдавил, глядя в пол:
- Четверых.
Из книги "Катехизис сеймерного мира"
Вопрос. Был ли Апельсин запрограммирован на производство сибров?
Брусилов. Нет. Он был запрограммирован на помощь человечеству, а мои мысли о
сибре помогли ему выбрать вариант помощи, удобный тем, что его изобрел человек,
а не пришлый разум.
Петрикссон. Очень может быть. Во всяком случае, Апельсин был запрограммирован на
тот или иной эксперимент с низшей цивилизацией, и теперь, благодаря Брусилову,
успешно проводит его на большом подопытном кролике по имени Земля.
Хао Цзы-вэн. Да. По-видимому, создание дубликатора - это один из стандартных
методов исследования цивилизаций.
Пинелли. Разумеется, нет. Просто оранжит как информационная матрица выбрал для
дальнейшего накопления информации наиболее удобную во всех отношениях форму.
Угрюмов. Нет. Апельсин нацелен только на контакт и выбрал Брусилова в качестве
партнера. Средствами контакта стали бессмертие Брусиловых и сибр - предмет,
принадлежащий как бы двум цивилизациям одновременно.
Кротов. Апельсин - сложно запрограммированное оружие. Был в его арсенале и
чудовищный дубликатор. Но это еще только цветочки - ягодки впереди. А Брусилов -
это предатель человечества, выступающий под личиной спасителя.
Уайтстоун. Апельсин рассчитан на перестройку человеческой природы. Бессмертие
Брусиловых и всеобщая вакцинация - вот главные шаги на пути этой перестройки, а
сибры - это в известном смысле побочный продукт деятельности Апельсина на нашей
планете.
Сингх. Не Апельсин был запрограммирован на производство сибров, а в великий
замысел Брусилова, Бога, рожденного на Земле, была заложена идея оранжита.
Комментарий
Современная сибрология считает, что оранжит обладает свойством, которое мы
условно называем стремлением к реализации идей. Оказавшись волею случая на нашей
планете или вблизи ее, он уловил информацию, исходящую от Брусилова, и
использовал ее. Предполагается, что это свойство оранжита характеризуется
однократностно, то есть, создав сибры, он уже не способен воплощать иные идеи,
даже исходящие от Брусилова. Предполагается, что при условии полного уничтожения
(исчезновения) сибров Апельсин будет способен к следующей реализации. Проведение
такого эксперимента не планируется не только в силу очередного протеста со
стороны Брусилова, но и ввиду возможной опасности для всей планеты.
- Теперь ты понимаешь, где мы находимся? - спросил Черный у Женьки, когда тот
начал приходить в себя и уже готов был сам задавать новые вопросы.
- В тюрьме, что ли?
- Не совсем. Я бы назвал это скорее домашним арестом.
- Извини, Рюш, - поправил Эдик, - но Кротов ничего не говорил об аресте.
- Однако сюда нас привели под конвоем.
- Под тем же самым конвоем ты шел и раньше, - настаивал на своем Эдик (ах, как
хотелось ему оправдать Кротова!), - без сопровождения мы бы здесь просто
заблудились.
А Женьке этот спор показался беспредметным. Какая разница, заперты они в стенах
этой комнаты, в стенах "Полюса" или с стенах Норда - ясно, что так и так они
пленники. С другой стороны, каждый из них - очень важная персона, потому что
Брусилов - их друг. С третьей стороны, он, Женька - преступник. И для того мира
и для этого. С четвертой стороны... Очень тяжело было думать. Мысли расклеивались,
распадались, разбегались куда-то. Пока он читал брусиловскую книгу, ему удалось
полностью отвлечься от реальности, но теперь вновь пришло отчаяние, и перед
глазами неотвязно стоял Цанев, кричащий на черно-зеленых возле самой арены, и
Цанев, уткнувшийся лицом в песок с темной струйкой крови поперек щеки, и Цанев,
с набитым ртом ругающий советских врачей за столиком в ресторане, и Цанев на
лыжах среди торосов и снова Цанев, Цанев, Цанев... А тут еще какие-то четверо,
которых он уложил там, в Колизее. Кто они?
Раздумья были прерваны внезапным появлением Кротова. Кротов пришел один, и это
подтверждало скорее правоту Станского, а не Черного, но Женька все равно
испуганно вскочил, готовый в эту минуту ко всему.
