Жанр: Фантастика
Катализ
...жал Угрюмому руку. Теперь я знал, каково ему
было все эти годы.
Я пишу свою книгу в разное время и с разным настроением. Я пишу ее не для того,
чтоб печатать, и не для того, чтоб закончить - ведь она бесконечна по замыслу. И
потому в ней не всегда соблюдена хронология. А где-то, быть может, и логика
отсутствует.
Эта книга о том, как я, кому доступны все радости мира, плачу за них самую
высокую цену, и потому - должно быть, именно потому - бываю по-настоящему
счастлив.
ЭПИЛОГ
- Посмотри, Черный, - сказал Женька, - что мне сегодня Боря подарил.
- Какой Боря?
Черный только вчера вернулся из первой своей межзвездной и был поэтому задумчив
и рассеян.
- Ну, Кальтенберг-младший. Я еще по его сценарию фильм снимаю.
- А-а, - протянул Черный. - Ну-ка, ну-ка.
И взял из Женькиных рук сиброкнигу.
Они сидели на лавочке возле памятника, поставленного им больше ста лет назад и
украшавшего все это время одну из любимых Женькиных площадей в Москве - бывшую
Чернышевскую, бывшую Скобелевскую, бывшую Советскую, а ныне носящую имя
Станского. С согласия Эдика площадь не переименовывали - название стало слишком
привычным для москвичей, а Эдик был без предрассудков и не считал, что таким
образом его заживо хоронят.
- Так это что, - спросил Черный, - вся прошлогодняя история здесь изложена?
- Ага, - подтвердил Женька, - документальная беллетристика: все записано либо с
пленок, либо по свидетельствам очевидцев. Кстати, тут и про тебя есть. почитай.
Боря неплохо пишет. Отцу-то он, конечно, в подметки не годится, но, знаешь,
чтобы из той сумятицы и неразберихи сделать этакий боевичок со стройным сюжетом
и четкими идеями, да при этом не исказить ни одного факта - надо обладать
определенным мастерством. Почитай.
А Черный уже читал, и Женька, улыбнувшись, достал из пачки сигарету, закурил и
стал смотреть на парадно-красное, неизменное в своей величавости здание по ту
сторону Тверской - дом генерала-губернатора, он же Моссовет, он же Музей истории
власти. Создание этого музея было сродни страусиному закапыванию головы в песок,
дескать, раз музей есть, значит власти уже нет. Наивно, конечно, думал Женька,
но и приятно вместе с тем.
Потом он стал следить за веселыми по весне суетливыми воробьями, прыгающими
вокруг, и перевел взгляд на бронзовые лица четверки полярников. Памятник был
отличный. В натуральную величину, без тяжеловесной помпезности, которой
отличался их конный предшественник - князь Юрий Владимирович со своей натужно
простертой над городом рукой; и в то же время без модернистских вывертов.
Скульптура была сделана в лучших традициях классиков, а может быть, ее автор
учился у Родена - Женька не взялся бы судить о таких тонкостях. Но все они
четверо стояли на постаменте как живые, все, и Любомир тоже.
Женька сидел на лавочке, курил, смотрел на памятник самому себе и ждал Катрин.
Сейчас она придет, и они все вместе поедут в порт, а оттуда - на полюс. Потому
что завтра - Пятое марта.
