Жанр: Фантастика
Проходящий сквозь стены
...и
руками и хитрющими птичьими глазами, постреливающими по сторонам из-под сросшихся
черных бровей. Оба принужденно смеялись и несли полный бред, где смешалось столько
всякого, что разобрать суть представлялось делом абсолютно безнадежным. Стоило им
появиться, как здоровяк во всеуслышание обратился к приятелям с предложением "немного
побесчинствовать". Остроносый заявил, что бесчинствовать ему неохота, а охота
побезобразничать. Здоровяк сказал: "Эва, какой ты продуманный!" Остроносый немедленно
возразил, что человек продуманным быть не может, ибо это - прерогатива сюжета, плана и так
далее. Здоровяк строптиво не соглашался. Завязался спор о терминах. Долговязый в их
перепалку не встревал, продолжая отрешенно перебирать компашки. Мне вдруг бросились в
глаза его кисти. Чудовищные лапы, каждая размером с наибольшую конфорку электроплиты.
Уверен, он без труда смог бы поднять одной рукой суповую тарелку, обхватив ее кончиками
пальцев по периметру. А то и вовсе накрыть ладонью. Или, например, облапить чью-нибудь
макушку, эдак сдавить...
У меня заломило в висках. Бежать, подумал я. Но зад как будто прирос к стулу.
Тем временем подозрительные типусы, продолжая балаганить, живо сгоняли за едой и,
садясь, врезались коленями в легкий пластиковый стол. Оба сразу - чтобы наверняка.
Стаканчик долговязого опрокинулся, выплеснув лужицу горячей темной жидкости. Он
проворно сдернул со стола просмотренные диски, потянулся за салфетками. Виновники
радостно загоготали, объявляя сезон безобразий и бесчинств открытым, сейчас же пообещали
усатому купить новый кофе... И предложили безотлагательно перебраться на другое место.
Свободным оставался один-единственный столик.
Рядом со мной.
Я занервничал. Теперь даже бежать было поздно. Все равно пришлось бы огибать их,
причем проходить крайне близко - долговязому только руку протянуть. Как вариант -
скакать зайцем через оградку. И даже то обстоятельство, что они наконец закончили молоть
чепуху и взялись обсуждать какие-то компьютерные программы, связанные с "расчетами по
методу конечных элементов", ничуть меня не успокоило. Беседа вполне могла оказаться
"шумовой завесой", усыпляющей мою бдительность. Тем более у меня сложилось стойкое
впечатление, что один только бледный умница был знаком с предметом разговора на уровне
квалифицированного специалиста. Двое других - профанировали. Хоть и весьма умело. К
тому времени, когда послышался знакомый рык мотоциклетного мотора, я запугал себя до
окончательной потери аппетита.
Оказалось, напрасно. Стремительно покончив с трапезой, компания удалилась. Еще за
десертом они успели переключиться на литературу и поминали сейчас добрым словом писателя
Лазарчука и его "Опоздавших к лету". В мою сторону они даже не взглянули.
Убеев подъехал вплотную к ограде кафе, заглушил двигатель и направился ко мне, снимая
темные очки. Меч на боку отсутствовал. Его заменял знакомый лисий хвост с белым кончиком,
прилаженный к поясу плаща. Значит, Хромец навестил-таки двор стройки. И, видимо, сражение
с гипотетическим сторожем и реальными комарами было им выиграно. Не ценой ли китайского
тесака?
Жерар семенил рядышком. Вид у обоих был удовлетворенный.
- Готово дело? - спросил я с надеждой.
- Шелупень, - вместо ответа пренебрежительно отмахнулся Убеев. - Хренота из-под
ногтей. Собственного хлебореза испугались, будто кары небесной. В штаны напустили.
Пришлось оставить на память. Пусть в красный угол фанзы своей повесят и молятся.
