Жанр: Фантастика
Катализ
...и те самые, шестидесятых годов. Женька
уже ничего не соображал. Он вынул сигарету из пачки и закурил. "Ничего
особенного, - говорил он себе, - ресторан в стиле "ретро", и сигареты в нем
старые. Ничего особенного". Кажется, Женька попробовал даже сосков из тарелки
Черного, к которой тот даже не притронулся. А Станский, вернувшийся с танцулек,
соски жевал вдумчиво и нахваливал их божественный вкус, особенно в сочетании с
брусникой и апельсинами. Цанев есть не стал, зато развел за столом настоящую
медицинскую экспертизу - исследовал соски на предмет установления природы среза.
Потом выпили еще, и Цанев принялся традиционно ругать себя как врача, а заодно
всех советских врачей и всю советскую медицину. Станский напомнил ему, что,
скорее всего, никакой советской медицины уже давно нету, а остался только один
советский врач - Любомир Цанев, и с ним еще три советских каннибала в качестве
гостей вольного города Норда. На мгновение Цанев запнулся, призадумался, но тут
же завелся снова, так, видимо, и не поняв горькой иронии Станского.
- В нашей медицине все кругом сволочи, - поведал он.
- В науке то же самое, - возразил Эдик.
Потом они еще выпили.
Потом Женьке стало плохо.
10
Женька сидел на полу в кабине идеально, невероятно, невозможно чистого клозета
будущего и, обхватив руками унитаз, мучительно выворачивался наизнанку. Уже
вышли грибки в сметане и несколько разных салатов, уже вышли ореховые хлебцы с
икрой и розовые ломтики ветчины, уже вышли жульены, пикули, мясные крученки и
жареные соски, если это были они, уже вышли водка, коньяк и вино, уже пошла
пронзительно горькая зеленоватая желчь, а его все скручивали и скручивали новые
спазмы. И было это так противно, так невыносимо - и так знакомо! - что весь
пестрый, страшный и безумно чужой мир отодвинулся куда - то на третий, десятый,
сто двадцать пятый план. И сквозь боль, усталость, омерзение, слезы сверлила
мысль: "Абсурд, абсурд,нелепость! Вот так вот дуриком, чудом, посредством
невероятного стечения обстоятельств попасть в далекое, неведомое, пусть
страшное, но ведь необычайно интересное будущее, и не найти ничего лучшего, как
только напиться вдрызг, упрятаться в сортире и блевать над унитазом, да так, что
на все, абсолютно на все стало начхать. Абсурд! Абсурд и нелепость".
Сходное чувство Женька уже пережил однажды, когда двоюродная сестра, работавшая
гримером в одном из лучших московских театров, пригласила его встречать Новый
Год вместе со всеми сотрудниками, то бишь и с актерами тоже. И столики были
накрыты в экспозиционном зале, и было невероятно много живых знаменитостей,
собравшихся в одном месте, и любопытных забавных тостов, и веселых аттракционов,
и остроумнейших шуток, и просто интересных разговоров, и был чудесный капустник,
и танцы, и масса симпатичных молодых артисток... И ничего этого Женька не видел
или не помнил, потому что в первый же час праздника ухитрился выпить какое - то
чудовищное количество водки, благо никто выпитого не считал, и остаток ночи
провел над унитазом в мучениях, потом - около него на полу в полудреме, а будучи
разбужен, бродил по театру, как тень отца Гамлета. И, таким образом, вся
культурная программа встречи Нового Года в знаменитом театре ограничивалась для
Женьки прочтением за столом принятого "на ура" четверостишия, посвященного
наступающему году и прозвучавшего пророчески, как ядовитая издевка над самим
собой:
Из тьмы веков угрюмо смотрят сфинксы,
А в будущем щебечут соловьи.
В урочный час вступая в год свиньи,
Его прожить должны мы не по - свиньи.
И теперь, согнувшись над унитазом двадцать первого века, Женька вспоминал давнюю
праздничную ночь в театре и удивлялся собственному умению наступать многократно
на одни и те же грабли. Причем на этот раз грабли достигли поистине
циклопических размеров. И в глубине Женькиного сознания забрезжила надежда: на
то, что столь могучий удар по лбу имеет право, наконец - то, стать последним.
