Жанр: Фантастика
Проходящий сквозь стены
...ту, и его обрабатывал Жерар. Пока что всего лишь психологически.
В комнату вбежала возбужденная Зарина, принялась перерывать ящики комода. Наконец
извлекла бархатную подушечку, густо утыканную швейными иглами, торжествующе
осклабилась и исчезла. Эта суета, отдающая затхлым запашком гестаповских подвалов,
тревожила меня все больше. Неужели в самом деле придется присутствовать при пытках?
Дьявольщина! Я встал и двинулся в ванную.
Не успел я до нее дотопать, как меня перехватил Убеев.
- Овлан Мудренович...- заканючил я дрожащим голосом.
- Ти-хо! - Он приложил палец к губам и увлек меня обратно в гостиную.
- Ты мне под дверью темницы разброд и шатание в рядах не демонстрируй! Хе-хе. Ну,
чего тебе?
- Овлан Мудренович, вы в самом деле собрались вгонять ему иголки под ногти?
- О, май Год! Павля, ты спятил. Разумеется, нет. Но пленник должен почувствовать,
ощутить самою шкурой и особенно тем, что под ней находится, что мы настроены более чем
решительно. Иначе просто пошлет подальше. Крепкий орешек. Сразу видно - профи. Как
качественно убогоньким прикинулся, а? Даже я по...- Убеев закашлялся. - Даже я поверил.
- Вы здоровы? - с беспокойством спросил я. - Может, к врачу?
- А! - Он отмахнулся. - Заринка посмотрела, говорит, все о'кей. Этот долбоежик
здоровенный своим кулаком мне вроде как еще и пользу принес. После его массажа мокрота в
бронхах начала отходить, что ли...
- Какая мокрота?
- Ну, со смолами, с сажей. Из-за курения образовывается. Не бери в голову, короче. Ты
вот что... Если тебя наша суета пугает... Ты спать ложись.
- А шум? - сказал я.
- Тоже проблема! А наушники на хрена? Сейчас выберем что-нибудь спокойное. По
классике прикалываешься? Отлично. Бетховена заведем, уснешь как младенец. Прям тут в
кресле и располагайся. Покойно, мягко. Лучше, чем в кровати, ей-богу. Тем более в спальню я
уже Заринку отправил. А она тебя стесняется. Ну, давай устраивайся. Во-от, а я тебя пледом
укрою.
Заснуть я не заснул, но, кажется, задремал. Потом вдруг отчаянно запахло тухлятиной, и я
открыл глаза. На широком подлокотнике рядом с моей головой устроился Жерар. Склонив
голову на плечо, он пристально смотрел мне в лицо. Воняло от него. - Привет, зверь. Вы
закончили? Что-то прояснилось? - спросил я, стягивая наушники. Классная модель - столько
времени прошло, а никакой усталости.
И лежать в них оказалось вполне удобно. Надо будет такими же обзавестись.
- А то. Иначе глупо было бы...- тявкнул бес. - Только боюсь, не все, что прояснилось,
тебя обрадует. Сожалею...
- Обрадует, нет - рассказывай. И, знаешь, зверь, отодвинься малость. От тебя чем-то
несет.
- Это изо рта, - печально сообщил бес, даже не подумав отодвинуться.
- Зубы?
- Желудок... Паша, мне, правда, очень жаль, - сказал он, потупившись. Сопровождая
слова, из его пасти вырвалось гнусно смердящее облачко.
- Да чего жаль-то? - рассердился я, морща нос. Это какого ж дерьма нужно было
нажраться, чтобы в утробе так круто забродило?
- Не чего. Кого. Тебя, Паша. - Он поднял глаза. - Прости. Давайте, ребята.
Железные руки Убеева прижали меня к спинке кресла. Изо рта беса обильно потекли
струи белесого душного пара. Я бы, наверное, извернулся. Да только на ноги мне навалился,
сосредоточенно пыхтя, Кракен! Всей своей тушей.
Лица у всех, кроме пса, были замотаны мокрыми тряпками.