Я тут же представил себя на месте одного из братцев-горошков, оставшихся без могучего
и непобедимого командира Хуана. Грохочущий "Харлей" летит прямо на меня. Самурайская
рожа Железного Хромца кривится в предвкушении близкой кровавой бани. Зеркально
отсвечивающий тесак чертит смертоносные круги, каждый из которых может уже через
мгновение перечеркнуть именно мою шею. Хлопающий полами кожаный плащ напоминает
крылья гигантского десмода - летучей мыши-вампира. И оскаленная пасть Жерара меж рогов
руля, изрыгающая попеременно пламя, проклятия и угрозы... Трудно сохранить штаны сухими.
- Так все о'кей? - уточнил я, отгоняя жуткое видение. - Нам никто больше не
угрожает?
- Никто и ничто, - самодовольно изрек Железный Хромец, устраиваясь напротив меня,
вытянул ногу в ортопедическом сапоге и сладко потянулся. - Приняв мою опеку, Павля, ты
сделал единственно правильный выбор.
Бес тем временем вспрыгнул на соседний стул. Потоптался, устраиваясь. Наконец уселся
в позе бдящего суслика и, заглядывая мне в глаза, скроил умильную мордашку, взывающую к
чувству сострадания. Он хотел жрать.
Ну, стало быть, действительно порядок. Почувствовав огромное облегчение, я
возвратился к ужину. Жерар от возмущения громко клацнул зубами и требовательно затявкал.
Ах да. При свидетелях он - обыкновенный песик. Грех было этим не воспользоваться.
- Что такое? Неужели папина крошка проголодалась? - просюсюкал я, упиваясь
безнаказанностью этого маленького свинства. - Папина крошка хочет ням-ням?
Жерар заскулил и начал приплясывать он нетерпения. Он был готов зваться папиной
крошкой. За курочку-гриль он был готов стать кем угодно.
Миловидная женщина, кормившая отпрыска пирожным, хрустально засмеялась и
повернула карапуза в нашу сторону со словами: "Смотри, как собачка танцует". Дитя счастливо
захлопало в ладошки, мамочка, пользуясь моментом, стерла с его мордашки крем. Я не
исключал возможности, что они вскорости захотят подойти поближе, погладить "собачку".
Впрочем, выглядели они на редкость безобидно, а мамочка так еще радовала глаз изяществом
фигурки и какой-то удивительной нежностью черт. Что касается ребенка... Я тот еще знаток
детской красоты - однако, думается, его с полным правом можно было назвать
прехорошеньким. Румяный, кудрявый, в матросском костюмчике... Херувимчик.
- Да, да...- квохтал я, исподтишка за ними наблюдая. - Ну конечно папочка угостит
своего голодного ушастика. Сейчас, сейчас... Овлан Мудренович, вам взять что-нибудь?
Убеев отрицательно покачал головой и достал сигареты. Взгляд его был устремлен в
небеса.
Через минуту я возвратился с порцией "хот догов". Жерар рассержено фыркнул, а Убеев
трескуче захохотал и показал мне большой палец.
- Допытываться подробностей операции, как я понимаю, бесполезно? - спросил я и
запустил ложку в мороженое.
- Подробности, подробности... Бесполезно не допытываться. Бесполезно рассказывать.
Понимаешь? Это нужно было видеть. Собственными глазами...- Убеев вдруг резко
перегнулся через стол и заглянул в мой стакан. - Слушай, а кофей здесь подают?
- Растворимый какой-то, - сказал я.
- Извращенцы. А чай?
- "Пиквик", кажется. В пакетиках.
- Извращенцы и вредители, - заключил он. - Стрелять таких надо. Хм... так, может,
мне здесь боезапас растратить?
Убеев начал задумчиво ласкать под плащом рукоятку пистолета и посмотрел на хозяйку,
орудовавшую подле гриля. Хозяйка была сравнительно молода и по-своему привлекательна.
Хоть и не в моем вкусе. Сексуальная блондинка, обладающая бюстом ледокольного типа,
громким голосом и еще более громким смехом. Ее форменная юбчонка выглядела чересчур
короткой для работницы общественного питания, а декольте слишком глубоким. Узкие глазки
Железного Хромца, моменталъно отметившие оба излишества, плотоядно блеснули. Он
пригладил острые концы бакенбард и повторил, совершенно другим тоном:
- Так, может, мне здесь боезапас растратить?..
