Жанр: Фантастика
Проходящий сквозь стены
... не обнаружив хозяина, Тугарин Змеевич пришел в
неистовство. Ни о каком прославленном хладнокровии гадов больше и речи не было. С диким
шипением он разорвал на себе одежды, зашвырнул в угол парик и ринулся лупить хвостом и
кулаками по зеркалам и раковинам. Полетели осколки. Напуганные секьюрити забились в
самый дальний угол, причем высокий, удивительное дело, даже прикрыл Жерара плечом. В
конце концов Джулия сшиб кран умывальника и под хлещущими потоками воды несколько
успокоился. Тут как раз у высокого запиликал телефон. Он ответил. Оказалось, абоненту нужен
Джулия. Переговорив, тот довольно потер ладони, завил кончик хвоста поросячьим
крендельком и начал отдавать приказания. Высокому он велел, передав "шавку Семенычу",
отправиться в подвал - разузнать, что это были за подозрительные перебои в работе дизеля,
снабжающего электричеством пещеру. Причем аккурат в то время, когда крякнула районная
подстанция. "Чую, преступной халатностью припахивает, если не саботажем, - сказал, певуче
растягивая гласные, Джулия. - Ты, Димон, у монтера всю душу вытряси, но правду мне
узнай".
- Яволь, фатер! - пробасил длинный Димон. Ухмыльнувшись, прищурился вовсе уж
страховито и предвкушающе похрустел суставами твердокаменных пальцев. Стало понятно:
этот - вытрясет! Трудно было представить, что всего минуту назад этот тип с беспощадными
глазами убийцы защищал собою от стеклянной и фаянсовой шрапнели какую-то никчемную
зверушку. Димон ушел.
Очкастому Семенычу было приказано забрать Жерара и пакет с одеждой и идти к
"красному крыльцу". Если телохранители пропавшего сопляка все еще там и продолжают
скандалить, отдать им вещички и намекнуть, что их поднадзорный, видно, сделал им ручкой.
Эдак по-английски. Утекши через черный ход. Что кого-то, похожего по описанию, видели
около получаса назад за хозяйственным двором кухонные мужики. Садился не то со шлюхой,
не то с гомосеком в белый "жигуль"-девятку. Пускай поищут.
- Да! По пути вызови водопроводчика, - бросил Джулия, уползая.
Воды в туалете натекло к тому времени на два пальца. Семеныч схватил Жерара за
шкирку, точно нашкодившего щенка, и понес, небрежно им помахивая, как каким-нибудь
малоценным предметом. Это было на редкость унизительно, но то ли еще предстояло! Вскоре
бесу пришлось стать предметом самого настоящего рабского торга. Для начала подлый
Семеныч подговорил серого, как платяная моль, хмыря-гардеробщика подержать Жерара у
себя, пообещав за это заплатить. Хмырь согласился, но с условием немедленного внесения
пятидесятипроцентного задатка. Получив задаток и пса, он не схоронился в свою конуру, как
строго наказывал Семеныч, а бочком-бочком, тишком-тишком проследовал за ним. Тот
обнаружился снаружи. Не подозревая, что стал объектом слежки, он упоенно впаривал хмурым
кракенам сказочку о рубщиках мяса, наблюдавших тайное бегство их клиента, переодетого в
женское платье, через задний двор. Не забыл он наврать и о том, что собачонку, брошенную
беглецом, пока ловят, но поймают не скоро, ибо шустра, зараза, и в руки чужим не дается.
Кусается, как бешеная. Но если она кому-либо действительно дорога, то энтузиазм ловцов
можно повысить... Кракены связались с кем-то по телефону. Переговоры были кратки,
результатом стало немедленное "повышение энтузиазма". Судя по тому, как алчно загорелись
глаза и взмокли ладони у зажимавшего Жерару пасть гардеробщика, оказалось оно весьма
щедрым. Расплатившись, кракены поинтересовались, как быстрее всего добраться до
пресловутого хозяйственного двора. Семеныч объяснил и добавил, что будет ждать с
изловленной собачкой возле паркинга.