Из книги Бориса Кальтенберга "Хроника последнего утра"
5 марта 115 года ВК. 6.00 по Гринвичу
Шеф тайной полиции зеленых Спайдер Китарис шел по специальному переходу от зала
партийных конференций к турецкой бане, где его ожидали шикарные бронзовокожие
девочки, только вчера прилетевшие с Филиппин. Он шел и мысленно смаковал
предстоящее удовольствие. И вспоминал далекие тридцатые годы, когда он был еще
мальчишкой, шатался по борделям Калифорнии и Флориды, утраивал роскошные драки и
мечтал о власти над миром. Он вспоминал славный тридцать девятый, когда на
каникулах в Египте стал вакцинированным. В школе он создал себе репутацию
ловеласа, но в действительности как огня боялся женщин. Высокий, широкоплечий,
тренированный, он знал, что нравится им, и исходил желанием, но несколько раз,
когда доходило до постели, имел возможность убедиться: он ничего не мог, не
получалось. Чем больше хотел, тем меньше мог. И он стал их всех ненавидеть. И
однажды взял девчонку силой. Вот когда у него получилось! И он почувствовал, что
теперь иначе не сможет. Так зверь, вкусивший человечины, становится людоедом. И
у Спайдера появилась мечта. Осуществленная в тридцать девятом. В Египте. Он шел
теперь по коридору и вспоминал бьющееся под ним тело Лены Брусиловой и
восхитительное приторное наслаждение от рвущейся под пальцами плоти. Ничего
более прекрасного не было у него в жизни, и, извлекая из памяти те минуты
безумной сладости, он всякий раз втайне надеялся, что ему еще доведется испытать
из вновь. Хотя прекрасно знал: не доведется. Брусилов обещал убить его. Так
разве что перед смертью? Но до смерти было еще лет двадцать биологических, и
где-то там маячило бессмертие, сулимое оранжистами и геронтологами, и умирать не
хотелось. Теперь особенно не хотелось. Он очень верил в этот день - пятое марта
- день начала "Армагеддона" или Второго Великого Катаклизма. Будет такая
заваруха, что Брусилову станет не до него, и тогда, быть может, он успеет,
получив свое, удрать в какую-нибудь другую звездную систему. Китарис шел по
спецпереходу и мечтал об этом.
6.15 по Гринвичу
Станский поправил воротничок рубашки и постучал в дверь Шейлы.
- Да, да, входи, - откликнулась та, и Станский шагнул внутрь.
Шейла в облегающем спортивном костюме быстро передвигалась по комнате, делая
нечто вроде гимнастики, и одновременно примеривала к руке различные системы
оружия, то и дело прищуривая глаз и целясь в стены.
- Ты готов? - спросила она. - Возьми пистолет. Это необходимо.
Станский выбрал наугад увесистое устройство из вороненой стали и положил во
внутренний карман.
- Ты не сердишься на меня? - спросил он.
- Конечно, нет, - сказала Шейла. - Да и не до того сейчас.
Накануне они часов до двух спорили. Начали со злобной перепалки, затеянной
Эдиком еще в информатике, потом неожиданно обнаружили большое сходство во
взглядах, легко перешли на "ты" и в отличнейшем настроении поужинали, запоздало
выпив на брудершафт апельсинового сока и строя грандиозные планы на будущее. Но
когда речь зашла о гибернации, мнения их снова резко разделились, Станский
подчеркнуто перешел на английский, как бы вновь обращаясь к ней официально, на
"вы", Шейла начала непонятно ругаться по-норвежски, дошло чуть не до драки, и
только уже среди ночи, внезапно опомнившись, Станский примирительно полез
целоваться, но оба валились с ног от усталости и разошлись спать по разным
комнатам.
- А куда мы идем? - поинтересовался Эдик.
- В резиденцию Кротова.
- Что, политическое убийство?
- Нет, просто переговоры. Но окончатся они, думаю, перестрелкой.
6.20 по Гринвичу
Андрей Чернов в сопровождении двух брусиловских телохранителей, переодевшихся в
не столь вызывающие голубые комбинезоны, покинул "Изумрудную звезду" и
отправился на небольшом сиброкате к воротам, ведущим в главный порт города,
чтобы как можно скорее выбраться за пределы радиоэкрана и связаться с
центральным московским гибернаторием.
- А нас выпустят? - тревожился он.
- Куда они денутся! - успокаивал один из сопровождающих. - У нас пропуска
подписаны самим стариком Игнатием.
6.30 по Гринвичу
Миновав все переходы и лестницы, устланные коврами, все двери и тамбуры, возле
которых по бое стороны, как неживые, торчали вышколенные стражники в чернозеленом
и, не поворачивая головы, провожали его злобными взглядами, Брусилов
открыл, наконец, главную, непомерно высокую дверь и оказался в кабинете Игнатия
Кротова, огромном, как спортзал, и строгом, как зероторий, и увидел в конце его
за длинным столом в форме буквы "Т" крошечную фигурку председателя под
изумрудными полотнищами флагов и барельефом герба партии зеленых - изображением
молодого побега, пробивающегося сквозь треснувший Апельсин.