- Не сейчас, старичок, - сквозь зубы прошипел Жерар
- Почему нет? - мурлыкнул Убеев, подбирая калечную ногу с явным намерением
встать. - Сатириаз, мои юные друзья, - это зверь в ряду мужских заболеваний особый.
Требует со стороны недужного уважения. И даже потворства. Иначе, знаете ли, пройдет. А что
взамен? Импотенция... тьфу-тьфу-тьфу! Простатит, опять же не к столу будь сказано... Посему
- айн момент. Я вас ненадолго покину...
Жерар тоскливо взвыл. Он знал, чем это "ненадолго" обычно заканчивается.
Нужно было что-то оперативно предпринимать.
- Слышь, шайтан, - вполголоса сказал я, отодвигая опустевшую вазочку и прикрывая
рот ладонью. - Ты так кушаешь, смотреть приятно. Но забыл тебя предупредить... Видишь
милую тетушку, что за стойкой? Знаешь, для чего она так рот накрасила? (Убеев
насторожился.) У нее та-акой герпес на губище сидит... Гнойный. Во, с ноготь! И как ее только
кормить людей допустили... Ты вообще-то сильно мнительный на этой почве? Заразиться
боишься?
Бес, как выяснилось, был на этой почве мнительный. Причем сильно. Он очень
натурально поперхнулся сосиской и обратил на меня полный мучительного ужаса взгляд.
Железный Хромец сдавленно ругнулся.
- Прости, напарник, - безмятежно сказал я Жерару. - Думал, тебе по барабану.
Хочешь соку дернуть?
Бес остервенело замотал башкой.
Однако сатириаз Железного Хромца было уже не унять. Он сейчас же перевел прицел на
мамочку кудрявого любителя пирожных. По-моему, там ловить было нечего. На пальце у нее
имелось обручальное колечко, глаза при взгляде на сынишку лучились светом - словом,
выглядела она счастливой в материнстве женой, а отнюдь не рисковой искательницей
приключений. И все-таки Убеев на что-то рассчитывал.
- А давайте теперь поедем, - сказал я побудительно и бодро. - Все уже сыты. Чего тут
валандаться.
- Айн моме...- начал было возражать Убеев, но вдруг проглотил окончание и
поскучнел.
Перемена настроения объяснялась элементарно: в кафе возник новый персонаж.
Это был экземпляр совершенно особой породы. Молодой мужчина с красивым
выразительным лицом, сложенный как античный бог. Могучий и подвижный, точно большой
хищный кот. Я бы сравнил его разве что со Стукотком - еще до того, как над лейтенантом
поработали кулаки Жухрая. И знаете, я бы очень сильно задумался, на кого ставить. Хоть в
конкурсе "Мистер Вселенная", хоть на ринге. Даже учитывая факт, что опричника я знал в
деле, а этого кренделя увидел впервые.
Появление атлета было встречено радостным визгом ребенка и полной любви улыбкой
женщины. И без того чертовски милое, ее личико стало поистине прекрасным. Вмиг сделалось
ясно, кому безраздельно принадлежит ее сердце, кто еженощно упивается ее божественным
телом. Кому она, выражаясь языком куртуазных романистов XIX века, подарила румяного
малыша. Впрочем, по-другому о ней выражаться было просто невозможно. Прелестная
женщина.
Атлет расцеловал свое семейство, что-то шепнул жене и, как мне показалось, одним
движением оказался подле нас. Такого попросту не могло быть - нас разделяло приличное
расстояние, а еще столы, стулья, велосипеды мальчишек. Но - было.
Напуганный бес кувырком слетел со стула и схоронился за моими ногами.
- Салют стратегический, господа, - пророкотал атлет глубоким бархатным голосом и
широко улыбнулся. Приветливости в этой улыбке было с гулькин клюв.
Я затравленно пискнул: "сте". Но он смотрел только на Убеева. Наверное, учуял своим
хищническим нюхом исходящую от того похоть и догадался, кому она адресована. А лицо
Железного Хромца менялось с катастрофической скоростью. Оно враз постарело, обычная
спесивость улетучилась бесследно, уступив место чему-то небывалому - чему-то наподобие
виноватого испуга. Так мог бы выглядеть ничтожный конюх, уличенный в преступном
вожделении к императрице и брошенный перед грозным императором на колени.