Хмырь, повизгивая от праведного негодования - ведь Семеныч обдурил его, провел,
прямо-таки ограбил! - ретировался в гардероб. Там и развернулось впоследствии
омерзительное торжище. Впрочем, Семеныч спешил, поэтому хмырь остался доволен. На
прощание он больно ущипнул Жерара за ляжку и назвал Дружком.
Вскоре возле паркинга Семеныч остановил джип кракенов. Совершая угодливые
телодвижения, передал "отловленного" беса с рук на руки, за что был, кажется, поощрен
премией.
- Да уж, брат, не повезло тебе, - заключил я. - Но смотри, какая ты, оказывается,
важная птица! Сокол! Орел!
Он сказал: "Что хорошего-то?" - подозрительно шмыгнул носом и полез под кровать.
Меня настойчиво трясли за плечо.
- Ну, что еще? - вяло спросил я, с трудом разлепляя глаза.
В полной темноте надо мною парило мужественное, красивой лепки лицо старшего
лейтенанта Стукотка с плотно сжатыми губами и насупленными бровями. Лицо было само по
себе, без волос, без шеи и, главное, без ушек-лопушков, поэтому я догадался, что оно мне
снится. Я снова смежил веки. Тряска в тот же миг возобновилась, причем была сопровождаема
словами: "Подъем, призывник! Дембель проспишь!"
Я сел и включил ночник. В его слабом красноватом свете увидел, что это действительно
был Стукоток. Он вырядился в черный обтягивающий костюм а-ля ночной диверсант ниндзя, с
плотно облегающим голову капюшоном и выпуклой ракушкой на причинном месте. Чресла его
перепоясывал широкий ремень типа патронташа (вместо патронов торчали хвосты коротких
стальных карандашей-дротиков), увешанный всякими зловещими штучками вроде ножа в
ножнах. На ногах у него были мягкие калоши со шнурками, плотно охватывающими
лейтенантские лодыжки.
- Вы? - удивился я.
- Точно так. Говори тише. Давай, одевайся. Сейчас пойдем домой.
- С каких это пор призывной участок стал моим домом? - агрессивным шепотом
справился я.
Он нетерпеливо сунул мне рубашку, в которой я давеча посещал "Скарапею".
- Ты, Павел Викторович, бараном тут не прикидывайся. Это мне было нужно давеча
время тянуть и ваньку валять, чтобы выманить твоих добрых друзей да проследить, куда они
вас с бесом повезут. Видишь, как четко сработало. Ну, одевайся живее.
"Вас с бесом"... Смотри, какой осведомленный мент! Получается, он все-таки от
Сулеймана? Информированность Стукотка заинтересовала и скрывавшегося до той поры в
своей берлоге Жерара.
- Кто вы такой? - отрывисто тявкнул он, вскочив на кровать.
Стукоток смерил его оценивающим взглядом. Перевел глаза на меня. Я вопросительно
поднял брови. Тогда, дернув головой, он отрекомендовался:
- Опричная Когорта.
- Чистая сотня? - спросил бес севшим внезапно голосом и нервно облизнулся. Глазки у
него трусливо забегали, он начал пятиться. - Всадник?
- Дикая. Сокол.
- Ясно, - кивнул бес, приободряясь: не по его шкуру пришли. Тут же приказным тоном
тявкнул: - Паша, поторопись.
- Уже, - сказал я и торопливо стал пихать руки в рукава.
Опричная Когорта существовала на Руси самое малое с конца X века. Неизвестная и
незаметная для абсолютной массы населения, беспощадная к всевозможной нечисти и сволочи,
по-настоящему опасной для людей и страны. Включая не одних только врагов рода
человеческого, но и врагов, вполне человеческих по рождению. Боролась она и с
последователями кровавых культов дикарских божков, и с кровожадными чудовищами всех
мастей. И с внешними супостатами, и с внутренними. Кому она подчинялась, кому подчиняется
сейчас, знают немногие - я к таковым отнюдь не отношусь. Понятно, что всегда ее хотели
прибрать к рукам самые высшие государственные мужи, начиная с Владимира Святославича,
Святаго и Великого. Впрочем, представляется более чем допустимым, что именно Красное
Солнышко и явился тайным создателем Опричной Когорты. Нужен ему был орган для
анонимной борьбы с язычеством, цветшим махровым цветом в кругах наиболее влиятельного
боярства, ой как нужен! Хотелось ему, положим, ущучить какого-нибудь упорного в
заблуждениях князюшку, Рюриковича вдобавок, но открыто проделать сей номер было никак
невозможно. В народе популярен, подлец , или войска верного у него тьма помимо дружины.