Воздуха, который оставался у меня в легких, хватило минуты на полторы. Как раз, чтобы
успеть вспомнить ту массу казавшихся случайными несообразностей, что происходили
последнее время с Жераром. И то, что кракены зачем-то забрали его из моей квартиры. И то,
что отправляли его вместе со мной в "Скарапею", а после - платили деньги хитрому
Семенычу за его "поимку". И то, что он неизменно был категорическим противником моего
возвращения к Сулейману. И то, что заступался перед Стукотком за кракенов в
старокошминском Дворце детского творчества. Бес был на их стороне. Вместе с другом
Убеевым. С самого начала. Во всяком случае, с того момента, как услышал от меня о "Гуголе"
и неземном происхождении "делового партнера" Леди Успех и Элегантность. С момента, когда
сверхъестественным своим нюхом почуял, за кого стоит играть. И это, конечно, он выдал меня
пришельцам после памятной ночи, во время которой я лицезрел эротику в спальне Софьи
Романовны. А дешевые пантомимы с нападением беса на Кракена и Кракена на Убеева? Да
такие удары, которые отвешивал Арест Хромцу, ухайдакали бы и полутонного племенного
быка, не говоря уже о стареньком калмыке. А у него всего лишь "отошла мокрота". Каким же я
был слепцом!
Выведя это заключение, я гневно посмотрел в бегающие глазки сатанинского отродья,
проговорил: "Зря я тебя не дотопил, паскуду!" - и с величавым достоинством казнимого
чернью монарха полной грудью вдохнул яд.
Глава двенадцатая
ТРУБИТ, ТРУБИТ ПОГИБЕЛЬНЫЙ РОГ!
Покачивало. Пряно пахло цветущими травами; их макушки гладили меня по туго
забинтованной гудящей голове, по связанным рукам и ногам. А еще пахло псиной, кислым
звериным потом и чем-то словно бы медицинским. Растительной настойкой на спирту, что ли.
Меня везли и средство передвижения, вызывающее странные ассоциации, заставляло
продолжать прикидываться бессознательным. Я лежал на животе, перекинутый через что-то
вроде лошадиного крупа. Только это была не лошадь. Животное обладало довольно длинной
шерстью и сравнительно узким, хоть и твердо-мускулистым, телом с острым позвоночником.
Ход его был неровен. Скорее скок, чем бег. Это вполне мог оказаться пес или волк. Матерый
волчара, способный нести на себе человека, будто ягненка. Этакий вервольф, охотник до
людского мясца. Или же (я обмер, напуганный ужасной догадкой) цзин. Лис-оборотень родом
из Китая.
А о том, что тащившая меня тварь не просто вьючное животное или безмозглый
хищник-каннибал, догадаться было проще простого.
Она умела говорить.
И молчать была несклонна. Она ворчливо и по большей части невнятно бормотала; голос
ее почему-то казался мне отдаленно знакомым. Недовольство, судя по долетавшим
разборчивым обрывкам, обращено было на меня. Вернее, на то, что ей, измученной твари,
приходится надсаживаться, транспортируя эту тушу. И это вместо того, чтобы прямо на месте
обстряпать дельце и спрятать концы в воду.
Использование по отношению к моей персоне мясницкого определения "туша" да еще в
контексте с "концами в воду" радовало не так чтобы очень. Утешало лишь то более-менее
ясное обстоятельство, что номер брюзги-носильщика был, видимо, шестнадцатый и решал мою
судьбу кто-то другой. Но кто?
Надо полагать, тот, кому адресуются жалобы.
Я на миллиметр приоткрыл один глаз.
- Тпру, волчья сыть! - прозвучал властный окрик. - Стой, залетный. Привал. Наш
шустрик оклемался.
Носильщик издал торжествующий вопль и тотчас стряхнул меня наземь.
Падать было невысоко.
Застукали, подумал я, открыв оба глаза... И с диким стоном: "Только не это!!!" -
зажмурился вновь, страстно моля про себя кого-то большого и всемогущего, чтобы оказалось,
что это мне только почудилось! Хоть бы это всего лишь померещилось! Пускай в горячечном
бреду, пускай под воздействием наркотика - но пусть это будет не взаправду. Не наяву.
Дружный смех, вырвавшийся из двух глоток, и покровительственное похлопывание
твердой лапой по плечу доказали, что мольбы безбожника и еретика услышаны быть не могут.