- Проходи, дорогой, садись, - сказал Кротов. - Ты знаешь, зачем ты приехал?
- Разумеется.
- А я боюсь, что ты не знаешь этого. Мне, видишь ли, совершенно безразлично все,
что ты хочешь сказать. Я знал, что ты приедешь, я ждал тебя, ждал именно сегодня
и теперь прошу выслушать.
- И все-таки начну я, - возразил Брусилов, - по праву гостя. Я хочу сразу внести
ясность. Во избежание дальнейших недоразумений. Твой кабинет слишком похож на
ловушку. Так вот, если ты думаешь тем или иным образом запереть меня здесь, то
это глупо. Меня можно при желании изолировать от всех. Но невозможно всех
изолировать от меня. Улавливаешь разницу? А к тому же в принципе невозможно
изолировать от меня сибры.
- Знаю, - зевнул Кротов. - Все знаю. Потому и говорю: слушай меня. Можешь ты
одновременно отдать приказ всем сибрам самоуничтожиться? Включая те, которые
находятся на других планетах и в космосе.
- Могу, - улыбнулся Брусилов.
- Вот и славненько, - еще раз зевнул Кротов. - Этим ты сейчас и займешься.
Брусиловский прорыв закончился. Австро-венгерские войны на Юго-Западном фронте
переходят в наступление.
- Ну, а если серьезно, чем ты, собственно, угрожаешь мне?
- Тебе? Тебе, как известно, угрожать нечем. Но если ты откажешься уничтожить
сибры, этим займутся мои ребята. Они полностью готовы. Они обо всем
предупреждены. Пять миллионов человек по всему миру. Они начнут действовать по
единому сигналу, данному мной или любым из моих заместителей, если я буду убит.
Разумеется, там, где это возможно, они будут нажимать "РОСТ-", но если ты силою
своего приказа уберешь эту кнопку, они станут растворять сибры один в другом, а
последний уничтожат механически. И я избавлю, все равно избавлю мир от сибров.
- И ты всерьез полагаешь, что тебе удастся это?
- Да! - рявкнул Кротов. - Потому что ваши силы безопасности не готовы к такому
удару. Потому что это будет война, а по-настоящему воевать умеют только мои
ребята.
Потом он помолчал и добавил:
- И будет очень много совершенно ненужных жертв. Больше, чем во времена генерала
Брусилова. Так что думай, Витюша. Времени у тебя осталось мало.
6.40 по Гринвичу
Китарис вышел из бани уже в форме и при оружии, но еще расслабленный,
разомлевший, умиротворенный. Баня была на территории резиденции Кротова, и в
обычное время здесь можно было ходить без охраны, но со вчерашнего дня, когда
Норд стал ареной битвы между грин-блэками и грин-уайтами, безопасных мест в
"Полюсе" не осталось. Поэтому у дверей к Китарису сразу присоединились двое,
вооруженные сибрострелами. И, как оказалось, не зря.
У поворота на главную лестницу стоял Брусилов.
- Привет, Спайди, - сказал он, - вот мы и встретились.
- Чего тебе надобно, старче? - откликнулся Китарис, стараясь держаться спокойно,
но всем существом ощущая, что это конец.
- Я пришел, чтобы убить тебя, - с прямотой идиота сообщил Брусилов.
- Но тебе же нельзя убивать! - воскликнул Китарис. У него появилась надежда, и
теперь он тянул время: - Если мир узнает, что ты убийца, власть твоя на том и
закончится. Ты не можешь убить! Это блеф!
- Это не блеф, - сказал Брусилов и пояснил, - я убью тебя только морально. Вот
здесь, - от поднял руку с сибрострелом, - новейшее психогенное средство...
И тогда по незаметному для Брусилова знаку оба головореза, стоящие позади
Китариса дали залп - один в руку, другой в голову. А для того, чтоб удрать,
требовались секунды.
- Остановись, спайди! - кричал Брусилов, но стрелять он еще не мог.
И тут в коридоре возникли Шейла и Станский.
- С дороги! - взревел Китарис.