Все эти мысли заметно смягчили тяжесть его мучений, но новый приступ
нескончаемой рвоты жестоко свел на нет достигнутые успехи. Женька стоял на
коленях перед унитазом и плакал. Он плакал от обиды, презрения и жалости к
самому себе.
Какое счастье, что он не защелкнул дверь, когда, качаясь, ввалился в кабинку!
Станский нашел его сразу, как только начал искать, и доволок до лифта, а в лифте
с ним ехал уже не Станский, а какой - то тип с большим зеленым значком на
отвороте куртки. Почему - то запомнился этот значок. И еще запомнилось почему -
то, отложилось в подсознании, что тип ехал не просто случайным попутчиком, а
ехал именно с ним, но потом, на этаже, исчез куда - то.
Дальше - опять довольно смутно - мелькание номеров дверей, и вспышка радости в
голове от номера 1233, и монетка, брошенная в щель, и неодолимое желание спать,
и приглушенный свет в комнате, и в этом свете серебристая фигура в кресле, и
жуткое, омерзительное самочувствие, и, сквозь усталость, тошноту т головную
боль, - удивительные глаза Крошки Ли и ее слова: "Дурачок! Напился, как
мальчишка. Забыл про все. На вот, полечись", и маленький брусочек, под пальцами
Ли выросший вдруг в коробку размером с обувную, и в ней - стакан с темной
жидкостью.
Удивительная это была жидкость. Ее название, не только по систематической
номенклатуре, но и официальное сокращение, было неудобнопроизносимым. На жаргоне
же чудодейственный напиток величали просто похмелином. Похмелин снимал разом все
неприятные ощущения и придавал человеку необычайную бодрость. Уже после первого
глотка жизнь показалась Женьке не такой уж пустой и не такой уж глупой шуткой,
какой в свое время посчитал ее поэт, ну а после стаканчика радист полярной
экспедиции Вознесенко просто решил, что, в полном соответствии со своей
фамилией, он без особого труда, взмахнув руками, сможет улететь на небо.
Конечно, дело тут было не только в похмелье. Разумеется. Ведь перед Женькой во
всей своей дивной прелести стояла крошка Ли. Была она все в том же скафандре,
только отстегнутый шлем лежал на столе и под ним небрежно стянутые, наполовину
вывернутые серебряные перчатки и серебряная сумочка, при первой встрече принятая
с перепугу за кобуру, а теперь показавшаяся Женьке просто косметичкой.
- Поцелуй меня, - сказала Ли.
Такого поворота событий Женька как - то не ожидал. Он растерялся. Все это было
слишком уж быстро, слишком сразу. Впрочем, быть может, в этом их новом мире так
и положено. Может быть, так и надо. Кто знает? В конце концов, тем, что едва
знакомая девушка просит тебя поцеловать ее, и в двадцатом веке никого удивить
было нельзя. Не в том дело, что Ли так быстро, так сразу кидается в его объятия
- это - то здорово, ведь он любит ее! - а дело в том, что вообще все слишком
быстро, всего слишком много. Еще вчера он был окоченелым трупом во льду, а
теперь... Как все завертелось! Целый мир, огромный незнакомый мир свалился ему на
голову, и меньше, чем за сутки он успел пережить в этом мире все мыслимые
чувства и несколько совершенно немыслимых - таких, о которых раньше невозможно
было даже догадываться. Это было чересчур для одного человека. Разум не
справлялся, вдалеке маячил призрак безумия. И нужно было отбросить все.
Отбросить и забыть.
Ли, прекрасная Ли, он хотел ее, он ждал ее, он мечтал о ней, но сейчас он не
знал, что делать.
Наверное, в этот момент было весьма глупое выражение лица. И Крошка Ли
рассмеялась. Весело, звонко и очень по - доброму.
- Я тебе не нравлюсь? - спросила она сквозь смех.