Или не могут быть удовлетворены. Подавив рвущийся наружу всхлип отчаяния, я медленно
поднял веки.
Блудотерии сидели, склонив головы в разные стороны, и выжидательно смотрели мне в
лицо.
- А поутру оне проснулись, кругом измятая трава! - дурашливо проорал самец и,
высоко подпрыгнув, перевернулся через голову. - То не трава была измята...
- Вот такие мы усталые, - не поворачивая головы, констатировала самка тоном
школьного завуча. - Такие измотанные...
Самец осекся и растерянно всхрапнул. Длинные уши, только что задорно стригшие воздух
над его хребтом подобно огромным старинным портновским ножницам, вмиг уныло повисли
вдоль щек. Морда, и без того продолговатая, вытянулась еще сильнее.
- Любовь моя... Так это же от избытка чувств... Единичный порыв... Так сказать, ле
реялиссмент бреф де ль'активитэ . Боюсь, сейчас наступит ремиссия оживления и тогда я, -
голос его начал слабеть и подрагивать, - возможно, я даже потеряю от истощения сил
сознание... Ах, мне уже дурно... - Нуте-с, как ты себя чувствуешь, дорогой? - спросила меня
самка, всецело игнорируя испускаемые канючащим голосом причитания благоверного. -
Голова кружится?
Имея подобного супруга, обман она, думается, научилась чуять в любой форме и при
любой его концентрации, поэтому я решил быть откровенным:
- Немного.
- Я рада. Что ж, значит, дальше пойдешь ножками. Осталось не так уж далеко.
- Докуда?
Она в сомнении пожевала воронкообразным ртом (пухлые черные губы при этом
двигались прямо-таки непристойно) и сказала:
- До нашей скромной норки.
- Полагаете, это так уж обязательно? - заговорил я, рывком садясь. Голову сдавила
боль, в глазах запорхали мотыльки траурной расцветки. Я поморщился, но продолжал: -
Поверьте, мадам, я чрезвычайно скучный гость. Честное слово. Косноязычный собеседник. В
еде привередлив. В быту прихотлив. Делать ничего не умею. Руки у меня - крюки. -
Скрючив пальцы, выкрутив кисти и изогнув локти, я показал, насколько страшна кривизна. -
Кривые руки-то.
- А ноги? - с ухмылочкой встрял самец.
- Ноги, конечно, прямые - но ведь растут-то откуда? Блудотерии прыснули. Самец
погромче и со вкусом, самка сдержанней.
- То-то и оно, - сказал я, ободренный маленькой победой. - Гнали бы вы меня
подобру-поздорову. А?
- На ночь глядя, - задумчиво сказала самка, - в саванну, дорогой ты мой тушканчик, я
даже мужа не выпушу. Ибо завалят оболтуса, уплетут и косточек на помин не оставят. Хоть он
намного быстрее тебя, выносливее, сильнее и чутче.
- И жизнь здесь прожил, - высокомерно добавил расцветший от похвал самец.
- Вот именно, - впервые согласилась она.
- А по мне, - сказал я упрямо, - так лучше смерть, чем бесчестие.
- Бесчестить тебя, зайка, мы еще то ли надумаем, а то ли воздержимся. - Самец
булькнул горлом и озадаченно, с нотками обиды, закудахтал:
- Это как же это так, любовь моя? Твои слова мне странны.
- Зато смерть...- сухо продолжала она. - Расскажи-ка ему, милый, как здесь умирают.
И блудотерии рассказал. Словарный запас у него был - обзавидуешься, живость речи
превыше всяких похвал, эмоциональный посыл как у пламенного трибуна революции.
Вдобавок, показалось мне, он владел чем-то вроде дара сверхчувственного внушения. Поэтому,
когда он закончил и его половина скомандовала мне: "Если согласен идти, ноги приподними и
замри!" - я молча повиновался. (Самец немедленно заорал шалопайским голосом: "Бабушка
Сидорова высоко ноги закидывала! Когда б я была бы Сидорова, еще выше бы закидывала!!")