Станский вжался в стену, но Шейла и не подумала отойти. И тогда бегущий верзила
на ходу, даже не притормозив, выбросил вперед огромный кулак, и Шейла, сильно
ударившись о стену, скорчилась и рухнула на пол.
"Он убил ее", - мелькнуло в голове у Станского. - Она же не вакцинирована". И
еще не соображая, что делает, он как заправский гангстер из итальянского фильма,
поднял двумя руками свой пистолет и выстрелил вдогонку убегающему Китарису. И в
тот же миг голова шефа тайной полиции разлетелась по коридору серовато-грязными
ошметками.
Станский никак не ожидал такого эффекта, он думал, что держит в руках обычный
пистолет, и, увидав, что наделал, тут же выронил оружие и сам упал, подкошенный
внезапным приступом слабости и тошноты. Это спасло его. Первые разрывные пули
грин-блэков проверещали по стене, а уже в следующее мгновение оклемавшийся
Альтер Брусилов - это был именно он - закрыл Станского своим телом, Шейла же, не
вставая, двумя точными залпами снесла голову обоим стрелявшим.
6.45 по Гринвичу
- Ну что ж, Игнатий, пожалуйста, я согласен, - неопределенно сказал Брусилов.
Он пытался быстро сообразить, ведет с ним Кротов двойную игру или просто лидер
черно-зеленых уже в маразме... "Маразм при наличии оранжита в мозге. Случай
Кротова. Обнаружен и исследован доктором Брусиловым в 115 году ВК..." Черт знает о
чем он думал. А секунды текли. И угроза была серьезной: большая бессмысленная
резня - очень в духе Кротова. Вот только требование его казалось смешным.
Неужели он не понимает?..
- Хорошо. Я уничтожу сибры. А как ты убедишься в этом?
- Элементарно, мой дорогой Уотсон. Я приглашу эксперта, и он поставит
контрольный опыт по методике Конрада.
- Понятно, - проговорил Брусилов.
Похоже, Кротов был не совсем в маразме.
- Одно условие, - Виктор поднял палец, - я должен выступить по интервидению,
чтобы все, абсолютно все были предупреждены о готовящейся акции. Иначе жертв
будет не меньше, чем в задуманной тобой войне.
- Жертвы будут в любом случае, - сурово предупредил Кротов. - Политика - это
искусство, а искусство требует жертв. Однако в целом ты рассуждаешь верно.
Выступление по Интервидению необходимо. Вот только выступать буду я, а не ты.
Появился референт. - Альтер убил Китариса и его людей, - почти выкрикнул он.
- Неправда!- едва не сбив референта с ног, ворвался в кабинет Альтер в окружении
двух грин-блэков.
Следом за ним вошел станский в наручниках и еще два грин-блэка с носилками, на
которых лежала Шейла Патрикссон.
- Брусилов! - взмолился Станский, - эти кретины не хотят звать врача. Сделай же
что-нибудь! У нее сотрясение мозга и перелом ребер.
- Садитесь все, - распорядился Кротов. - Снимите с него наручники. Что это за
цирк, честное слово?! Брусилову - комплект медицинского оборудования. И никого
больше не впускать! Продолжаем переговоры.
- Привет, Евтушенский! - Катрин стояла перед ним в яркой голубой курточке,
отороченной белым мехом. - Как твой фильм?
- Первый или второй? - солидно спросил Женька.
- Как, уже есть второй?!
- Еще нет, но я его снимаю. А первый - сама понимаешь - триумфальное шествие по
планете!
Год назад, как только умерла Крошка Ли, и Женька вернулся в Москву, он вдруг
решил снимать кино. "Рифмоплет - это не профессия", - сказал Женька. Да и стихи
свои он ценил не слишком. Особенно после того, как почитал новых поэтов. А вот
псевдоним оставил. И появился в кинематографе двадцать первого века режиссер
Андрей Евтушенский (Черный звал его теперь Евтушенский-Пазолиниенко). Он сделал
фильм "ЧЕрнота кровавой зелени" - о Кротове и кротовцах. И не исторический, нет
- о современности и очень актуальный. Может быть, фильму и не хватало некоторого
профессионального блеска, зато в нем была клокочущая ненависть к фашизму и
удивительное, истинно поэтическое умение выражать мысль через образ. Что же
касается злободневности, то, к сожалению, это действительно было так - со
смертью Кротова кротовцы не исчезли, они лишь превратились из черно-зеленых в
просто черных.