- Здравствуй, дорогой, - сказал он со среднеазиатским акцентом, которого я от него ни
разу не слыхивал прежде. - Тебе чем-то помочь? Спрашивай, пожалуйста.
- Как вам здешняя кухня? - Император развлекался. Он покамест размышлял, разорвать
ли срамника лошадьми, изгнать ли за пределы государства, привязав к хвостам все той же
конской четверки, или просто втихаря удавить. Боюсь, от того решения, которое он примет,
впрямую зависела и наша с Жераром судьба. Как соумышленников.
Убеев астматически запыхтел и совсем уж через силу выдавил:
- Спасибо, дорогой, все замечательно. Хорошо покушали.
- Рад за вас, - сказал атлет.
Как же, рад. Таким тоном желают поскорее сдохнуть закадычному врагу-
Больше оба они не произнесли ни звука. Этот тип возвышался подле нас как изваяние
Аполлона в садах Сан-Суси, и я вдруг сообразил, что он так и будет стоять, холодно улыбаясь,
пока мы отсюда не уберемся. Или пока его поза и ухмылочка Убеева на драку не
спровоцируют. Ой, лишенько-лихо...
Вскоре сообразил это и Убеев. Но к драке с таким волкодавом он не был расположен.
Поэтому выкарабкался из-за стола, принудительно расправил плечи во всю ширь и, нервно
теребя лисий хвост, двинулся к мотоциклу. Я, подхватив Жерара, торопливо шмыгнул следом.
Уже покинув кафе, я не удержался и обернулся, чтобы еще раз посмотреть на человека,
который способен нагнать страху на самого Железного Хромца.
Дьявольщина! Он находился тут, прямо за моим плечом!
- Парень, - сказал он тепло и проникновенно. Да только в глазах его была арктическая
стужа. - Меня до смерти раздражает нечисть, ищущая популярности у моих близких. Поэтому.
Если ты или твой бес еще хоть раз возникнете в поле зрения моей жены или ребенка...- Он
сделал длинную паузу, за время которой мы с Жераром успели придумать по десятку
окончаний незавершенной им фразы. Ни одно из них не было похоже на рождественскую
сказку. Атлет прищурился. - По вашим смышленым лицам вижу, что продолжать не
обязательно. Доброй ночи, господа.
Железный Хромец яростно пнул рычаг стартера.
Глава одиннадцатая
ДОВЕРЧИВОСТИ ГОРЬКИЕ ПЛОДЫ
Дав прогадиться императрицынским водителям (описание собственных ощущений я из
скромности опускаю), обложив со всей ласкою нерасторопного служителя подземного гаража,
пнув дверь чересчур медлительного лифта, распугав бешеным взглядом компанию мальчишек
на лестничной площадке, в квартире своей Убеев первым делом прошагал на кухню, где
единым махом всосал полстакана "Смирновской можжевеловой". Пожевав горбушку
"Бородинского" с горчицей и хреном, он тяжко задумался на минуту, сказал: "А хули тут!" -
и тяпнул добавки. Уже по-гвардейски, безо всяких, понимаете, гражданских излишеств
наподобие закуски. Отчасти восстановив таким образом душевное спокойствие, он с
омерзением содрал наряд супергероя (а с ним изрядную долю брутальности), влез во
фланелевые брюки, стеганый ромбами атласный халат и вычурные сафьяновые шлепанцы с
загнутыми носами, распустил самурайский волосяной пучок на макушке и расслабленно
повалился в кресла.
- Э-э, Павля, - проговорил он оттуда, окутанный роскошными клубами табачного
дыма. - Ты чего как неродной? Ты давай, того... располагайся. Будь как дома и так далее.
Вопросы какие-то возникнут - к Жерару. Он у нас главный квартирмейстер и распорядитель
по хозяйственной части. А Овлана Мудреновича минут тридцать не кантовать. Ибо он
старенький, ему потребна кволити релаксейшн. О'кей?