А самка повернулась ко мне округлым тылом с чистеньким беленьким пушком пониже
хвостика и неуловимым движением задней лапы рассекла травяной жгут, которым были
стянуты мои лодыжки.
Берлога блудотериев скрывалась среди пологих холмов, на самой границе между саванной
и диковинным, состоящим из корявых низкорослых деревьев лесом. Вход в нее закрывался
крепкой плетеной дверью, густо усаженной страшными лаковыми шипами длиной в мизинец.
Концы шипов, обращенные вовне, были чем-то густо обмазаны. Завязки из звериных жил
притягивали плетенку к узловатым корням деревьев. Самка, ловко орудуя ртом и передними
лапами, распустила несколько узлов, и дверь распахнулась наружу, будто подпружиненная.
"Скромная норка" оказалась просторным сухим подземным жилищем с бесчисленным
количеством комнат, запутанными лабиринтами переходов и приличным искусственным
освещением. Светились (желтовато и довольно комфортно для зрения) толстые малоподвижные
многоножки, квартирующие на покрытом плотной коркой потолке и стенах. Та же твердая
корка, образованная спрессованными растительными волокнами пополам с глиной (что-то
наподобие саманного слоя), служила полом.
Двигаться по коридорам пришлось недолго, однако я совершенно запутался. Дело в том,
что у входа нас встретила и затем сопровождала целая ватага шумных озорников-детенышей,
норовивших похлопать меня по заду, ухватить за перед и со знанием предмета обсуждавших
мою... ну, скажем, анатомию. По мере сил отбрыкиваясь от навязчивых сорванцов (родители
смотрели на их выходки более чем снисходительно), я, естественно, сбился со счета поворотов.
И вообще потерял ориентацию. Наконец меня запихнули в какую-то низкую келью и плотно
затворили вход знакомым плетеным щитом. Завязки из жил, понятно, остались снаружи, зато
намазанные ядом зловещие шипы были обращены внутрь.
Я торопливо отодвинулся от них подальше.
- Можешь поспать, - сказала самка. - Когда наступит время ужина, я тебя разбужу.
Она ушла, ласковыми тумаками гоня перед собой деток. Самец еще покрутился некоторое
время возле камеры, обжигая меня сквозь решетчатую дверь алчным взглядом и облизывая с
черных губ голодную слюну, но в конце концов исчез и он.
Довольно живо разгрызя путы на руках, я первым делом ощупал голову. Если память не
подводит, мне довелось треснуться ею с хорошего маху о добрый такой камень. Вообще-то
после подобных черепно-мозговых травм люди если и живут, то, как правило, не бог весть
сколько. Причем в специальных клиниках, окруженные заботой дюжих медбратьев. Нельзя
исключать того, что я сейчас нахожусь именно в такой больничке, изобретательно
галлюцинируя блудотериями и саваннами палеоцена.
Голова была качественно перебинтована травой и широкими листьями, под которыми
чувствовалась какая-то влажная масса наподобие творога. В паре мест масса просочилась
наружу, и я измазал в ней пальцы. Посмотрел, принюхался. Темно-зеленая, с тем самым
медицинским, на спирту, ароматом. Хотелось верить, что это не вылезшие мозги, а
всего-навсего жеваный подорожник или что-то наподобие него. Между прочим, эта жвачка
обладала мощным лечебным эффектом: голова перестала болеть совершенно.
Удовлетворенный поверхностным самоосмотром, я приступил к обследованию камеры.
Была она, как уже упоминалась, достаточно низкой - в макушку упиралась, - зато длинной и
широкой. Форма - несколько искаженный овал. Вблизи от входа обнаружилась
поместительная, но мелкая корзина, наполненная соломой. Я решил, что это постель. В дальнем
углу, под плоским камнем, - яма диаметром с ночной горшок, на дне которой шустро
извивались какие-то волосатые и длинные не то черви, не то гусеницы. А может, это был всего
один многометровый червяк-гусеница. Пахло из ямы грибами, плесенью и чуть-чуть навозом.
Наверное, это был своеобразный ночной горшок с биологическим поглощением продуктов
дефекации. Интересно, подумал я, изучая взглядом насекомое-ассенизатора, а оно не
выбирается иногда поползать по округе? Скажем, ночами. Членики размять. Вот был бы
сюрприз!
