Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
...тигнув более высоких мест, где песок совсем сухой, они как
бы прилипают к
нему и на некоторое время, по-прежнему содрогаясь, задерживаются там или же
отрываются и катятся все дальше и дальше к дюнам, делаясь при этом все более
округлыми,
похожими на маленькие шары; потом снова прилипают где-нибудь к песку, ежась от
холодного ветра, и постепенно тают, превращаясь в ничто.
Целые флотилии таких пенных шаров скользят мимо, несомые ветром, молчаливые
и сосредоточенные, потом отдыхают немного, все время дрожа и уменьшаясь в
размерах по
мере того, как стенки соединенных вместе пузырьков лопаются, и вся хрупкая
бесформенная структура начинает как бы проваливаться внутрь себя самой и
распадаться на
отдельные фрагменты; и все же каждый такой шар, каждый клочок пены - это нечто,
реально существующее; некое недолговечное существо, увиденное и воспринятое мною
именно
так в тот миг, когда его жизнь пересекается с моей - соединенные вместе пузырьки
морской пены, мои глаза, море, наполненный ветром простор... Как мы летим вдоль
берега,
полные морского воздуха, и кожа горит от соленой влаги и в сумеречном свете
кажется беловатой, и нельзя нас ни удержать, ни поймать, а если коснешься - все
исчезнет!
ДЖЕЙН, 1929
Я ищу, ищу, я должна ее искать. Я должна ее найти!
Я плохо смотрела за ней, плохо ее стерегла, и вот она пропала. Так что зря
я сторожила ее, зря стояла на часах: ее все равно украли. И часы мои тоже
пропали. Я должна
обойти все маленькие городки, спрятанные глубоко в складках безлюдных темных
холмов, и заходить в каждую ювелирную лавку. Ювелиры часто получают краденые
вещи; они,
возможно, знают, где я могла бы отыскать свои часы, свое сокровище. Я гоню свой
"Форд" то вверх, то вниз, спускаюсь в глубокие каньоны, где текут невидимые
ручьи. За
этими каньонами раскинулась та высокогорная пустыня, где жила моя мать, когда я
появилась на свет. Я гоню машину, вгрызаясь все глубже в ущелья меж этими
высокими
голыми склонами, но никак не могу найти тот город, где живет нужный мне ювелир.
Люди стоят на улицах и разговаривают о деньгах. Они искоса поглядывают на меня,
усмехаются и отворачиваются. Потом тихо говорят что-то друг другу и смеются. Они
знают, где моя вещь. Какая-то девочка в черной, вязанной крючком шали бежит от
меня
прочь по грязной улице меж холмами. Я спешу за ней, но она убежала далеко вперед
и все бежит, бежит... Потом вдруг сворачивает вбок и ныряет в какую-то дверь в
длинной
глухой стене. Когда я подъезжаю ближе, то вижу огороженный стеной двор, а дальше
- дом с закрытыми ставнями. Двор совершенно пуст, там виднеется только сухой
колодец со
сломанной крышкой и оборванной веревкой...
Я шью на машинке и словно вновь попадаю в этот сон. И стук иглы удивительно
похож на те звуки, которые издавал двигатель моего автомобиля на тех дорогах - в
каньонах моего сна.
Лили, ты сегодня утром пила молоко?
Она тут же пошла и принесла из ледника молоко.
Она очень послушная. И всегда была послушной, всегда о чем-то мечтала. Зато
мне не всегда хватало добра, или терпения, или осторожности - словом, всего
того, что
теперь я в себе воспитываю, стараясь быть доброй и терпеливой.
Я шью и словно сплю наяву. Я везу ее в Калифорнию на поезде; мы едем в
Стэнфорд, где учится этот мальчик. И я нахожу его на зеленой лужайке в окружении
таких же, как
он, богатых приятелей. И я говорю Лили: посмотри на него, посмотри на этого
деревенщину с толстыми ручищами и громким смехом! Настоящий бычок, полученный в
награду за
труды Уиллом Хэмблтоном! Да разве может он заставить тебя чего-то стыдиться?