Или, скажем, близкий родственник византийскому басилевсу - посадишь такого на кол или
просто глаза выколешь, а в Царьграде подобной жестокости от проповедника христианства
возьмут да не поймут! Вот тут-то и являлись к треклятому язычнику витязи, скрытые под
собачьими личинами, с метлами в руках и пламенем в сердце...
Впоследствии Когорта, следуя отеческому завету Владимира, всегда была себе на уме.
Великокняжеской волей пренебрегала, церковных патриархов не слушала, на думское боярство
клала с прибором, прочую мелюзгу игнорировала. Если же напор со стороны государства
превышал какой-то предел, самораспускалась до лучших времен. А наиболее непримиримые
опричники продолжали действовать поодиночке. Так обстояли дела до воцарения Ивана
Грозного. Однако после того как помешавшийся монарх выставил слово "опричнина" на
всеобщее обозрение, да еще в самом негативном свете... После того как наградил своих
мясников и головорезов дотоле славными атрибутами - метлой и песьей главой... После того
как извратил цели и гипертрофировал методы, а фигуру опричника превратил в пугало и
жупел... После всех этих безобразий Когорта стала избегать древнего названия, ставшего
мрачным напоминанием о страшных годах и вообще именем нарицательным. Предпочтение
было отдано обтекаемому "летучий отряд". Лишь в последние годы доброе имя Опричной
Когорты мало-помалу начало возвращаться из небытия. Вот уже и сокол Дикой сотни не
побоялся представиться нам полным своим званием.
Я зашнуровал штиблеты и сказал: "Готов".
Стукоток оглядел меня с сомнением. Особенно ему почему-то не понравились брюки.
Светлые, будут демаскировать, догадался я.
- А других штанов у тебя нет?
- Джинсы, - сказал я. - Но они вообще почти белые. И ремень ярко-желтый.
"У Аннушки в "FIVE O'CLOCK" покупал", - грустно добавил я про себя.
- А ширина? В шагу такие же узкие?
- Пошире.
- Переодевай, - распорядился он. - Вдруг бежать придется...
Я, расстегиваясь на ходу, бросился к тумбочке.
- Слушайте диспозицию, - заговорил Стукоток. - Мы находимся во Дворце детского
творчества, в Старой Кошме. Этаж - третий, что скверно. Вниз долго и вверх далеко. Мы идем
вниз, потому что я сегодня без вертолета. - Стукоток коротко улыбнулся. - У меня
"копейка". До Императрицына - двадцать километров. Автобусы, маршрутки, частников
навалом - доберетесь без проблем. Вот деньги. Это на случай, если я здесь задержусь. Или
меня задержат. Пусть попробуют. - Он снова ухмыльнулся, совершенно по-волчьи. - Учтите,
своих здесь нет никого. Чужие - все. Даже если мне встретится ребенок, кроха в косичках и
бантах, я уничтожу ее без колебаний. Так же придется поступить и вам. Колебаться не нужно.
Все равно после того, как я вас выведу, Когорта это гадючье гнездовище, выжжет дотла. Да, к
слову, если я здесь останусь, а вы нет... Вам придется позвонить вот по этому телефону. Лучше
с автомата. Номер простой. Запомнили? Скажете: "Стук ослушался". И - быстро убегайте.
Вопросы?
- Нету, - сказал я.
- А я, например, очень сомневаюсь, что здесь так уж необходимо все выжигать, - сказал
вдруг Жерар звенящим от дерзости голосом. - Не кажется ли вам...
- Не кажется, - отрезал Стукоток. - Если других вопросов нет, продолжу. Так. К
сожалению, стрелять тут категорически невозможно, поэтому, Павел, я дам тебе это. - Он
достал из ножен широкий короткий кинжал с удобной ручкой и зазубренным концом.