- Поздравляю, - сказала Катрин. - Мы летим?
- Летим, конечно.
- А Станский?
- Станский - своим ходом. Он же на Марсе. Вместе с Шейлой "озеленяет" красную
планету.
- Не опоздает?
- Не должен.
- А этот во что вклеился? - показала она на Черного. - Жены уже не замечает
даже.
- В "Хронику последнего утра".
- Знаю про эту вещь, ее по "ящику" рекламировали. Интересно бы почитать. Мы еще
ждем кого-нибудь?
- Вообще Борис может подъехать. Я, правда, не обещал его ждать, но спешить вроде
некуда, и погода хорошая. Посидим тут?
- Посидим, - сказала Катрин. - Сигарету дашь?
Но сначала взяла у Черного книгу и сделала себе копию.
- Женьк, ты не обидишься, если я тоже полистаю?
- Да ради Бога. Курить-то будешь?
- Ух ты! Это что, марсианские?
- Нет, на Титане делают.
- Ну, ты пижон, Женька! А вот скажи, почему ты так давно не совершал какихнибудь
сумасшедших поступков?
- А фильм?
- Это не то. Вот если бы какую-нибудь бомбу бросить или, ну, я не знаю, во
Всемирный Совет верхом на жирафе въехать...
- Извини, Катрин. Старею, наверное, - серьезно и грустно ответил Женька.
7.00 по Гринвичу
Крошка Ли спала, уютно свернувшись под простыней калачиком, а Женька так и не
смог заснуть. Вторая книга Брусилова не шла у него из головы. Пожалуй он даже не
сумел бы объяснить, что именно так потрясло его, но он вдруг почувствовал себя
настолько чужим на родной планете, насколько это вообще было возможно. Он знал,
что рано или поздно преодолеет это ощущение, как преодолел Брусилов все свои
кошмары и трудности, как преодолело человечество и переходную эпоху, и
гибернационный бум, и всемирный потоп изобилия. Он был уверен, что преодолеет,
но сейчас ему ничего не хотелось: ни всевозможных кушаний, которые были здесь
изумительно хороши, ни роскошной выпивки, за которую не надо было платить
похмельем, ни восхитительной Ли, заставившей его в эту ночь забыть об ужасе
надвигающейся неизбежной потери. Ничего не хотелось. Даже спать. А уж это было
совсем чудно.
Он вдруг понял, почему в сеймерном мире люди перестали пить. Не интересно же,
когда всего полно, когда не нужно выстаивать в очереди, или доставать за бешеные
бабки, или создавать собственными руками. И по той же причине они заменили еду
на таблетки. Впрочем, если так рассуждать, в половой жизни они должны были
перейти искусственное оплодотворение. Ерунда получается.
И Женька принялся размышлять о том, что он станет делать в этом мире. Делать
было, прямо скажем, нечего, и он пришел к выводу, что надо лететь на какуюнибудь
далекую малоосвоенную планету - там все будет гораздо привычнее. Наверно,
это была ужасная романтическая чепуха, но она утешала, и он поднялся и уже
несколько бодрее зашагал по комнате.
7.05 по Гринвичу
Шейла уже могла сидеть, и Брусилов вместе с ней вернулся за стол переговоров.
Альтер, заставивший Кротова повторить все его требования и мгновенно оценивший
ситуацию, повернулся к Виктору в ярости:
- Ты что же это, медик-педик! (Извините, Шейла.) В политике ни бум-бум, а туда
же - переговоры вести! Ты какие условия принимаешь?! Решил позабавляться с
оранжитом? А пресс-генераторы всех видов? О чем ты собирался предупреждать
летчиков и космонавтов? О том, что у них через минуту отключатся все двигатели?
И потом. Ты получил какие-нибудь гарантии своей безопасности? Или ты думаешь,
что Кротов тебя отпустит за так? Да он тебя в бетон замурует и упрячет гденибудь
в соседней галактике. Верно, Кротов?