И Женька не нашелся, что ответить, он только улыбнулся и шагнул к ней. И его
встретила прохладная, очень похожая на нежную, шелковистую кожу, ткань
скафандра, и ласковые руки, и горячие влажные губы. И он задохнулся от счастья и
понял, что это - главное, а может быть, вообще единственное, что ему нужно в
этом мире. Любовь была лучшим спасением от подступающего безумия. В любви он мог
раствориться, в любви он мог забыть и отбросить все, как и хотел. Потому что
любовь была выше и сильнее всего. Сильнее страха. Сильнее тоски. Сильнее
времени. Эта банальщина - любовь сильнее времени - приобретала для Женьки новый
особый смысл: ведь Крошка Ли как бы принадлежала двум эпохам сразу, как бы
протягивала тончайшую невидимую ниточку из мира чуждого и страшного через
Женькино сердце к миру желанному, щемяще родному и еще тогда, еще в двадцатом
веке, безвозвратно утраченному.
Он так долго прижимал ее к себе, что Ли сказала:
- Пусти. Душно.
- Открыть окно? - заботливо спросил Женька.
- Окно? - не поняла Ли. - Зачем?
- Ах, да, - сказал он, вспомнив, где находится. - Действительно, какое, к черту,
окно, тут, наверно, кондиционер, или как это у вас называется...
- Душно, - повторила Ли, словно и не слушая Женькину болтовню, и добавила
полувопросительно и как - то на удивление робко: - Я разденусь?
Женька вспомнил, как Ли ходила в этом же наряде по морозу, и торопливо произнес:
- Да, да, разумеется.
И это тоже прозвучало очень глупо.
А Крошка Ли закинула руку за голову - вроде как собралась расстегнуть пуговицу -
и вдруг рванула скафандр красивым резким страстным жестом, словно больше была не
в силах терпеть его на теле, и под скафандром, конечно, ничего больше не
оказалось, и Женька обмер от восторга, но вместе с тем его поразило и другое:
скафандр, роскошный серебряный скафандр с белой подкладкой из материала типа
полиуретана был теперь явно и окончательно испорчен, неровный лоскут ткани,
оторванный чуть ли не до пояса, болтался сбоку, обнажив правую грудь.
- Порвала? - испуганным шепотом спросил Женька.
- Что? - не поняла Ли. Она явно ждала совсем другой реакции.
- Порвала, - повторил Женька и показал рукой, будто Ли могла не видеть этого. -
Такую вещь порвала.
- Господи, какой ты смешной! - она улыбнулась. - Да у меня на складе еще почти
тысяча костюмов до следующей поставки. И потом, если... Ой, да! Ты же не
понимаешь...
Она вдруг замолчала, а он действительно не понял. Тысяча костюмов... С ума сошли
от изобилия. Впрочем, рвать на себе одежду, пожалуй, это красиво и эротично. Что
ж, если они могут себе позволить...
- Помоги мне, - попросила она, и это было сказано так просто, будто речь шла о
том, чтобы подержать сумочку или снять пальто.
И он протянул руку и взялся за край скафандра, теплый, мягкий, но в этот момент
напомнивший вдруг кожуру апельсина. Может быть, потому, что серебристая оболочка
так же легко и приятно счищалась - именно счищалась, а не снималась - с
аппетитного, как спелый фрукт, тела Крошки Ли. У Женьки даже мелькнула нелепая
мысль, что скафандры эти только так и снимаются. Как они в таком случае
одеваются, подумать он не успел. Думать было уже некогда. Думать было
невозможно. Три чувства затопили все - восторг, страсть и растерянность. Она
стояла обнаженная в полумраке среди отсвечивающих металлом клочьев на полу, и
серебристые звездочки плясали в ее черных глазах, а губы шептали ему ласковые
слова. А он не знал, не помнил, не понимал, что должен делать. Ох, с каким
наслаждением он разорвал бы свою одежду, но ни шерсть свитера, ни красный
полиэстр брюк были ему не по зубам, и он стал просто яростно сдергивать с себя
один за другим все эти ненавистные покровы...