Положив камень на место, я потопал по нему ногой. Вроде плотно.
Больше ничего достойного внимания в келье не обнаружилось. Я рассмотрел вблизи
светящихся сороконожек, выяснил, что у них имеются глазки на щупиках, ярко-алый
сантиметровый ятаган на хвостовой части и мягкое склизкое брюхо. Что сорок ножек - это
никакие не ножки, а тоненькие насекомые вроде палочников, не то паразиты, не то симбионты,
накрепко сросшиеся со светлячками. Еще я разглядел копошащуюся вокруг светлячков совсем
уж мелюзгу, блох каких-то, и тут мой исследовательский пыл угас.
Что ж, ужин мне пока не несут (а жаль!), бесчестить тоже не спешат (а вот это, напротив,
дает повод для оптимизма), можно и отдохнуть. С этой мыслью я забрался в корзину и начал
ворочаться, устраиваясь. Наличие на стенах блох я решил презреть. До тех пор, пока кусаться
не начнут.
Разместиться с комфортом не удавалось. Во-первых, постель была коротковата,
во-вторых, стояла неровно. Покачивалась, похрустывая. Что-то под ней этакое лежало. Я
выбрался из корзины и оттащил ее в сторону. Взору открылся кусок плоской сводчатой кости
- по виду крупного черепахового панциря. Однако хрустел не он, а то, что находилось под
ним. Соединенный с панцирем источенными временем сухожилиями, раскрошившийся на
множество обломков, но однозначно узнаваемый остов человеческой руки. Маленькой, словно
детской.
Я десяток раз вдохнул и выдохнул сквозь зубы, прошептал: "Да идите вы,
братцы-кролики, со своей заботой" - и, настроившись на сложное длительное проникновение
через каменистый суглинок, сиганул вверх.
Подобрала меня все та же военно-транспортная вертушка с экипажем здоровенных
головорезов. Я уже судорожно вспоминал "Отче наш", окруженный сворой завывающих и
брешущих на разные голоса худых безобразных зверюг собачьей породы, когда машина с
резким свистом свалилась буквально нам на головы. Откуда она вынырнула, не успели
заметить ни я, ни мои шелудивые и голодные друзья. Шакалы тотчас бросились врассыпную -
и все-таки, все-таки запоздали с бегством. Фатально. Парни из вертолета стреляли
стремительно и необыкновенно точно. Дело было кончено за минуту. Падаль бросили гнить, а
меня бесцеремонно втолкнули внутрь геликоптера, где победительно грохотал из скрытых
динамиков неизменный Вагнер.
Двигатели изменили тон, нас замотало.
- Опять ты, - с отвращением сказал старшина стрелков, беря меня шершавыми
пальцами за подбородок.
Внешностью он был чертовски похож на помолодевшего и избавившегося от бороды (но
не усов) Сулеймана: такой же широкий, горбоносый, чернявый, с мясистыми губами и
глазами-маслинами. Вдобавок объяснялся этот наследник Урарту с таким же легким приятным
акцентом. И гораздо менее приятной властностью тона.
- Слушай, гаврик, разве я тебе не говорил, что в патрулируемой зоне посторонним
находиться строго запрещено? Что, повторять снова да ладом? Ась? Ты, наверно, воображаешь,
что мне из-за тебя попу начальству подставлять уж такое удовольствие, такая охота - прям
терпеть невмоготу?
- Да вышвырнуть его за борт, и Вася-кот! - предложил неприятный ломкий голос из
глубины отсека. - Пущай полетает. Могу поспособствовать.
- И я могу, - лениво добавил еще один боец, блеснув татуированной лысиной.
- Отставить базар! - рыкнул командир. - Ты, - он наставил на меня палец. -
Впитывай последнее предупреждение. Всеми фибрами души.
- И фибромами матки! - необдуманно пошутила грубым голосом какая-то бородатая
образина, за что сейчас же поплатилась, отхватив от командира звонкого леща.
- Наряд за нарушение приказа плюс два за убогий юмор, - сурово распорядился
моложавый двойник Сулеймана и вернулся ко мне.