Разве может его прикосновение значить для тебя больше, чем случайно попавший на
платье
комок грязи? Потом я что-то говорю этому мальчишке, отчего он весь дрожит и
смотрит на меня, как кролик на удава, и я с размаху даю ему пощечину. Рука у
меня тяжелая, и
он плачет, весь сгорбился и ревет во весь голос, жалкая тварь! Да, вот именно:
жалкая тварь.
Затем мы оказываемся уже в Сан-Франциско, а не в Стэнфорде, и перед нами
стоит Лаф. Это твой отец, Лили, говорю я ей. Она поднимает глаза и смотрит на
него. Он сильно
поседел, наполовину облысел, и талия у него далеко не такая гибкая, как прежде,
однако он все еще мужчина хоть куда, красивый мужчина, хорошо сохранившийся для
своего
возраста. Он смотрит на Лили так, как смотрел, когда она была совсем маленькой и
он часто качал ее на колене и пел: Хей, Лилиа Лилиа, хей Лилиалу! Потом
выражение лица у
него меняется. Он видит ее, теперешнюю. Взгляд у него напряженный.
"Что с тобой случилось?" - спрашивает он.
Сухой колодец с оборванной веревкой.
Это ведь Лаф так назвал ее. Я хотела назвать ее Фрэнсис или Франсиска - в
честь мамы или в честь Сан-Франциско. Франсиска Херн. Красиво получилось бы.
Но Лаф очень хотел, чтобы у нас была Лили.
Говорят, через Золотые Ворота собираются строить мост.
Лили, глупенькая Лили, малышка моя, не спускайся вниз, в колодец, в
темноту, иди лучше сюда, подними-ка глаза! Ты не первая девушка, Лили, и не
последняя, которую...
Ох! Но зачем она его к себе-то впустила! И во второй раз!.. Она впустила его,
впустила в наш дом, в НАШ дом! А зачем - она и сама не знает! Ничего хуже она
просто
придумать не могла. Чего же я все-таки недодала ей? Чему не научила? Как я
умудрилась воспитать такую дурищу? Одна, в лесу, в машине... Что она могла
поделать? Его
толстые ручищи, здоровенное тяжелое тело. Она весь день просидела у себя в
комнате, сказав, что плохо себя чувствует. И я решила, что у нее просто
месячные. Я на нее и
не посмотрела. Я о ней и не думала вовсе. Я была очень занята на почте. И даже
не посмотрела на нее! А он пришел снова той же ночью, поскребся у нее под окном,
поскулил,
как собака, и она его впустила. Впустила! Нет, я не могу ей этого простить!
Разве я смогу теперь уважать ее? Она же сама впустила его в мой дом! Она,
правда, думала, что должна это сделать, она думала, что он любит ее, она думала,
что теперь
принадлежит ему. Я знаю, знаю. Но зачем она впустила его в наш дом, в свою
постель, в свое тело?..
Он должен жениться на ней, говорит Мэри и советует: поговори с этими
проклятыми Хэмблтонами. Поговорить с ними? Заставить ее выйти за него замуж?
Заставить ее
каждую ночь ложиться с ним в постель, позволить ему насиловать ее, наваливаясь
сверху своим жирным телом, теперь уже с благословения закона? Нет уж. Они
быстренько
спровадили его обратно, в школу для богатых мальчиков. Вот пусть он там и
остается.
Пусть себе хвастается там, как изнасиловал молоденькую девушку, а ей так
понравилось, что она уже на следующую ночь впустила его к себе в комнату. Им эта
история
понравится, они поверят. Вот и пусть он будет там, где я хочу, - где угодно,
только не здесь! Но я не знаю: где же Лили?
Чужие глаза на улицах говорят: а почему эта девушка все еще торчит у нас в
городе? Еще и на улицу выходит, а ведь уже заметно. Выставляет себя напоказ?
Хотя бы из
соображения приличий ее нужно было бы отослать прочь, эту осквернительницу
христанской морали! Ну, конечно, она ведь дитя развода! Чего же еще следовало от
нее
ожидать.
И она ходит под этими осуждающими взглядами, словно никто из этих людей ее
не видит. Словно она - дух. Ее здесь нет.