Интересно, кто-нибудь намекал Убееву, что его неуклюжие попытки говорить на
молодежном арго выглядят просто жалко?
- Хорошо, - сказал я.
- Ну вот и славно, - сказал он и нахлобучил на голову огромные студийные наушники,
извлеченные откуда-то снизу. Потом как-то эдак покряхтел горлом, откашлялся, поклекотал -
и запел. "Куда, куда вы удалились..." Голос у него был - закачаешься. Поставленный.
Громкий. Что-то среднее между фальцетом и дискантом.
Голос был, зато слух... Без мишки косолапого в убеевском детстве не обошлось.
Я растерянно потоптался и пошел искать Жерара.
Конечно же, он кушал. Стоял подле распахнутого холодильника и с упоением лакал из
яркого пластикового корытца витаминизированный творожок "Danon". Сосиски заразной
трактирщицы не пошли ему впрок.
- Так вот, значит, где твоя берлога, - сказал я.
- Ну натурально. - Он облизнулся.
- Давно? - Я опустился на табурет.
- Лет пять. Как со старухой Рукавицыной расплевался. Паша, будь любезен, во-он тот
глазированный сырок на верхней полке. Не в службу... Мне, мне. Угу, гран мерси.
- Рукавицыной... Что-то знакомое...- пробормотал я. И вдруг меня осенило: - А,
виконтесса де Шовиньяк!
- Баронесса.
- Ах да, прости. Конечно же баронесса. Но, зверь...- Я в замешательстве шмыгнул
носом. - Разве она существовала в действительности?
- Позволь?.. - он недоуменно приподнял бровь. -
Ты же сам...
- Понимаешь, я ее выдумал. От зонтика до титула.
- Брось заливать, - не поверил бес. - А как же детали? Этюды Гогена, покойный
муж-барон, любовь к юношам, русскому мату, ботфортам и мини-юбкам с кружевами. Брось,
брось, напарник. Поверить, что ты меня не разыгрываешь...
- Глупо было бы...- опередил я его. Он ревниво взглянул на меня:
- Если ты начнешь еще к месту и ни к месту вставлять "колоссально"...
- ...То сплошь покроюсь лохматой шерстью и у меня вырастет красивый пушистый
хвост, - подхватил я.
- Красивый и пушистый - это вряд ли, - с сомнением заметил Жерар. - Скорей
розовый, голый, задорным таким колечком. И нос станет пятачком.
- Да у меня сейчас уже такой, - сказал я, приподнимая кончик носа пальцем. -
Хрю-хрю. - Тебе идет, - сказал он. После чего мне была поведана подлинная история
злоключений беса в Париже и освобождения его из рабства окаянной Наталии де Шовиньяк
благословенным Овланом Убеевым. Баронство де Шовиньяков было не то чтобы
сомнительным, но сильно подпорченным примесью худородной крови. Когда тридцатилетний
Жиль де Шовиньяк вернулся в тысяча восемьсот тридцать втором году из Алжира не тем
блестящим офицером, коим отбывал на войну с повстанцами Абд аль-Кадера, а одноногим и
одноухим инвалидом, дела древней фамилии понеслись под откос со скоростью самума. Не
стяжавший желанной военной славы в Западной Африке, Жиль пустился во все тяжкие. Он
кутил, играл и дрался на дуэлях. Стрелял он изрядно, вспыльчивости (называемой ныне
поствоенным синдромом) был неописуемой, поэтому денежки на подкуп лиц, обязанных
расследовать возникновение подозрительных трупов с пулевыми ранениями, текли рекой.
Вскоре река обмелела. Настал черед закладных расписок. Когда выписывать их стало более не
на что, Жиль докатился до того, что ответил согласием на чудовищное предложение
ростовщика-армянина. За списание долга "поделиться" титулом. Каким образом? Жениться на
единственной его дочери.