- Товарищи! - начал Кротов. - Осмелюсь предложить вам...
Но Женька перебил его, то ли уже по первым словам и их тону догадавшись, что ему
ничего не грозит, то ли, наоборот, пытаясь замаскировать наглостью неуправляемый
страх. Он и сам не понял, откуда вылез этот вопрос:
- А где Крошка Ли?
- Вы сумасшедший, Вознесенко. Зачем она вам? - но говоря это, Кротов набрал
какой-то шифр на своем наручном компьютере, если, конечно, это был компьютер, а
не еще что-нибудь, и в углу комнаты, на экране стоявшего там дисплея под
мелодичный звон появилась Ли.
- Тебе чего, Кротов? А-а, привет, Зайчик! Это ты меня вызвал?
- Да, Ли! Я хочу быть с тобой, - сказал Женька.
И подумал: "Боже, какая дурацкая фраза!" Но под взглядом веселых карих глаз он
испытал неправдоподобно прекрасное чувство возвращающегося к нему покоя, и в
этом блаженном состоянии любые фразы были хороши.
- Приходи, как освободишься, - очень просто ответила Ли. - Мой адрес - пятый
радиус, сорок четыре. Все приходите, - добавила она и отключилась.
"Да, - понял Женька, - никакой это не арест". И, уже окончательно осмелев,
повернулся к Кротову:
- Мы слушаем вас, господин председатель.
- Товарищи! - вновь начал Кротов, невозмутимо, с той же интонацией. - Я хочу
пригласить вас в информотеку, где намерен не только рассказать, но и показать
вам кое-что. А то этот экранчик для нашего торжественного случая неуважительно
мал.
2
В информотеке очень уютно. Обычный просмотровой зал мест на сорок: мягкие
кресла, маленькие выдвижные столики, большой вогнутый сахарно-белый экран и
зеленые пушистые стены, словно поросшие мхом - должно быть, какие-то новые
веяния в акустике.
- Есть хотите? - неожиданно спросил Кротов.
И они вдруг вспоминают, что не ели с самой ночи.
- Предпочтете меню двадцатого века или - для быстроты - питательную ампулу и
стакан супертоника?
Любопытство одерживает верх над аппетитом, всем хочется попробовать вожделенную
мечту деловых людей прошлого - концентрат, с помощью которого утоление голода
занимает времени не больше, чем замена севшей батарейки. И супертоник, которым
они запивают яркие, блестящие, совсем несъедобные с виду капсулы, оказывается
даже приятным на вкус.
- Итак, - говорит Кротов, - видеоролик, который вы сейчас посмотрите, я
смонтировал очень давно из хроники тех времен. Мы были молоды и очень наивны.
Нам казалось, что мы скрутим оранжевую чуму за несколько лет или - еще лучше -
она загнется сама, как уэллсовские марсиане. Но все вышло иначе. Мне сегодня сто
три года (вы уже понимаете, что это означает). А Петрикссону, помогавшему делать
этот фильм, было бы сто тридцать, но его уже нет в живых. Кстати, это с его
легкой руки в наш политический лексикон вошел термин "коммунизм из помойного
ведерка", послуживший названием для моего видеоролика. Помните, в чем Брусилов
притащил из лесу свои сибры?
Все трое невольно улыбаются: что и говорить, название меткое и ядовитое.
- Итак, прошу внимания. Несколько слов, пока идут титры. (Титры шли поочередно
на многих языках). Фильм не претендует на художественную целостность. Мы делали
нарочито рваный монтаж, нарочито уходили от хронологии и сюжета. Мы создавали
образ дисгармонии. И последнее: комментировать буду по ходу. Ранее записанный
текст я неоднократно менял, а сейчас полностью от него отказался. Кадры говорят
сами за себя, а слова для каждой аудитории нужны разные.
Титры кончаются, и на экране возникает праздничное шествие. Москва. Улица
Тверская в районе телеграфа. Радостные лица, цветы, флаги, транспаранты:
"Да здравствует коммунизм!"
"Да здравствует Апельсин!"
"Брусилову - слава!"
- Отмечается первая годовщина, - поясняет Кротов.
В следующих кадрах бегло, весьма конспективно, но ярко и красочно
демонстрируются достижения человечества. Прежде всего - уничтожение оружия.