- Сейчас мы тебя высадим вне охраняемого периметра. Покажем направление,
обеспечим провиантом. И чеши за горизонт. Попадешься на глаза еще раз - тебе Рагнарёк.
Полный. Архаровцы мои шлепнут без разговоров. Так, ребята?
Архаровцы пролаяли в голос: "Не! Извольте! Сум-ле-ваться! Мастер сержант!" - и в
подтверждение готовности к Рагнарёку загромыхали по полу прикладами чудовищных своих
ружей.
- А теперь сиди и осмысливай! - поставил жирную точку сержант. - Условие: молча.
Потом сунул мне энергетический шоколадный батончик, нахлобучил шлем с темным
забралом, прижал к шее ларингофоны и забубнил. Вертолет накренился в развороте.
Проводил меня, сказал напутственные слова и помог надеть заплечный мешок самый
по-человечески симпатичный и дружелюбный из патрульных - высокий кудрявый здоровяк с
серьгой в левом ухе. Его лицо тоже показалось мне отдаленно знакомым, связанным с
неоформленными воспоминаниями о каком-то летнем кафе, удивительно красивой женщине,
кормящей ребенка мороженым... И еще с произнесенным бархатно, но пробирающим до костей
предупреждением: "Парень, если ты или твой бес..."
Склеить воспоминания воедино я не успел. Дружелюбный крепкими руками взял меня за
плечи, повернул в сторону поднимающегося багрового серпика луны, пожелал дороги
скатертью и со страшной силой грохнул пятерней промеж лопаток. Ровнехонько в самое то
место, где, по Карлосу Кастанеде, располагается пресловутая "точка сборки".
Дыхание у меня пресеклось, и я канул в ночное небо, как в колодец.
Прийти в себя, чтобы первым делом испытать, как жестоко способна трещать голова, как
омерзительно может першить в носоглотке и сколь отчаянной бывает резь и тяжесть внизу
живота, - о, кажется, это стало для меня какой-то пугающей традицией! Врагам бы моим
подобные традиции. Занималось утро. Я откинул на сторону колючий плед и с бережностью
прооперированного сутки назад язвенника выбрался из кровати. Меня ощутимо пошатывало.
Вдобавок все вокруг почему-то казалось клейким, как будто бы облитым переслащенным
компотом. Особенно собственное тело. Чтобы доказать себе, что это мерзопакостное чувство не
более чем галлюцинация, пришлось притронуться к груди и спинке кровати. Разумеется, как
грудь, так и кровать оказались абсолютно сухими. Самая обыкновенная голая кожа с
зарождающимися неандертальскими волосками и самая обыкновенная полированная деревяшка
с шелковистой обивкой. Но стоило отнять пальцы, как странный феномен возобновил действие.
Во рту стало кисло.
Ладно, зато живой, успокоил я себя, отмечая, что комната мне хорошо знакома. Вот и
корзиночка беса-предателя. Жаль, пустует! В сердцах я наподдал ее ногой - оборочки,
подушечки полетели в стороны! - и тут же скорчился, прижимая ладони к паху. В голове
немедленно зарокотали тамтамы, яростно заскакали, заплясали в неистовом ритме дикари
воинственного племени мозги-в-смятку. Бум-бум-бум! Топ-топ-топ! Ох, не надо бы мне делать
резких движений...
Двигаясь вдоль стеночки приставными шажками, точно инвалид по части
опорно-двигательного и мочеиспускательного аппаратов, я пробрался в клозет. Спустя
некоторое время и чуть прытче - на кухню. Следы недавнего использования кухни в качестве
пыточной были тщательно ликвидированы. Если вообще когда-то присутствовали. В чем я
лично, как говаривал ослик Иа-Иа, сильно сомневаюсь.
Коньяка у Хромца не нашлось, равно как и аспирина. Кофе - только в зернах; пока еще
его приготовишь... Поэтому в качестве сосудорасширяющего (и одновременно
антидепрессанта) после непродолжительного раздумья я решил использовать "Смирновскую
можжевеловую". Грамм пятьдесят-шестьдесят. Для начала без закуски. Кто лекарство
закусывает?