Она сама отправила себя в изгнание, может такое быть? Может? А что, если
она просто решила недолго побыть НЕ ЗДЕСЬ? Может быть, она прячется? Прячется
там, внизу,
внутри, в темноте, где эти чужие глаза ее не видят? Но она ведь не навсегда
спряталась там? Возможно, как только ее дитя появится на свет, она выйдет к нам
с ним
вместе? Вернется оттуда? Возможно, она вновь возродится к жизни и снова будет
способна говорить? И перестанет наконец выдергивать волоски у себя на пальцах,
на руках,
на бедрах - крошечные, шелковистые волоски, едва заметные, какие бывают у совсем
юной светловолосой девушки семнадцати лет с чудесной, нежной и чистой кожей? А
она все
выдергивает их один за другим, и в итоге кожа ее становится похожа на губку,
пропитанную кровавой водой...
Там уже есть один мост через Золотые Ворота - мост из тумана. И я иду
следом за той девочкой, за той малышкой, я бегу за ней прямо на этот мост.
Подожди меня!
Подожди! Я иду следом за моей дочерью, которую у меня отняли и увели в темноту,
в туман.
ЛИЛИ, 1951
Это мой дом. Его настоящая владелица - мама, но она говорит, что он мой
навсегда. Это моя комната и окно, которое выходит прямо на гигантские заросли
рододендрона.
Вот через это окно он и приходил ко мне.
Ветки рододендрона шуршали, и он с треском ломал их, и сердце мое
колотилось так, что было видно, как оно бьется под ночной рубашкой - точно
зверек. Он стукнул -
сперва по подоконнику, потом по стеклу. Лили, Лили, впусти! Я знала, что тогда
он по-настоящему любил меня.
В машине, в лесу, ночью - вот это была ошибка. Несчастный случай. Он был
пьян, он же пил весь вечер и просто ничего не соображал. Но когда он на
следующую ночь пришел
к нашему дому и простучал в мое окно, то сделал это потому, что любил меня. Ему
пришлось уехать, потому что отец у него очень холодный человек, очень строгий и
честолюбивый. Но он действительно любил меня. И в этом заключалась наша
Трагедия.
Я люблю свою комнату. Люблю стелить на постель чистые простыни.
Но Малышку я впускать в свою комнату не люблю.
С нею вместе входят ангелы, встают у окна, и мне становится тревожно. Они
стоят у двери с суровым видом, отрицая его любовь. Ангелы не позволяют мне иметь
свою
собственную Трагедию. Они отрицают нашу любовь и нашу Трагедию и прогоняют его
из комнаты своими блестящими мечами. И он торопливо вылезает в окно, царапаясь о
ветки,
потому что ему показалось, что мама идет, и последняя часть его, которую я вижу
в своей жизни - это его нога, точнее, ступня и подметка башмака. Он не успел
завязать
шнурки на ботинках и споткнулся, зацепившись подметкой о подоконник, а сам уже
нырнул в окно; он очень спешил, потому что ему показалось, что мама идет, а это
просто
кошка в коридоре шуршала. Но рассвет уже наступил, и солнце уже разбросало свои
золотые лучи-шпаги по всему небу. И он стал торопливо спускаться вниз, царапаясь
и ломая
ветки рододендронов. И его никогда больше не пустят в наш сад!
Я смотрю на Малышку Вирджинию - она в саду и окружена ангелами. Они часто
бывают с нею, появляются, как только она проснется. И мне приятно видеть, что
один из них
всегда сидит у ее изголовья, когда она спит. Чаще всего ее сон стережет такой
высокий ангел с грустным задумчивым лицом, и глаза его скрываются в тени. Я
видела похожую
картинку в каком-то журнале.
Когда Малышка бегает по залитому солнцем саду, или когда она выходит гулять
в холодную, дождливую погоду, укутанная точно маленький мягкий комочек, они
всегда с
нею рядом. И она разговаривает с ними. Вчера, например, она спросила у одного из
них, подняв к нему свою мордашку, такую серьезную, такую озадаченную:
"А что Диния делает?" Но я никогда не слышала, чтобы они ей отвечали. А
она, наверное, слышит.