Неправдоподобные, словно из мультфильма, сцены пожирания сибрами ракет, пушек,
автоматов, боеприпасов, контейнеров с отравляющими веществами, минометов,
танков, бочек с напалмом и превращения их в продукты питания, одежду, мебель,
автомобили, авиетки, а также во всякие полезные вещества - в оранжит, в зеротан,
в чистую воду, в чистый воздух... Кадры обыгрываются со всех сторон, смакуются,
подаются с рекламным блеском. Затем оператор любуется городом. Чистые зеленые
улицы, красивые машины на земле и в воздухе, пункты раздачи товаров - очередей
нет, давки и суеты нет, стадионы, корты, бассейны, театры, библиотеки, кино -все
доступно. Дальше - чудесный уютный интерьер: роскошная мебель, дисплей с
огромным экраном, пневмотранспортер для доставки сибров, продуктов и вещей,
счастливое семейство, очаровательные дети. Потом - симпатичные коттеджи среди
самых разных пейзажей, от пустыни и джунглей до тайги и заснеженной тундры.
Следующий сюжет: всевозможные средства передвижения на воздушной подушке;
гигантские сооружения научного характера - обсерватории, радиотелескопы, ажурные
и цельнометаллические сферы для физических экспериментов, циклотроны,
космодромы, космические станции, земная атмосфера на Луне, на Марсе, Венере,
Меркурии, на спутниках Юпитера и Сатурна, заселение планет... Успехи
сибромедицины: чудеса трансплантации, чудеса регенерации, чудеса владения своим
телом. Потрясающие по свойствам сиброматериалы, сибростроительные роботы,
сибропередатчики, повсеместная компьютеризация и повсеместная невероятная
чистота, роботизация быта, еще какие-то технические новинки. Кадры мелькают все
быстрее и быстрее и, наконец, мелькнув уже с карикатурной скоростью, сменяются
вновь праздничным шествием в Москве. Крупно - два транспаранта: оранжевый - "Да
здравствует Апельсин!" и красный - "Да здравствует коммунизм!" На изображение
медленно наползает чернота, и, когда уже совсем ничего не видно, из тьмы
внезапно вспыхивает ярко-зеленый титр по-русски и по-английски: "Какой ценой?"
На экране появляется голубоватое пластиковое ведерко для мусора, из него торчит
угол сибра и еловая ветка с прикнопленным красным плакатиком "Да здравствует
коммунизм!" Потом снова светится вопрос "Какой ценой?", и в кадре возникает
европейский город, снятый с высоты птичьего полета. Камера медленно опускается,
и становится видна площадь, запруженная людьми и чем-то заваленная в центре, со
всех сторон по улицам стекаются толпы, камера опускается еще ниже, и картина
проясняется полностью: площадь загромождает целый террикон мертвецов высотою до
середины величественной арки, а вновь приходящие несут на себе, на носилках,
волочат по земле, катят на тачках, велосипедах, детских колясках еще и еще
трупы. То и дело через кадр пролетают тела, сбрасываемые с вертолетов.
- Париж. Площадь Звезды, - поясняет Кротов. - Одна из первых демонстраций
протеста. Самое начало катаклизма, еще не действуют никакие законы. А вот
Вашингтон. Американцы, как всегда, оригинальничают.
Белый дом заляпан кровью. Беснуется молодежь, швыряет чем-то в стены. Мечутся
полицейские, собаки рвут поводки, тут и там мелькают дубинки, дымки гранат со
слезоточивым газом. Невообразимый шум, приглушенный в записи. Оператор на свой
страх и риск показывает детали, панорамирует, дает наезды. И зритель видит: в
руках у перепачканных с ног до головы демонстрантов кровоточащие половые органы.
Эти своеобразные метательные снаряды подвозят в багажниках автомашин, ими усыпан
асфальт, и трава, и ступени - у стен они сваливаются кучами, об них спотыкаются,
по ним скользят, на них падают... Потом кадр меняется.
Футбольный матч. Переполненный стадион.Ажиотаж. И внезапно по всему кольцу
огромной чаши с краев низвергаются,точно сель, потоки вязкой грязи. Запаха
фильм, по счастью, не передает, но и без того делается ясно, что это фекалии и
рвотная масса. Куда там Данте с его картинами ада! На стадионе начинается такое,
до чего не додумывались, наверно, даже воспаленные мозги учеников Хичкока.