- Говори, говори, - сказал Кротов. - Складно у тебя получается.
Губы у него побелели, а на лбу выступил пот.
И тут снова вошел референт.
- Доктор Сидней Конрад. Разрешите впустить?
7.10 по Гринвичу
- Вставай, Ли, - сказал Женька, - все на свете проспишь.
- Вредный ты, Зайчик, - проворчала Ли, потягиваясь. - Что я могу проспать, кроме
собственной смерти?
Женька сам удивлялся, как быстро свыкся он с чудовищной, по понятиям двадцатого
века, мыслью о запланированной смерти. Свыкся вполне, но шутить на эту тему еще
не умел. Поэтому от фразы Ли он вздрогнул и поспешил перевести разговор. Не
получалось у них говорить об этом. Накануне вечером Женька даже не смог
выяснить, детерминистка Ли или нет.
- Послушай, - спросил он, - я все никак не пойму, откуда в вашем мире могут
взяться проститутки, если денег давно уже нет.
- Дурачок, - сказала Ли, - во-первых, не проститутки, а гетеры, а во-вторых,
причем здесь деньги? Нам платят иначе. Роскошью человеческого общения, например.
Кто-то из твоих современников сказал, что это величайшая в мире роскошь.
- Да, он только не догадался, что в будущем ее сделают разменной монетой. И
неужели, скажи, неужели общаться можно лишь только так?
- Ну, разумеется, нет. Однако великих людей мало, да и просто знаменитых
немного, а общаться с ними хочется всем. Возникает конкуренция. И тут
пожалуйста: один интересен в интеллектуальном споре, другой - на теннисном
корте, а я - вот... Ты пойми, Зайчик, в мире абсолютного изобилия обесценилось
далеко не все. Есть доступ в определенные сферы, есть возможность участия в
межзвездных экспедициях, есть право на выбор планеты, есть власть, наконец, -
все это не для всех. Всегда будет что-то, чего на всех не хватит. А мы, гетеры
высшего класса, имеем многое, почти все. Благодаря таланту, конечно, - добавила
она.
- Талант... - задумчиво повторил Женька.
- Обязательно талант, - сказала Ли убежденно. - Сегодня талант необходим в любом
деле. Иначе просто не имеет смысла работать. Ведь мы работаем прежде всего для
удовольствия. На всякой работе.
- И ты получаешь удовольствие от своей работы?
- К сожалению, не всегда. Последнее время все реже. Надоело, наверное. Социологи
уверяют, что профессию надо менять минимум раза два-три в жизни, а некоторым и
чаще. Мы все-таки очень долго живем. А потом с этой кротовской политикой в
городе становится все меньше приличных людей и все больше каких-то
отвратительных типов.
- А тебе не кажется, что это закономерно?
- Что именно?
- Что вокруг борделя собираются по преимуществу отвратительные типы. Понимаешь,
я никогда не был против самой идеи проституции, как профессии, тем более в ее
красивом древнегреческом варианте. Гетера, - произнес он с чувством, - звучит-то
гордо как! Но так уж получалось всегда, да и сейчас, как видно, получается -
ничего тут сибр не изменил - в борделях скапливалась вся грязь, вся нечисть, все
подонки преступного мира. Почему это, Ли, почему?
- Зайчик, а ты становишься пессимистом. Ты видишь во всем плохое.
- Это ваш искусственный город делает меня таким, - мрачно пояснил Женька.
И понял вдруг, чего он хочет.
- Я хочу дождя, и леса с шумящими деревьями, и мокрой травы, и солнца, и пения
птиц! Ли, я хочу на волю из-под этого колпака! Как вы живете здесь, Ли?!
- Успокойся, Зайчик, здесь все это есть. Ты просто плохо знаешь Норд.
- Где здесь? Под колпаком? - удивился Женька.
- Ну, да.
- А я настоящего хочу. Настоящего. Понимаешь?
- Понимаю. Мы же здесь небезвылазно торчим. И тебе за дождем придется поехать на
юг. А вот солнце... Ты знаешь, какое сегодня число? Полярная ночь сегодня
кончается.