Плоскость лезвия украшало изображение оскаленной собачьей головы и метлы на фоне
утрированных земных полушарий. - Не вздумай колоть, бей наотмашь. Лучше по глазам.
Рубящие удары, горизонтальные или наискосок, вот так. - Он молниеносно махнул ножиком
перед самым моим лицом, едва не заставив меня описаться от страха. - Понял?
Я неуверенно кивнул, принимая оружие.
- Брось дрейфить, парень, это - в самом крайнем случае. Так, дальше. Стены
штурмовать не рекомендую. Это я, Павел, как доктор, лично тебе говорю. Поэтому путь наружу
единственный: по-человечески, ножками, за мной. Я, буде потребуется, расчищаю дорогу, вы
следите за тылами. Больше чем на десяток шагов не отставать. И лучше бы не приближаться
ближе пяти. Это все. Напугал?
Я честно кивнул, а бес прошипел под нос:
- Глупо было бы...
- Не бойтесь. Это я предумышленно. Скорей всего, уйдем так же, как я пришел - то
есть тихо. Кишками чувствую.
- Сомневаюсь, - сказал я, глядя поверх головы Стукотка. Объектив видеокамеры
целился прямо мне в лицо. Индикатор записи багровел, точно предвестница войны планета
Марс- Сомневаюсь в достаточной чувствительности ваших кишок.
Лейтенант проследил за моим взглядом. Губы у него изогнулись уголками вниз, лицо
приобрело обиженное выражение.
Через мгновение он был вновь собран и решителен.
- Это ничего не меняет. Павел, помни о ноже. Ну, три, четыре, - с Богом! Тронулись!!
Он осторожно отжал дверь, просунул в образовавшуюся щель колено, потом голову,
сделал отмашку рукой и выскочил наружу.
Старокошминский Дворец детского творчества, казалось, состоял из одних только слепых,
скупо освещенных редкими лампочками коридоров. Узких и широких, запутанных
бесконечными поворотами, то сбегающих на пяток ступенек вниз, то поднимающихся на
столько же вверх. Один раз коридор оборвался возле заложенного кирпичами торцевого окна.
Стукоток хлопнул по кирпичам ладонью, крепко выбранился, адресуя выражения какому-то
Карлику Носу, и нам пришлось бежать назад. Я все ждал, что вот сейчас, за следующим
поворотом, откроется ход на лестницу. Но лестничная площадка совершенно неожиданно
обнаружилась за дверями, почти неотличимыми от остальных - разве что были они
двустворчатые. Вообще, дверей было множество. Кое-где на них висели таблички: "Дирижер и
проч.", "Фото", "Совр. танец", "Бухгалтерия ДК", "Туалет закрыт навсегда" (в оригинале было
"на ремонт", но исправлено).
Из любой могли появиться враги.
Иногда появлялись. Себе на беду.
Представления о расчистке пути были у Стукотка пугающие. Примерно как у
зерноуборочного комбайна. Там, где он прошел, не должно было оставаться ничего живого,
расположенного вертикально. За исключением нас.
И не оставалось.
Он жал и молотил. Встречные кракены, сильные, подвижные, готовые, кажется,
сокрушать кулаками железобетонные укрепрайоны, при нашем приближении вдруг замирали в
нелепых позах. Превращались в странные безжизненные фигуры, с которыми можно было
делать что угодно. Стукоток походя ломал их, как сухое печенье. Именно ломал, именно как
хрупкое сухое печенье. Они осыпались за его спиной на пол, рассевая по сторонам множество
крошек. К тому моменту, когда я добегал до этих сахарных бисквитов, испеченных в виде
человеческих фигур, они вновь обретали нормальную плоть и кровь. И эта горячая кровь с
неожиданной силой начинала бить из разорванных сосудов. Почти всегда - в меня. И в
Жерара. Я уже был мокрым насквозь, особенно ниже пояса, но встречал кровавый душ молча.
Просто боялся, что попадет в рот. Бес же всякий раз сжимался, тихонько, с ужасом вскрикивал
и тут же принимался ожесточенно облизывать морду - насколько хватало длины языка.
Как мы в таком виде полезем в автобус или маршрутку, подумал я, рукавом стирая с лица
липкие брызги.