А Кротов, сверкнув глазами в сторону зрителей, вдруг кричит, словно перед ним не
трое в пустом зале, а вот такой же огромный стадион:
- Это не кино! Вы слышите? Это на самом деле. Это все было. Центральный стадион
в Милане. "Фекальная акция" "красных бригад". Одна из крупнейших трагедий в
период массового сеймерного психоза.
Эпизод заканчивается долгим страшным кадром. Загаженный стадион пуст. Кое-где
из-под нечистот торчат трупы, не такие, как в Париже, а настоящие убитые люди.
Спускаясь сверху, ряды солдат в противогазах и защитных костюмах начинают
чистку. А в самом центре по грудь в кошмарной жиже, движется человечек, может
быть, футболист, может быть, болельщик. Он движется медленно упорно и
бессмысленно - вдоль всего поля.
Потом - контрастная перебивка. Аллея парка и многочисленные совокупляющиеся
пары. Позы разнообразны, но во всех есть что-то общее и страшное. Кротов молчит,
и зрители догадываются сами. Все женщины на этой мрачной оргии (впрочем, там не
только женщины - боже, какая мерзость!), все пассивные партнеры мертвы. Это
вакханалия некрофилов.
- И это разрешено? - спрашивает Станский.
- Тогда? Разумеется, нет. А сейчас - да. В отдельных странах. Куда от них
денешься? Тайные клубы существовали все время. А индивидуальную некрофилия
вообще смешно запретить - с тем же успехом можно запретить онанизм. С тех пор,
как сибр стал доступен каждому, стало вообще невозможно запретить что-либо.
Последнюю фразу Кротов произнес с металлом в голосе, и Станский перебил его:
- Простите, я что-то ничего не пойму с этими вашими законами. Пользование сибром
запрещено или нет?
- Очень правильный вопрос! Я даже остановлю на минутку проекцию. Дело в том, что
сначала, года полтора, была анархия, хаос, сибры ходили по рукам практически
безнаказанно. А вот потом ввели Закон, - это слово он явно произносит с большой
буквы. - Разом по всему миру. Наступила эпоха террора. Анархию топили в крови,
точнее в зеротане - сейчас поймете почему. Дело не в том. Через восемь лет Закон
благополучно отменили, как тормозящий прогресс. Вот тут-то и началось самое
страшное. Почему? Тоже, надеюсь, поймете. Смотрим.
На экране появляется Красная площадь. Чудесный солнечный день. Дети, голуби,
экскурсанты, почетный караул, пряничная красота Василия Блаженного.
- Кстати, - вспоминает Кротов, - в нашей стране Закон существовал изначально, и
это в общем было мудро, удалось избежать многих неприятностей. Но,
справедливости ради - вот, смотрите.
На площади происходит стремительное и непонятное перемещение людей, а в
следующую секунду сразу в десятках мест из небольших закамуфлированных под
фотоаппараты сибров в руках диверсантов ударяют фонтаны крови. Сухо щелкают
выстрелы. Завывает сирена. Несколько автомобилей влетает на площадь. Начинается
беготня и свалка. Но прежде, чем удается схватить и выключить все сибры, крови
успевает натечь столько, что вдоль обочины у ГУМа и от Лобного места к Варварке
бегут красные ручьи, вся брусчатка становится блестящей, люди, кинувшиеся
врассыпную, выглядят, будто бежавшие из-под расстрела, тщательно облитый
Покровский собор кажется сложенным из одного лишь красного кирпича, а Мавзолей
сочится кровью, словно кусок сырого мяса. Да, такой красной площадь не была,
пожалуй, еще не разу.
- Заметьте, - комментирует Кротов, - это не происки империализма, как вы любили
говорить. К этому моменту никакого империализма уже не было. Вся диверсионная
группа состояла целиком из москвичей. Ладно, едем дальше. Вот одна из стычек
международных сил безопасности с отрядами вольных сеймеровладельцев. Это в
Бразилии.
Стычка выглядит как настоящий уличный бой. Пушки палят вдоль по переулкам, танки
крушат заборы, горят дома, мелким крошевом летят стекла, рвутся на минах
фургоны, лихие стрелки перебежками, петляя, пересекают площади.
- А это Тайланд, - говорит Кротов.