Мы как-то сидели на веранде теплым вечером, и ангелов собралось очень
много, и они так густо расселись на нижних ветвях большой ели, что я спросила у
нее шепотом:
"Ты их видишь, Малышка?" Но она на них не смотрела. Она смотрела на меня. И
улыбалась - самой мудрой, самой доброй улыбкой на свете. Ангелы никогда не
улыбаются, даже
когда смотрят на мою Малышку.
Они суровые. Я посадила ее на колени, и она уснула, положив головку мне на
плечо. И тогда ангелы слетели с дерева и пошли через лужайку к холмам. Наверное,
они
приходят сюда с берега моря, а потом поднимаются в горы. Свет их мечей - это и
есть тот свет, что виден порой над горами; и этот же свет разливается иногда над
морем.
Одна нога, одна ступня, подметка грязного ботинка на подоконнике.., он
выскользнул из окна, из рая... Никакого рая нет! Я и в церковь не хожу. Разве
что иногда, устав
от этих ангелов, я иду туда с Дороти, чтобы они от меня отстали. Вот Дороти
разрешает мне иметь свою собственную Трагедию; она - настоящий друг! Если бы рай
действительно существовал, я могла бы отправиться туда и получить прощение, и
стать чистой, и вся грязь была бы с меня смыта, и я могла бы иметь свою
собственную
Трагедию. Но ангелы меня в рай не пускают, так что я иду в свою комнату.
Нет, Малышка, не надо к маме. Давай лучше пойдем на кухню, хорошо? Испечем
на обед черничный пирог.
Малышка хочет пирожок с черникой? А мамочке своей Малышка хочет помочь?
- Тинитьный пиог! - кричит она в восторге.
Ангелы никогда не смеются. И не плачут. И я скрываю от них свои слезы,
когда оплакиваю нашу с Дики любовь, потому что они бы выбросили мои драгоценные
слезы из
окошка, как мусор, как те старые башмаки, которые с треском ломали тогда ветки
рододендрона. Я хороню от них свою любовь. Свою собственную любовь! Лягающуюся
ногу,
зацепившуюся подметкой за подоконник.
Вчера вечером, когда мама вошла в комнату к Малышке, я как раз только что
убаюкала ее, и она уже спала. А я вдруг вспомнила, как мама стояла в этой
комнате, когда
родилась Малышка: она стояла и молчала, и казалась такой высокой в полумраке. Но
я никогда не говорю с мамой об ангелах, потому что это она была той высокой
женщиной,
что стояла тогда в темном углу с задумчивым лицом и не говорила ни слова.
ДЖЕЙН. 1926
После стольких лет! Бедный Лаф, похоже, мозги у него совсем уж набекрень.
Хотелось бы мне посмотреть на эту женщину из Санта-Моники! У него никогда не
хватало ума
при выборе женщин, вот разве меня он выбрал с умом. Но держаться меня у него ума
все-таки не хватило. И ему еще повезло, что его гораздо раньше никто не опутал
по рукам
и ногам. Мне всегда приятно было думать, что он свободен. Этого, конечно,
маловато, если сравнить с тем, каким сокровищем мы оба обладали когда-то, но
все-таки. А теперь
и этого нет. Я без нее жить не могу! - пишет он мне. Совсем одурел. Как может
такой умный человек быть рабом собственного пениса?
Забавно, но теперь, когда мама умерла, я иногда про себя и вслух говорю
такие слова, которые раньше мне даже и в голову крайне редко приходили. Маме бы,
конечно,
неприятно было такое от меня слышать. И ей бы очень не понравилось, если б я
сказала, что она "чересчур правильная". Занятно все-таки, как со временем
меняются слова и
меняют весь мир вокруг. Когда я ушла от Лафа, она мой поступок не одобрила, но
ни разу не сказала, что мне следует к нему вернуться. Ты сделала все, что могла,
сказала
она. Но ей было бы стыдно, если б я развелась. Слово "развод" тоже принадлежит к
разряду слов, которые она не хотела бы слышать из моих уст.
Мне развестись не стыдно, но я не хочу такого, столь горького конца.