7.15 по Гринвичу
Конрад подошел к столу и положил перед Кротовым оранжевую горошину.
- Что это? - спросил председатель.
- В некотором роде оранжит, - пояснил Конрад и добавил, - а теперь смотрите.
Горошина начала быстро расти и превратилась в сибр, который несколько раз на
глазах у ошарашенной публики переменил свой внешний вид. Шейла вскочила и, охнув
от боли, упала обратно в кресло. Альтер смотрел на Брусилова и улыбался одними
глазами, боясь раньше времени выдать свою радость. Станский ничего не понимал, а
Кротов, ставший белым, как молоко, произнес:
- Ты что, Сид, на старости лет решил стать фокусником?
- Это не фокус, - сказал Конрад. - Это искусственный оранжит. Только сегодня
сделал. Тебе привез показать. Так что ты на это скажешь, товарищ Кротов? Стоит
ли теперь с сеймерами бороться?
А Кротов ничего не сказал. Кротов был мертв.
Альтер заметил это первым. Он вскочил, обнял Виктора, потом Конрада, потом
охнувшую от боли Шейлу и, наконец, даже Эдика.
- Блестяще, ребята! - приговаривал он. - Просто потрясающе! Я вам как политик
говорю, это выше всяких похвал!
Тут до Станского дошло, и он спросил:
- Так это что, был блеф, сэр Сидней?
- Да какой, к чертовой матери, блеф! - разозлился Конрад. - Я всю жизнь работаю
над созданием искусственного оранжита, наконец, совершаю вторую всемирную
революцию, и в благодарность за это один, не успев слова сказать, отдает Богу
душу, а второй кричит: "Молодец, старик, это был гениальный блеф!"
- Да ты что?! - Альтер отказывался верить.
И Виктор сказал ему:
- Дурачина. Разве ж я умею из горошины сибр выращивать? Покойник-то наш умнее
тебя оказался.
- Всем руки вверх! - послышалось от двери и сидящие за столом обернулись.
Шестеро грин-блэков стояло вдоль стены с оружием в поднятых руках.
7.20 по Гринвичу
В центральном московском гибернатории вернули к жизни гражданку Земли Беленькую
Екатерину Сергеевну 1957 года рождения, дата вакцинации - 8 февраля 2 года ВК,
дата криоконсервирования - 4 июля 11 года ВК. И вместо обычного вопроса: "Какой
нынче год?" или "С бессмертием все по-старому?", она спросила:
- Он жив?
7.22 по Гринвичу
- Ребята, спокойно, - заговорил альтер. - Вы же видели, никто не убивал старика
Игнатия. Элементарная сибротодия от нервного потрясения. Да и вам никто не
угрожает.
Но кротовцы по-прежнему целились в пятерых за столом.
Обстановку разрядил Мартин Патрикссон, один из приближенных к председателю
партийных чиновников. Он вошел, скомандовал грин-блэкам "вольно", словно те
стояли "смирно" - грин-блэки в нерешительности стали опускать оружие - и
обратился к председателю: - Дорогой товарищ Игнатий, разреши доложить... Э, да тут
уже без меня все кончилось!
И он стянул с лица маску Мартина, сказал "Ф-фу-у", и на его настоящем лице
расцвела улыбка.
- Знакомьтесь, - представил Альтер, - мой агент Вольдемар. Попросту Вова.
- А вы знаете, друзья, где мы все с вами находимся? - вопросил Вова. - На борту
межзвездного корабля.
- Уже летим?! - буквально подпрыгнул Станский.
- Да нет, теперь уж, слава Богу, никуда не летим. Они должны были получить
сигнал от Кротова лично. Но рисковали вы, ребята, здорово. И вы! - повернулся он
к ошалело-настороженным грин-блэкам. - Хозяин ваш сукою оказался, прости
Господи. Ради того, чтобы Брусилова в другую галактику запузырить, он бы и вас с
субсветовой скоростью на верную гибель отправил. Честно говоря, и не знаю, на
чем бы мы вас догонять стали. Мощная эта игрушка у Кротова. Сержант! - крикнул
он старшему из охраны, как бы забыв, что он уже не Март
...Закладка в соц.сетях