Распыляя горячую смесь летит маленький самолетик. Горят джунгли. В джунглях
мечутся люди.
- У берегов Швеции.
Угрюмый темно-серый крейсер расстреливает торпедами стайку небольших катеров.
- Военная хроника ужасна тем, - объясняет Кротов, - что все это происходит после
заключения Всемирного договора. Брусилов, чудак, представлял себе мгновенное
всеобщее и полное разоружение вплоть до охотничих ружей и финских ножей. На деле
же сразу удалась лишь ликвидация оружия массового поражения, а в остальные
игрушки люди играют по сей день и даже изобретают новые - это неизбежно. И я
обращаю ваше внимание именно на живучесть оружия и войн. Это интересно. А сама
хроника... Ею и без сибров был полон двадцатый век. Видите, как быстро побежали
кадры? Это, чтобы не скучно было.
Мелькают титры - названия городов и стран. И всюду стрельба, пожары, резня,
кровь...
- Закон в действии, - говорит Кротов. - Но это, так сказать, первый этап. А вот
второй.
У высокой кирпичной стены, увитой плющом, шеренга людей в белых рубахах. Залп -
и на белых спинах расплываются яркие красные пятна. Справа в кадр вползает
бульдозер и, двигаясь вдоль стены, сгребает растрелянных в кучу. Длинный стебель
плюща, зацепившись за нож, долго тянется за тупорылой машиной, потом обрывается.
Трупы подталкиваются к яме. Это - воронка питания. Из бульдозера вылезает
солдатик и саперной лопаткой подпихивает чью-то руку, быть может, случайно
ухватившуюся за край. Как только рука падает, из-под трупов с бульканьем
поднимается блестящий, как ртуть, зеротан, и они растворяются в нем. Видно, как
бьющий неподалеку фонтан выбрасывает сильную высокую струю.
- Следующий этап понятен. Смертная казнь через зеротацию. К чему средневековые
методы, когда под рукой такая экологически чистая и гуманная техника.
Длинный зал с высокими серебристыми стенами. По черной ковровой дорожке ведут
молодую красивую женщину в белом платье. (Кротов свое дело знает туго и хронику
подобрал душещипательную). Перед большим черным кубом солдаты отходят в стороны,
и женщина одна вступает в нишу и тут же выходит. К кубу подкатывают черную
лестницу, и по ее ступеням осужденная поднимается наверх. Перед зияющей воронкой
она теряет самообладание, ее поддерживают и подталкивают. Она сползает на дно
воронки. Крупный план. Глаза женщины открыты. Остановившийся взгляд. Платье лишь
немногим белее щек. Поражают губы: они сиреневые. Внезапно лицо на миг
превращается в серебряную маску и оплывает. Воронка с хлюпаньем втягивает
зеротан.Осужденная не успевает крикнуть. И почувствовать боль - наверно, тоже.
Действительно, гуманный способ. С другой стороны куба выпадает труп.
- А это еще зачем? - спрашивает Женька. Вся церемония кажется ему удивительно
знакомой. "Ага, это же давешнее шоу. Ничего себе".
- Очевидно, ее религия требовала захоронения тела, - предполагает Кротов. - Я не
знаю, кто она и откуда. У разных народов издавались разные законы, но в
определенный период зеротация была повсюду. Как правило, за самовольное
использование сеймеров. Однако разгул смертных казней привел к общему
ужесточению правосудия, и высшая мера полагалась кое-где не только за сибры и за
убийства, но и за изнасилования, за растление малолетних, за зверские избиения,
за распространение наркотиков, запрещенной литературы и фильмов, за хранение
оружия, за приверженность не той религии и принадлежность не к той партии, за
оскорбление представителя власти... За что угодно! Ведь по сути дела на всей
планете восемь лет держалось чрезвычайное положение. Было казнено шестнадцать
миллионов. И почти столько же погибло в локальных войнах. Но, я вам скажу,
порядок был наведен. Единая всемирная власть полностью контролировала сибры. И
черт с ней, с зеротацией...
- Простите, - перебил Станский, не отрываясь от экрана, где продолжают сменять
друг друга уже не столь эффектные, но все такие же страшные сцены казней, - а
чем плоха зеротация? Насколько я понимаю, смерть наступает мгновенно?
- Вы правы. Но люди не умеют остановиться. О
...Закладка в соц.сетях