Теперь-то я понимаю, что все это время надеялась на большее. Но больше уж не
будет никаких снов
наяву о том, как мы снова с ним вместе, как мы стареем, как он заболевает,
приезжает сюда, возвращается ко мне, и я отдаю ему лучшую комнату с окнами на
юг, и всячески
забочусь о нем, и приношу ему суп и газету... А потом он умирает, а я, поплакав,
все равно продолжаю жить. Если бы это было так, круг бы замкнулся, все снова
стало бы
целым. Но ничего этого уже не будет. И наша жизнь не пойдет по кругу, и круг
никогда не замкнется.
Ему даже в голову не пришло спросить о Лили, Забыл, наверное, что у него
дочь есть.
Так что теперь я буду "divorcee", то есть "разведенной". Дурацкое модное
словечко на французский лад.
И почему его используют только в женском роде? Разве он - не "разведенный"?
И не живет теперь с другой своей женщиной, которая "владеет в Малибу огромной
земельной
собственностью с участком океанского пляжа"? Хотя я пари держать готова, что
ничем она не владеет! Да, я готова держать пари, что она только ХОТЕЛА бы всем
этим
владеть, что там идет какая-то шулерская игра, устраивается какая-то мерзкая
сделка, обман, и Лаф просто попался на удочку, как это с ним вечно случается.
Тяга к
"яствам" с аристократического стола всегда была ему свойственна. Бедный Лаф!
Бедная я. Я уже никогда не буду вдовой. И я никогда не узнаю, где он похоронен.
Подучив и прочитав его письмо, я почувствовала, что мне просто необходимо
прогуляться по берегу, увидеть небо над головой. Жемчужного цвета волны, набегая
на берег,
переливались, как перламутр, в пронизанном солнцем тумане. Я прошлась до РекПойнт,
и, когда возвращалась назад, на пляже уже опять были люди. Там теперь
всегда люди
есть: курортники, отдыхающие. Например, та семья, что живет у Вини, и еще
другие, которые в гостинице живут. Один худенький мальчик лет двенадцатитринадцати,
совсем
еще ребенок, удивительным образом напомнил мне Лафа. Он купался там, где в море
впадает ручей и вокруг много мелких луж и заводей. Очень красивый мальчик.
Забегая в
воду, он поднимал тучу брызг и высоко подпрыгивал, как козленок. Шапочку с
козырьком он надвинул на самые глаза, отчего ему приходилось все время задирать
кверху нос;
он прыгал и скакал, развлекая своим диким танцем родных, такой светлый, как
солнечный лучик. И я подумала: господи, что же с ними случается потом?
И сердце мое так вдруг скрутило, как будто это было мокрое посудное
полотенце... Господи, что же случается всегда с этими красивыми мальчиками?
А потом мне навстречу попался еще один мальчик, совсем малыш. Собственно,
целое семейство тащилось по пляжу, устав за день от воды и солнца. Ну да, у них
ведь
отпуск, они не могут упустить ни минутки. В общем, они плелись к дюнам, и самый
маленький отстал, остановился и заплакал. А потом уронил на песок старательно
собранные
им перья чаек. Перья рассыпались, разлетелись, а он стоял и плакал: "Ой, я все
свои перышки рассыпал!" Слезы и сопли ручьями текли по его мордашке. "Ой,
подождите!
Подождите! Я должен их собрать!" А они не ждали. Они даже ни разу не обернулись.
Ему, наверно, было лет шесть - слишком большой, чтобы плакать из-за каких-то
перышек.
Считалось, что ему давно пора быть настоящим мужчиной.
И малышу пришлось с плачем бежать за ними вдогонку, а его перышки так и
остались лежать на песке.
Вернувшись домой, я почему-то все вспоминала маленького Эдварда Хэмблтона.
Его все называют Коротышка. У них в семье трое больших мальчиков и эта жеманница
Ванита,
которая каждый день выпрашивает пирожные. Разумеется, и Уилл, и даже Дави
называют его Коротышкой. Он у Дави случайно получился! - говорит Уилл, фыркая
так, словно он к
его рождению вообще никакого отношения не имеет. А Эдвард - никакая не
случайность; просто они никогда не думают о последствиях, о возможной
беременности. Мальчик
совершенно на них не похож. Такой маленький умненький парнишка; ему очень
нравится Лили, и он повсюду за ней ходит. Да, умный и милый мальчик, но в семье
на него вообще
внимания не обращают. Никогда не слушают того, что он говорит. Уилл даже головы
в его сторону не повернет, разве что подзатыльник даст. Он считает, что характер
мальчишки закаляется в играх со сверстниками. А я вижу, что Дики откровенно
терроризирует братишку. Не трогай! Какого черта ты вообще тут делаешь?!