- Я боюсь его, Паша, - проскулил вдруг Жерар, обратив ко мне выпачканную морду. -
Я боюсь этого твоего лейтенанта. То, на что он способен... это нечеловеческое, Паша. Этого
нельзя, Паша!..
А я-то как боялся.
- Успокойся, зверь. Он на нашей стороне.
- Может быть, как раз это - хуже всего, - прошептал бес.
В этот момент Стукоток остановился.
Мы находились в конце длинного тесного коридора. Коридор утыкался в стену,
украшенную выцветшим панно. Панно изображало какую-то сказочную сценку. "Теремок"
какой-то, и в теремке том рисованном была дверца. Дверца была настоящая. Даже приоткрытая.
К ней, похоже, лейтенант нас и вел. Но сейчас проход был закрыт. И не кракеном каким-нибудь
- жирным Жухраем.
- Кого я вижу! - вылезая из "теремка", заорал толстяк с клоунской радостью. -
Стучонок! Какими судьбами? Но ты без приглашения, ай-яй-яй!
- А, Карлик Нос, - спокойно сказал Стукоток.
С ним происходило что-то странное. Руки от плеча и до локтя прижались к торсу, словно
оказались вдруг плотно стянуты веревками. Плечи и руки ниже локтей, выворачиваясь,
задвигались, принимая самые немыслимые положения - как будто он, преодолевая
чудовищную боль, силился выскользнуть из этих веревок. Ноги медленно, замысловато
переступали - точно пьяный топтался над упавшим рублем, или танцевал сиртаки, или, может,
месил глину. Лишь голова оставалась неподвижной. Лейтенант мало-помалу перемещался в
сторону Жухрая.
- Ты безобразно разжирел, Носяра.
- В этом моя философия, Стучонок, - ответил толстяк, начиная выделывать точно такие
же кренделя, что и Стукоток, и так же неспешно продвигаясь навстречу. Его громоздкая туша,
обтянутая тонкой тканью спортивного комбинезона, тряслась, как желе. Огромные горные
башмаки гулко топали. Эрекция прямо-таки рвала штаны - казалось, кто-то просунул у него
между ног чуть изогнутый вверх, непропорционально тонкий по отношению к остальному телу
стальной прут. Это было отвратительно. Отвратительно и жутко. Нехорошо улыбаясь, Жухрай
говорил: - Кто-то для достижения истины изнуряет себя голодом и лишениями, кто-то
обжорством и излишествами. Результат все равно одинаков. Ведь крайности сходятся. Это
диалектика, Стучонок.
- Диалектика - великое учение, верно. Мы сошлись, Носяра.
- Да. Толстый и тонкий. Вольный и служилый. Богатый и бедный. Выяснится наконец,
чья правда правее.
- Ты забыл сказать - изменник и верный долгу.
Я почувствовал, что странный этот разговор, как и странные телодвижения противников,
что-то значит. Что-то важное для обоих. Это было нечто вроде задиристой ругани перед дракой
стенка на стенку или, может быть, системы масонских знаков, понятных только посвященным,
принятым в ложу. Своеобразный ритуал, который необходимо было выполнить, прежде чем
начнется.
- Верный? Фу, как напыщенно... И вдобавок слишком похоже на кличку служебной
собаки. Впрочем, против этой трактовки твоего выбора - а у тебя был выбор, помнишь? - я
как раз не возражаю. Но ведь я говорил: вольный и служилый. Это то же самое. Я забыл
сказать- умный и дурак. Кстати, помнишь, как я лупил тебя, Стучонок?
- С тех пор прошло много времени, Носяра.
- Мастерство не пропьешь, Стучонок.
- Ты его просрал, Носяра.
- Зря ты так. Я обиделся. А обиженный я злой. Теперь тебе звездец, Стучонок.
Они наконец-то остановились, прекратили пританцовывать и поводить плечами. Только
кисти продолжали шевелиться да вразнобой выгибались пальцы. Они были одинакового роста,
приблизительно равные шириной плеч; только Жухрай был раза в два массивней. Трудно
сказать, давало это преимущество ему или же, напротив, Стукотку. Почему-то мне казалось,
что обычные суждения о силе и ловкости окажутся здесь бессмысленными.