... И потом он оказался очень плох. Он знал это точно, знал наверняка, и все -
таки Крошке Ли непостижимым образом удавалось соответствовать каждому движению
его, каждому мимолетному чувству, и он видел, он знал, он ощущал, что ей было
тоже хорошо с ним. И от этого оставалось странное двойственное впечатление,
словно тебя ведут за руку, все время ведут, но ведут именно так, как ты сам того
хочешь.
И он вдруг вспомнил, как однажды - из чисто дружеских побуждений - с ним провел
бой чемпион Европы Юрий П. Превосходство Юрия было колоссальным. Женька знал
это, но не чувствовал совершенно. Если он вдруг раскрывался, Юрий не бил, а лишь
обозначал удар, и Женька запоминал ошибку, но оставался уверен, что в последний
момент все - таки сам, именно сам, сумел уйти от удара. А ударные комбинации
Женьки Юрий подчеркивал, легонько, едва заметно подыгрывая ему и смачно
натыкаясь на хлесткий джеб или быстрый и точный хук. И все это дарило
изумительное ощущение собственной силы и мастерства, но где - то в глубине
сознания горьковатым привкусом обиды, не переставая, сочилась мысль: "Обман,
обман, обман..."
Что - то подобное было и теперь. Ли до такой степени совершенно владела своим
телом, что мастерства ее с лихвой хватало на них обоих. И это было прекрасно.
Это было восхитительно. И это же было обидно. "Обман, обман", - стучало в мозгу.
Но не хотелось верить. И он придумал для себя другое объяснение: "Она любит
меня. Она меня любит!" И он повторял эти слова вновь, вновь и вновь...
Они лежали утомленные, не одеваясь, лень было даже встать и пойти в душ.
В голове у Женьки внезапно с удивительной четкостью проступили вопросы. Вопросов
было много, и Женька выбрал главный:
- А где ребята?
- Чернов спит в соседней комнате, а Эдик и Цанев в разных номерах с женщинами.
Любомиру я сама подобрала подружку.
Некоторое время Женька переваривал эту информацию. Потом спросил:
- Так значит, ты уже разговаривала с ними?
- Разговаривала! - хмыкнула Ли. - Вы все укушались в сосиску, задавали массу
совершенно идиотских вопросов. Особенно Цанев.
- А я?
- Да и ты что - то вякал.
Женьке стало совестно. Ничего себе, гости из прошлого!
- Слушай, Крошка, мы же были нужны тебе для чего - то. Так?
- Так. Вы мне и сейчас нужны.
- Зачем?
Она помолчала.
- Ты не поймешь, если я просто отвечу. Тут надо начинать с азов.
- Ну так и начинай с азов.
- Я думаю, - сказала Ли. - Я думаю, как начать. Это очень сложно, зайчик.
- Почему зайчик?
- Не знаю. По - моему, ты похож на зайчика.
- Ради Бога. Хоть на крокодильчика. Только расскажи мне, как вы тут дошли до
жизни такой.
- Погоди, - Ли вдруг помрачнела. - Это очень долгая история. У нас может не
хватить времени.
- А мы куда - то спешим? - удивился Женька.
- Нет, но я боюсь, что очень скоро нас поторопят.
- Кто?
- Кто? - она призадумалась на мгновение. - Люди Кротова.
Женька не знал, кто такой Кротов, хотя где - то и, кажется, даже не раз уже
слышал это имя, но от этой новости пахнуло родным и знакомым духом двадцатого
века. Придут, скрутят, доставят пред светлые очи большого начальника, допросят
по форме, может быть, даже будут бить. Но все это, в сущности, не страшно.
Потому что понятно. Потому что знакомо. А по - настоящему страшна только
холодная жуть неведомого и, быть может, непостижимого, с которым здесь им
пришлось столкнуться лицом к лицу.
- Кротов - это ваш... - Женька замялся, - хозяин?
- Н - ну, в каком - то смысле. Игнатий Кротов - председатель партии зеленых.
- А партия зеленых - это правящая партия?
- Да. То есть, нет. Погоди. Это дурацкий вопрос. Ты меня сбиваешь. Я хотела что
- то сказать. Да!