Восемнадцатилетний
лоботряс злобно орет на пятилетнего малыша! Ну что ж, так им, несомненно,
удастся сделать из Эдварда настоящего мужчину! В полном соответствии с их
убеждениями.
Порой я сама себе удивляюсь, словно смотрю на себя со стороны, как на
совершенно чужого человека, и спрашиваю: "Зачем она вернулась в Клэтсэнд? Зачем,
господи, она
притащила сюда свою девочку? Чтобы она выросла здесь, а не в Сан-Франциско?" И я
не знаю, что себе ответить. Я очень любила Калифорнию, любила этот прекрасный
город.
Зачем я, задравши хвост, неслась сюда, на край света, на тот самый край, за
которым больше ничего нет? При первой же возможности сбежала домой, к маме? Да.
Но не только.
Когда я вчера поднималась туда, на Бретон-Хэд, где у нас есть "собственность", и
когда я перешла через разграничительную линию возле лесопилки, территория
которой
занимает всю восточную часть холма, я думала о том, что можно было бы начать
строить здесь дом - такой, о каком мы с мамой так часто мечтали. Я об этом,
наверное, уже
тысячу раз думала! Я прикидывала, что если продать половину своих акций Уиллу
Хэмблтону - а ему очень хочется стать полноправным владельцем магазина, он на
это уже
целый год намекает, - то можно было бы вложить эти деньги в строительство
настоящего поместья. Я могла бы купить участок на Мэйн-стрит, к югу от Клэтсэндкрик;
там
земли на десять домов хватит. А самый восточный край этого участка был бы
отличным местом для небольшого предприятия по торговле пиломатериалами и
дровами, о чем мне
мистер Дрек говорил в Саммерси еще месяц назад. Участок этот принадлежит
Дженсену, и он, наверное, согласится его мне продать. Если у меня будут
наличные. Которых я
никогда не заработаю, будучи начальницей почтового отделения. И еще было бы
таким облегчением выйти из игры, когда у тебя такой партнер, как Уилл Хэмблтон.
Потому что за ним все время нужно следить, причем по отдельности - за
руками и за всем остальным. Потому что, во-первых, он нечист на руку. А вовторых,
как я всегда
говорила Мэри, это все равно что иметь в партнерах по бизнесу самца слона:
приходится следить за обоими его концами, потому что если он не сможет обвить
тебя хоботом и
удушить, то просто на тебя сядет и раздавит.
Но ведь здесь прошла вся моя жизнь... Хотя я стараюсь возить Лили в
Портленд так часто, как только могу, потому что не хочу, чтобы мой ребенок рос
среди всеобщего
невежества. Если она потом выйдет замуж за кого-нибудь не из Клэтсэнда, я буду
очень рада. Здесь для нее никого подходящего нет. Возможно, когда она сама
начнет ездить
повсюду, ходить на балы и вечеринки с подругами-старшеклассницами, то сумеет
познакомиться с каким-нибудь приятным молодым человеком. Я даже подумывала, не
отослать ли
ее в "Сент-Мэри-скул" в Портленд, чтобы она среднюю школу там закончила. Мэри
говорила, что хотела бы отправить туда Дороти. Но я все-таки насчет этого не
совсем
уверена. Я знаю только одно: я-то здесь застряла навсегда, но душа моя и не
стремится дальше Бретон-Хэд. Не знаю почему. В действительности, я всегда понастоящему
хотела только свободы. И теперь она у меня есть.