Между ними оставалось около двух шагов, когда схватка началась. Нет, они не махали
ручищами, не выламывали друг другу суставы, не хватали врага за глотку. Жухрай - я видел
его лицо - даже закрыл в первый момент глаза. Но жестокость схватки была чудовищной. Я
практически осязал каждое движение противников. Натурально меня как будто сотрясали
горячие толчки взрывной волны, подрастерявшей с расстоянием убийственную мощь, но все
еще несущей заряд слепой разрушительной ярости.
Противников безжалостно мяли и рвали какие-то ужасающие, скрытые от зрения силы.
Особенно хорошо это было заметно по жирному Жухраю. Его раздутое тело, будто впихнутое в
оболочку одежды тесто, охаживали огромные невидимые кулаки: то тут, то там в трясущемся
жире возникали неправильной формы ямы, а то и целые рвы. Поджарый Стукоток только
вздрагивал от незримых ударов. Однажды по его спине точно провели когтистой лапой: трико
порвалось, ткань вокруг прорехи быстро намокла. А потом лейтенанта вдруг швырнуло на
стену. И на противоположную. Обратно. И на пол. Жухрай сделал шаг вперед. Стукоток
поднялся на колени, вскинул руки и сейчас же мучительно согнулся. Громадный тупоносый
ботинок, неумолимый и неотвратимый, как падающая авиабомба, прилетел ему в подбородок.
Сверхъестественное сражение закончилось. Началось пошлое планомерное избиение
побежденного. До смерти.
Жерар, залаяв, как безумный, бросился на толстяка. Прыгнул - неожиданно высоко, до
уровня глотки, - но был сбит в воздухе. Отлетел, кувыркаясь, однако тут же бросился снова.
Прыжок! Фантастически извернувшись в полете, бес сумел преодолеть вражескую оборону и,
оседлав жирную грудь, гневно и победительно урча, впился в нее зубами. Жухрай схватил
своей лапищей его за голову и принялся отдирать. Отодрал. Бешено пыхтя, поднял на уровень
глаз. Мордашка терьера едва торчала между толстых пальцев, лапы бессильно обвисли. Сейчас
сожмет, понял я в ужасе и, на слабых ногах прошагав к Жухраю, ткнул кинжалом в бок. Вперед
нож пошел неожиданно легко, но вот выдернуть его я не сумел. Я дернул раз и другой, но ручка
не сдвигалась ни на миллиметр. Жухрай с удивлением посмотрел на меня, пробормотал: "Ах
ты, суслик", - и занес надо мной кулак. Я в отчаянии для чего-то открыл рот. Может, хотел
плюнуть в жирную харю, прежде чем он меня зашибет, а может, просто челюстные мышцы
отказали. Пасть беса, еле видимая из сомкнутой кисти Жухрая, тоже раскрылась и изрыгнула
чудовищное богохульство. Вслед за словами ударила тонкая, как вязальная спица, гудящая
струя жидкого пламени. Наконец-то Жерар вспомнил, что он демонической породы. Шипящий
огненный шнур, оставляя глубокий, пузырящийся бурой пеной след, прошелся по скуле
толстяка, по плечу, пересек грудь и угас. Жухрай дико взвыл, выронил беса и схватился за
обожженное место. Я захлопнул рот, до боли сжал зубы, широко размахнулся и послал
костяшку согнутого большого пальца правой руки Жухраю в переносицу.
Нос был преогромный, я не промазал.
Удар имел сокрушительные последствия. Толстяк плаксиво всхлипнул, со всего маху сел
на жопу, и его вдруг вырвало кровью. Он провел ладонью по испачканной груди, неуверенно
оперся руками в пол, пытаясь перевалиться на колени. Жерар немедленно вцепился все еще
дымящейся пастью в его запястье.
- Отойди, зверь, - прорычал я, прицеливаясь, чтобы разбить острым носком
лакированного ботинка кадык.
Меня отнесло в сторону. Весь перекошенный, Стукоток взял Жухрая обеими руками за
нижнюю челюсть. Я отвернулся.
Тихий и почти нежный, в уши проник хруст ломаемого сухаря.
- Я, кажется, палец вывихнул, - сказал я дрожащим голосом и обессиленно заревел.