Она поднялась и подошла к столу. Взяла еще один стакан похмелина из своей
"обувной коробки", предложила Женьке, он взял; потом нажала кнопочку, и
коробочка съежилась до первоначального размера (стала величиной эдак с ластик),
при этом из нее вырывался плотный, но постепенно ослабевающий поток воздуха. Из
сумочки Ли извлекла еще три таких же предмета разных цветов, собрала их в кулак
и, сказав: "Не ходи за мной", - вышла из комнаты. Вернулась она тут же, но уже
без этих штучек, и Женька не стал любопытствовать, куда они девались, он просто
спросил:
- Что это?
- Это? - Ли опять призадумалась (говорить - не говорить). - Это - сибры.
- Сибры?
- Ну, сеймеры.
- Сеймеры, - повторил Женька. - Значит это и есть сеймеры. А что это?
- Горе ты мое, - вздохнула Ли, - неужели ты еще не поняла?
- Откуда?!
- Не знаю, откуда. Но было бы лучше, если бы это объяснил тебе кто - нибудь
другой. Понимаешь, это все равно, что рассказывать ребенку, откуда берутся дети.
Или представь, в твой двадцатый век является дикарь из древних времен и просит
объяснить, что такое деньги. Ты бы объяснил?
- По - моему, да. Ну, деньги - это такой универсальный товар...
- И ни черта не понял бы твой дикарь. Потому что деньги - это была первооснова
вашей жизни в двадцатом веке. Понятие о них всасывалось с молоком матери, не
нужно было объяснять, что это такое...
- Постой! - перебил ее Женька, ошарашенный внезапно возникшей мыслью. - А откуда
ты знаешь, что я из двадцатого века? Ребята сказали?
- Нет, ребята твои ничего толкового сказать не могли. Я сама начала догадываться
еще там, в ресторане, когда ты читал стихи и я узнала твое имя, а потом
вспомнила Станского по картинке из учебника, но все боялась поверить. Все же
знали, что вы погибли. Я и думала, что это просто красивый розыгрыш: кто - то
подобрал двойников и устроил весь этот спектакль. А теперь, с тобой... я
окончательно поняла, что вы - та самая знаменитая четверка. Ведь так?
Вот это был номер! Впрочем, чего - то подобного и следовало ожидать. Станский
вошел в учебники. Изобретатель анафа - это вам не хухры - мухры. Ну и они трое
нахалявку проскочили в великие. Ну, дела!
- Слушай, Ли, но почему же нас никто не узнал, кроме тебя, раз мы такие
знаменитые?
- Да потому, что здесь, в Норде, некому вас узнавать. Вся эта пьянь, приехавшая
сюда, чтобы сдохнуть послаще, ничего не помнит, ничем не интересуется и ничего
не принимает всерьез. Вообще - то, я думаю, узнали вас многие, но здесь не
принято ничему удивляться, и потом, я же говорю, большинство, наверняка, решило,
что вы не настоящая четверка Черного, а группа артистов.
- Да у вас тут одни психи! - вырвалось у Женьки.
- Не одни, - сказала Ли. - Есть еще люди Кротова. И люди Шейлы. Они вас
наверняка заметили, знают, кто вы, и им не до шуток.
- И что они с нами сделают? - Женька не испугался (сам тон разговора с Ли
действовал успокаивающе), но все - таки спросил настороженно.
- Ничего они с вами не сделают. Пылинки будут сдувать. Но свободу перемещений,
думаю, сильно ограничат.
- Арестуют что ли?
- Что - то вроде.
- Ну и ладно. Мы давно этого ждем. Надо же, наконец, выяснить свои отношения с
властями.
Женька взглянул на Ли (они опять лежали рядом) и почувствовал, что все
бесчисленные и очень важные вопросы, которые он еще не задал, вновь теряют для
него всякое значение.
- Ли, - попросил он, - оденься, а то я не смогу с тобой больше разговаривать.
Она окинула его оценивающим взглядом, хмыкнула и сказала:
- Есть способ более приятный.
- Но у нас же мало времени!
- Ерунда, - улыбнулась Ли и прижалась к нему.