Впрочем, впоследствии Жиль ни разу о том не пожалел. Мариэтта, девица, чья внешность
была весьма далека от канонов французской красоты того времени (приземистая, усатая,
смуглая и черноволосая), оказалась на редкость милой и заботливой женой и страстной
любовницей. В приданое за ней, кроме списанных долгов (кстати, векселя и закладные на
всякий случай хранились все-таки у предусмотрительного тестя), был дан крошечный забавный
песик. Очень скоро выяснилось, что малютка Жерар - отродье дьявола, приставленное старым
Жоскеном Торе (Гургеном Торосяном) следить за порядком в семье дочери. "Ну, разумеется,
кому и знаться с нечистым, как не ростовщику", - решил Жиль де Шовиньяк. Видевший
ужасы войны, изувеченный ею и уверившийся, что Бог оставил детей своих, он отнесся к
присутствию в доме беса индифферентно. Не лезет с предложением душу продать, и ладно. Тем
более, с ним интересно было побеседовать. О политике, науке и искусстве (Мариэтта при всех
достоинствах образована была не так чтобы очень.) Пофилософствовать, помечтать. Даже
выпить. Наконец, перекинуться в картишки. Мухлевали при этом оба.
Когда Жиль умирал, он призвал к себе беса и сказал: "Может, мне гореть за это в аду, но я
любил тебя, негодник". Те же слова повторил на смертном ложе лет сорок спустя его сын
Шарль.
Словом, парижское бытие Жерара текло сравнительно безоблачно. Ровно век. До тех пор,
пока в семью де Шовиньяк не вошла русская дворянка Наталия Рукавицына. Ни эмиграция, ни
жалкое существование последних лет не сломили гордого и заносчивого нрава гиперборейской
прелестницы. Первым делом она заявила, что говорящие звери провоцируют Армагеддон,
который и так приблизили проклятые комиссары, поэтому закон впредь будет таков: скоты
молчат. Каждое слово, произнесенное Жераром, будет наказываться трехдневным заточением в
нарочитый ящик, убранный изнутри фотографическими изображениями страниц Псалтири.
Сорокалетний барон Огюст де Шовиньяк был настолько околдован юной красотой жены, что
согласился безропотно. Ради "приобретения необходимого опыта" бес провел в ящике час.
Страшный час. То ему казалось, что он во чреве бронзового истукана Молоха, где в библейские
времена, размещенные по ящичкам - голуби и козлята отдельно, младенцы отдельно, -
сжигались жертвы этому страшному божеству. А то - что он в полости знаменитого медного
быка, где поджаривали живьем неугодных тирану Фаларису. Язык к исходу пытки у него
отнялся сам собой.
Но то было лишь начало его страданий. Дальше - больше. Собачка обязана откликаться
на свист, лаять; на потеху гостям ловить брошенные кольца, носить вкруг шеи бантик и т. д. и т.
п. Лет через двадцать такой, срамно сказать, жизни Жерар и сам стал считать себя животным.
Убежать без слов хозяина: "Иди, отпускаю тебя" - он не мог физически. Кроме того, он
чувствовал себя обязанным служить потомку старины Жиля и старины Шарля, - людей, с
коими связывало его слишком, многое. Дружба.
Жил он отныне в чуланчике, где пылились какие-то подшивки забытых газет и ссохшиеся
рулоны семейных портретов двухсот - трехсотлетней давности. Конечно, будет
преувеличением сказать, что он провел взаперти все эти годы безвылазно. У барона
сохранялись обширные знакомства, и время от времени песик переходил в руки то тех, то
других его приятелей, попавшихся на удочку сатанинского обаяния. Но рано или поздно бес
возвращался к де Шовиньякам. Где с горечью обнаруживал, что Огюст по-прежнему без ума от
жены. И отчаянно страдает оттого, что бедняжка не имеет возможности побывать на родине, в
своем милом поместье под Псковом, откуда была увезена еще бессловесной крошкой. "Ах, там
меня сейчас же расстреляют чекисты! Или бросят на поругание немытым мужикам, этим
жутким колхозным председателям..." Барон плакал вместе с Наталией и покупал для нее все,
что было хоть как-то связано с Россией: книги, ноты, патефонные пластинки, произведения
искусства, эмигрантские журналы, прялки, самовары, балалайки, награды опустившихся
офицеров и прочее и прочее. Баронесса же вела себя странно. Вначале бурно радовалась
приобретениям, а затем со слезами негодования забрасывала их в ту самую каморку, где
коротал дни и ночи Жерар. "Не могу прикасаться к этому, - заламывала красивые руки
Наталия, - все, все русское прокажено! Печать дьявольская на всем, печать большевизма!"