Водку Убеев забыл на столе, и она успела нагреться. В первый момент меня едва не
стошнило прямо на голые ноги (одежды, за исключением трусов, отравители мне не оставили
- а, впрочем, я пока и не искал), но вскоре заметно полегчало. Ублаготворенный результатом,
я оценивающе посмотрел на бутылку. Пара доз там еще наличествовала. Чудно. Кстати, иные
медикаменты требуют совмещать их прием с приемом пищи. Сдается мне, "Смирновская" как
раз из таковских. Эге, да я, оказывается, недурной поэт! А поэтов баснями не кормят. Это мы
ими окружающих кормим.
Ну-с, что у нас имеется в холодильнике?
В холодильнике имелся ополовиненный сотейник с чем-то вроде чахохбили, бутылка
"Саперави", а еще салями, свежая зелень (хм, может, Убеев лишь прикидывается калмыком, а
сам чистокровный кавказец?), перепелиные яйца, замороженные шампиньоны и много-много
разновидностей кисломолочных продуктов, к которым так неравнодушен один знакомый мне
кобель. Сука такой.
Жаркое, грибы, яички и вино я решил пока что оставить в резерве. Дойдет и до них
очередь - но погодя. Соорудив бутерброд с колбасой, листом салата, веточкой кинзи (именно
кинзи, а никак не кинзы или, боже упаси, кориандра!) и зеленым луком, я провозгласил: "Твое
здоровье, драгоценный Поль!" - и повторил лечебную процедуру. Дважды.
Настроение поднялось. То есть приподнялось. На пунктик-другой. В аккурат по числу
целительных доз. Голова еще побаливала, но уже вполне переносимо. Резь в животе вовсе
сошла на нет. К кажущейся липкости вещей и собственной кожи я стал понемногу привыкать.
Вернее, научился не концентрировать на этом внимание. Зато отвратительное ощущение, что в
носу моем на совесть поковырялись острыми крючочками, иззубренными пинцетами и другими
подобными вещицами из набора "юный хирург", после чего прижгли ранки
концентрированным раствором бертолетовой соли, не проходило. Я осторожно сунул в ноздрю
мизинец. У-у! Больно-то как! Ну, так и есть - кровь. Наверное, газом изъязвило. Я лизнул
палец самым кончиком языка. Как будто горчит. Отплевываясь, я поспешил к мойке.
Дезинфекционные работы не длились и минуты, когда сквозь шум воды я различил чьи-то
крадущиеся шажки за спиной. На самом пределе восприятия. Стараясь не подать вида, я весь
обратился в слух. Цок-цок - простукали по паркету крошечные коготочки. Так и есть - у
меня гость. Что ж, подумал я, добро пожаловать. Неприметным движением столкнул в
раковину губку для мытья посуды и быстро запихал в сливную горловину. Струя была знатная,
раковина сразу же начала наполняться. Я полюбовался на дело рук своих и зловеще осклабился.
Затем последний раз втянул из горсти носом холодную воду, закрыл глаза, пережидая острое
жжение, выпустил из ноздрей одну за другой две розоватые струйки. Вытираясь ладонью,
повернулся.
Как ни готовил себя Жерарчик к этому кульминационному моменту, а все-таки не
удержался, вздрогнул. Потом пасть его растянулась в трусливой умильной улыбочке, лапки
начали выписывать кренделя наподобие книксенов-реверансов, глазки увлажнились слезами
счастья. Все его поведение изображало собачью преданность, и дружбу, и обожание. Стервец
двуличный!
- Пашенька, я сейчас все объясню, - нежней мурлычущей кошки тявкнул он.
- Не стоит беспокоиться, родной, - сердечно парировал я и взял его за горло.
Горло было тонким, как у курицы, и столь же горячим. Под большим пальцем бился
живчик. Стоило мне оторвать паразита от пола, как он тотчас с какой-то мазохистской
готовностью расслабился и захрипел. Ой, рановато, хладнокровно заметил я. На сочувствие
давит? Напрасные хлопоты. Давить на что бы то ни было здесь имеет право только один из нас.
И это - не он. Я перехватился поудобнее, пробурчал: "Как провожают пароходы: совсем не
так, как поезда!.." - и решительн
...Закладка в соц.сетях