Потом, когда сумасшедшая карусель событий завертелась опять, когда новые
потрясения, радостные и страшные, посыпались на него одно за другим, когда мир
вокруг оказался еще сложнее, еще непонятнее, чем представлялся поначалу, он
часто вспоминал эти самые прекрасные в своей жизни минуты. И он никогда не
сомневался, он знал наверняка, что ничего прекраснее просто не может быть.
Потому что в объятиях Ли он почувствовал себя в том самом светлом будущем, о
котором только мечтали фантасты его времени. Потому что Ли была не просто
женщиной - она была женщиной совершенной, идеальной, и она была женщиной,
созданной для него. И теперь уже не было никакого обмана. Не было. А была только
любовь. Настоящая, более чем настоящая - любовь женщины нового века. Мир, в
котором существовала такая любовь, не мог быть плохим.
- А ты растешь на глазах, зайчик, - сказала Ли. - Это было потрясающе! Пожалуй,
я останусь с тобой.
Что значит "останусь"? Он побоялся спросить, потому что боялся верить в самое
лучшее, но слова ее звучали эхом в его мозгу, как дивная музыка, и он их слушал
и наслаждался.
И вдруг как будто проснулся:
- А люди Кротова?
- Да ну их к черту! Они нас не разлучат.
Это было не совсем понятно, но он не стал интересоваться, почему не разлучат.
Люди Кротова были еще где - то очень далеко. Они еще просто не существовали
реально, а Ли, нежная, теплая, ласковая, была тут, рядом, и он сказал:
- Знаешь, почему я полюбил тебя?
- А ты всегда любишь по какой - то причине? - лукаво улыбнулась Ли.
- Нет. Я вообще никогда еще никого не любил. Я не знаю, по какой причине это
происходит. Но в тебя я влюбился не случайно.
Она смотрела на него и ждала продолжения.
- Знаешь, Ли, ты удивительно похожа на героиню моего любимого фильма. Это очень
старый фильм. Его снимали, когда еще я был маленьким. Ты себе не представляешь,
какое это было время - 1966 год! А фильм назывался "Кавказская пленница". Может
быть, ты видела его? (Она отрицательно покачала головой). Ну, конечно, о чем я?
Он, наверно, давно похоронен в архивы... Так вот. Первый раз я его смотрел в
детстве. А потом детство кончилось, и вместе с ним ушли шестидесятые годы. Все
стало гораздо хуже. Но фильм остался. Понимаешь? И героиня его была все такой
же: юной, веселой, красивой. Как ты. И я любил этот фильм и ее в фильме больше
всего на свете.
- А та актриса, - спросила Ли, - ты познакомился с ней?
- Нет. Но я ее встретил спустя двенадцать лет. Ты понимаешь, она осталась
красивой, даже молодой, но она была уже другая, понимаешь, совсем другой
человек, а той, "кавказской пленницы", не было, она исчезла безвозвратно, она
продолжала жить только в фильме и в прошлом, с которого фильм был снят, как
яблоко с дерева. И потому я знал, что никогда не встречу ее. Но вот встретил.
Тебя встретил. И я люблю тебя, Крошка.
Ли ничего не ответила. Он только почувствовал, как приближаются ее губы и поймал
их своими.
Потом он сказал:
- Между прочим, "Песенка о медведях" как раз была написана для этого фильма.
- Для какого фильма?
- Для "Кавказской пленницы".
- А... Ну, тогда будет очень просто разыскать его. Я обязательно разыщу.
Обязательно, - повторила она. - А вообще, зайчик, мы все очень плохо знаем
историю. По совести говоря, стыдно не знать, из какого фильма взят супершлягер.
Их ведь не так много, супершлягеров. Я в музыке профан и, кроме "Yesterday"
Леннона и Маккартни, "Grunlied" Штарвица да "Апельсинов с неба" Чачина, пожалуй,
ничего больше и не назову.
Женька потом удивлялся, о какой чепухе ухитрялись они говорить, в то время как
он не знал, что такое сеймер, а она даже не представляла себе, как четверка
Черного попала в Норд и что они намерены делать дальше.