Чулан мало-помалу заполнялся. А Жерар от безделья занялся изучением русского языка и
великой евразийской культуры, представление о которой, говоря начистоту, имел до той поры
достаточно туманное.
В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году барон совершенно случайно (Жерару для
обустройства этой случайности понадобилось, как нетрудно сосчитать, добрых полвека)
наткнулся на документы, доказывающие, что Наталия Рукавицына на самом деле никакая не
русская княжна, а то ли болгарская, то ли сербская, то ли греческая авантюристка. Впрочем,
умер он не от расстройства, а от старости - спустя год. Ему было уже под сотню. Баронесса же
стремительно впала в маразм. Она стала водить к себе мальчиков. За любовь расплачивалась не
только и не столько деньгами. Большей частью - драгоценными полотнами из коллекции
покойного мужа. Как и многие де Шовиньяки до него, Огюст считал долгом подкармливать
безвестных парижских художников. Вкус у баронов был отменный. Ранних вещей исполинов,
полубогов и просто талантов живописи скопилось на стенах и в хранилищах баронского
особняка предостаточно.
Овлан Убеев ко времени знакомства со сладострастной рамоличкой сменил множество
профессий. За плечами у него был опыт службы в советском элитном спецподразделении, а еще
кое-какие связи, нюх - и денежных предложений хватало. В Париж он возил контрабанду -
иконы, антиквариат. Оттуда - подлинники, а чаще подделки картин модных французских
маляров для скороспелых российских нуворишей. Понятно, что дорожки весьма небрезгливого
охотника за сокровищами и одного из возлюбленных Наталии де Шовиньяк рано или поздно
должны были пересечься.
Так и случилось. Преодолевая отвращение, Убеев подарил дряхлой развратнице
незабываемую ночь в объятиях экзотического "филиппинского хилера", роль которого
исполнил самолично. За что был вознагражден аллегорической акварелью, изображавшей
соблазняемую Фавном наяду (оказалось, дешевкой), довольно скромной суммой в живых
деньгах и карманного формата псом.
(Вообще говоря, Жерара Наталия предлагала всем своим любовникам. Безуспешно. Что
заставило Убеева согласиться принять живой подарок, он впоследствии и сам не мог толком
объяснить. Жалко стало.)
Как выяснилось, пес был говорящим. Даже по-русски. И почти без акцента.
Откровенно говоря, бес и отставной контрразведчик были одним миром мазаны, а посему
общий язык нашли мгновенно. Жерар стащил у Наталии для Убеева десяток приличных
полотен (предательство? бросьте! - все равно бароном Огюстом род де Шовиньяков
исчерпался: балканская обманщица была помимо всего бесплодна) и познакомил со всеми ее
бывшими "bien-aimees ", что принесло Железному Хромцу еще несколько шедевров по
бросовой цене. А когда Интерпол добрался-таки до "международной преступной группировки,
промышлявшей контрабандой предметов искусства", помог избегнуть пусть французской, но от
этого ничуть не романтичной тюрьмы. С тех пор они не расставались.
- Так что не ври, будто про эту старую ведьму из головы сочинил, - тявкнул в
заключение бес. - Уж признайся, что у Сулеймана вынюхал.
Без толку было доказывать обратное. Я неопределенно подвигал руками и головой, что
можно было истолковать хоть "ну ты меня уделал", хоть "не веришь - дело твое".
- То-то же, - удовлетворенно сказал бес. - Хочешь сырок? Там еще есть.
- Сытехонек. В кафе натрескался. Слушай, - при слове "кафе" возвратилась мысль,
которая мучила меня, будто соринка в глазу, на протяжении последнего получаса, - тебе не
показалось, что тот ревнивец, что на нас набросился, хорошо знаком Железному?
-
...Закладка в соц.сетях