Глава девятая
СОН В НАЧАЛЕ ТУМАНА
Выплеснув всю свою ярость и ненависть к Жухраю в высокотемпературной отрыжке, бес
истощил, как видно, последние силенки. Он виновато улыбнулся мне, сказал: "Я тут отдохну,
ладно?.." - лег на живот, раскинул задние лапки наподобие сластолюбивой мартовской кошки,
ожидающей совокупления, и отключился. Про Стукотка и говорить нечего. От былого
молодцеватого лейтенанта осталось только порядка восьмидесяти-девяноста кило хорошо
отбитого и плотно упакованного в рваный комбинезон мяса для эскалопов, а еще хрипящее
дыхание да галоши на шнурках.
Вот и пришлось мне тащить на себе сразу двоих.
Опричник был неподъемно тяжел, как мертвецки пьяный человек, и так же пьяно
расслаблен. Вдобавок он, сдается мне, ежеминутно проваливался в беспамятство. В какие-то
моменты взамен того, чтобы хоть кое-как переставлять ноги, он вдруг начинал их подгибать -
и нас всей кодлой несло вбок. Буквально чудом мы ни разу не рухнули. Без сомнения, это стало
бы катастрофой: мы спускались по лестнице, что обнаружилась за дверцей сказочного
"теремка", крутые ее ступеньки были бетонные, и падение могло бы кончиться крайне
печально. Кроме того, я попросту не сумел бы поднять Стукотка на ноги снова. Не приведи
Господь, доведется вам загнать живому человеку в бочину ножик по самую рукоятку. Если вы
не профи кровопускания, ручаюсь, после этого ручки-ножки будут у вас ходить ходуном сутки
минимум. У меня дрожали не только конечности - в животе вся требуха превратилась в желе и
тряслась, тряслась, тряслась - и отрывалась. И ошметки падали с ясно слышимыми
тошнотными звуками куда-то в район прямой кишки.
Но за пазухой у меня похрапывал тоненько Жерар - а бестии, как известно, сам черт
ворожит. В конце концов мы выбрались наружу.
Стояло очень раннее, очень туманное, очень тихое утро. Только где-то далеко
погромыхивал поезд да над ухом натужно сопел Стукоток. Я пугливо осмотрелся.
Окрестности старокошминского Дворца детского творчества были пустынны и вполне
сгодились бы на роль натуры к фильму, выдержанному в духе посткатастрофической
техногенной антиутопии. К римейку "Сталкера", например. Или на худой конец к
какому-нибудь "Туману" по мотивам Стивена Кинга.
Прямо перед нами пролегала дорога. Обычная ноздреватая бетонка. Справа она
карабкалась круто вверх по глинистому склону, заросшему мать-и-мачехой, и упиралась в
нагромождение полусгнивших железнодорожных шпал, распространявших неистребимый
запах креозота. Шпал было так много, что границы этого завала-залома совершенно терялись в
тумане. Меж ними пробивалась молодая тополиная поросль. Было совершенно непонятно, с
какой целью и каким способом эту титаническую поленницу ухитрились соорудить. Зато
понятно было, отчего она до сих пор не расползлась. От обрушения шпалы удерживал ряд
вкопанных в землю могучих стальных баллонов. Каждый был в полтора человеческих роста
высотой и в два обхвата диаметром. На некоторых сохранились загадочные литеры - странная
смесь готических букв и дробных чисел. Наверное, во времена безраздельного Торжества
цеппелинов именно в таких емкостях хранились на воздухоплавательных базах резервные
запасы водорода.
Слева дорогу перегораживал облупленный телескопический шлагбаум, оборудованный
парой бульдозерных траков вместо противовеса. Был он нелеп и жалок, словно курица под
дождем. Весь какой-то гнутый-перегнутый, будто в него сотни раз с разгону въезжали тяжелые
грузовики, после чего шлагбаум кое-как выправляли - до следующего грузовика. Потом
возиться с ним, видимо, надоело. Сейчас он не имел даже простейшего запора и был примотан
к опоре обыкновенной алюминиевой проволокой. Поднырнув под шлагбаум, бетонка
у
...Закладка в соц.сетях