- Слушай, - вспомнил вдруг Женька, - ты говорила про этого дикаря, которому я не
смог бы объяснить, что такое деньги. Я вот что хотел спросить: что же, люди
двадцатого века для вас теперь дикари?
- В каком - то смысле - да. Понимаешь, мы ушли от вас дальше, чем вы от дикарей.
Это трудно понять, но это так. Не обижайся.
Мурашки пробежали по коже у Женьки. "Вот оно, настоящее объяснение
сверхчеловеческих способностей Ли: четверо сапиенсов в мире гомо супер! Их
посадят в клетку и будут изучать". Стало зябко. Он потянулся за рубашкой и надел
ее. "Да нет, чушь, не может быть, не верю. Это обыкновенные люди, и у них все
так же, и хорошее и плохое".
- А я не верю, - сказал Женька вслух. - Люди в ресторане - такие же, как мы. Они
меня слушали, разинув рот.
- Ты не понимаешь, зайчик, это же Норд.
- Что значит "Норд"? - вспомнились рассуждения Цанева и Станского. - Это
резервация для слабоумных?
- Не резервация, но что - то вроде. Понимаешь, здесь центр зеленых, поэтому...
- Черт возьми, но ты же не объяснила мне, кто такие зеленые!
Женька начал нервничать, вскочил, принялся почему - то одеваться. Ли все так же
лежала на постели.
- Зеленые, - сказала она, - это те, кто выступает против сеймеров.
- Ура! - воскликнул Женька. - Теперь мне все понятно. А сеймеры - это то, против
чего выступают зеленые. Ну, а если серьезно, Ли, что же такое сеймеры? Они же
сибры. Я правильно запомнил?
- Правильно. Сеймеры... - Ли замялась. - Сеймеры - это все. Сеймеры - это основа
жизни.
- Черт возьми! - снова взорвался Женька. - Но как же, в таком случае, можно
против них выступать? Как можно выступать против основы жизни?
- Очень просто, - сказала Ли. - Жили же вы без сеймеров - и ничего. Так вот,
зеленые считают, что надо и сейчас без них жить.
- Интересно, - произнес Женька. Он уже отчаялся понять, что такое сеймер
(наверно, какой - то новый источник энергии), да и так ли это важно? - А можно
без них жить на самом деле, без сеймеров?
- На самом деле - нельзя. Ну вот подумай, можно было в конце прошлого века жить
без электричества? Теоретически, наверно, можно, а на самом деле - нельзя.
- Я понял! - объявил Женька.
- Молодец, - похвалила Ли.
И тут раздался стук в дверь.
Собственно это был не стук, а удар в дверь. Никто не спрашивал разрешения войти
- они просто ворвались в номер. И за те короткие секунды, что прошли от первого
услышанного Женькой громкого звука до появления зеленых в проеме двери, он успел
подумать с горьким чувством обиды на самого себя о том, что так и не спросил у
Ли о главном. Теперь, по мгновенной ассоциации с этим грубым вторжением, главные
для Женьки вопросы - об отрубленных руках, о девушке в лифте, о каннибальском
блюде - всплыли в мозгу во всей кошмарности их обнаженной сути, и нелепое, но
вместе с тем страшное ощущение захлестнуло Женьку: поздно, теперь уже поздно,
теперь он никогда не узнает ответов на свои вопросы. И это не было ожиданием
смерти или страхом лишения свободы без права задавать вопросы - о такого рода
последствиях Женька подумать не успел, - а была это именно обида, наивная,
смешная, детская обида на то, что он не успел спросить у Ли обо всем, о чем
хотелось, и теперь, как бы ни повернулись события, все будет уже не так, не так,
не так...
Гостей было шестеро. Сначала в комнату буквально впрыгнули двое в зеленой
одежде, являвшей собой странную смесь военной формы и спортивного костюма. Они
замерли в напряженных позах, равно готовые к стрельбе и рукопашной. В вытянутой
правой руке каждый из них держал небольшую плоскую коробочку с выемкой для
указательного пальца, с кнопкой под большим и с угрожающим отверстием в торце.
Следом в комнату величественно вступил чернявый красавчик в элегантней
...Закладка в соц.сетях