ВИРДЖИНИЯ, 1955
Раньше мне всегда нравились мои рисунки, и всем они нравились. Но сегодня я
хотела нарисовать для бабушки лося. Такого, как те, которых мы видели на нашей
Собственности, и как лось на той чашке, что стоит в витрине магазина. Я хотела
нарисовать его и подарить ей в день рождения. Но у меня получилась какая-то
длинная
штуковина, похожая на сигару, из которой торчали четыре палки. И я повсюду
заехала за нарисованный карандашом контур, а когда взяла черную краску и
попыталась обвести
контур, сделать его потолще, то получилось еще хуже, и я сперва хотела все
стереть, а потом взяла чистый лист бумаги и стала рисовать - очень легкими,
тоненькими
линиями, почти незаметными, чтобы если у меня что-нибудь получится не правильно,
то можно было бы стереть. Но все равно почему-то получалась та же самая "сигара
на
ножках". Этот лось у меня просто перед глазами стоял, а на бумаге ничего не
выходило! Одно безобразие! Я разорвала и этот рисунок и попробовала снова, но
все равно
ничего не вышло, и тогда я страшно разозлилась, разревелась и пнула ногой свой
столик, и он перевернулся, этот дурацкий старый карточный столик, на котором я
рисую, и
все краски рассыпались, а некоторые разбились, и тут уж я заревела во все горло.
И тогда они все пришли ко мне в комнату.
Мама собрала краски, а бабушка подняла меня с полу и усадила к себе на
колени, чтобы я перестала реветь и успокоилась. А потом я стала рассказывать ей
про лося и
про подарок на день рождения, и это было очень трудно, потому что я так сильно
ревела, что не могла теперь нормально дышать, и еще мне вдруг очень захотелось
спать,
потому что я все еще сидела у бабушки на коленях. И я слышала, как ее голос
внутри нее, где-то в груди, говорит: "Понятно. Ну, это еще ничего. Ничего
страшного". А потом
пришла мама и тоже уселась с нами на кровать, и я прижалась к ней, чтобы
услышать и у нее внутри ее голос. И услышала! Она сказала: "А теперь пойди и
умойся, Динни".
Но я так и не смогла нарисовать лося бабушке в подарок; так что мне
пришлось рассказать ей о той чашке.
Я сказала, что хотела нарисовать такого же лося, как на чашке, которую я
видела в витрине магазина "Вини".
И после ланча бабушка сказала: "Пойдем-ка, да посмотрим, что это там за
чашка". И мы отправились к магазину, и чашка все еще была там. И у лося, который
на чашке, на
рогах было что-то красивое - бабушка сказала, что это венок, а я сказала, что
это, наверно, волшебный лось. И бабушка со мной согласилась. И мы вошли в
магазин, и она
купила эту чашку для себя, но сказала, что это будет считаться подарком ей от
меня ко дню рождения, потому что если бы я эту чашку с волшебным лосем не
обнаружила, то
она, бабушка, никогда такого подарка и не получила. А мистер Вини сказал, что
это чашка для бритья. Ну и пусть. Я спросила, можно ли в нее наливать кофе, и
бабушка
сказала, что можно, но она скорее всего будет просто ею ЛЮБОВАТЬСЯ - поставит на
шифоньер рядом с индейской корзиночкой и зеркальцем в оправе из слоновой кости,
которое ей привезли из Сан-Франциско.
ЛИЛИ, 1957
Я сидела на диване в гостиной и что-то чинила или штопала; был ясный
холодный зимний день, солнце взошло примерно час назад. Оно проникло в дом через
восточное
окно, и его лучи упали прямо на мою работу.
А потом оно выбралось из-за густых еловых ветвей, и мне в лицо ударил его
ослепительный свет. Я даже глаза закрыла, чувствуя тепло солнечных лучей,
пронизывавших
насквозь и мою плоть, и мою душу. И я сидела, вся просвеченная солнцем, и
понимала, ЧТО чувствуют те ангелы. Я была пропитана и согрета этим светом. Я
сама стала
солнечным лучом. И ангелы растворились в этом дивном свечении. Исчезли.
Лишь через некоторое время я смогла снова открыть глаза. От нагретых
солнцем рук и груди исходило тепло, а тот пронзительно яркий свет, что ослепил
меня,
превратился в широкий луч, как бы рассекавший воздушное простра
...Поділитися у соцмережах
