Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
...ла?
Она внимательно на него посмотрела:
- Когда ты учился в аспирантуре, а я работала!... - но лицо Дейва осталось
абсолютно спокойным. - Ты только что сказал, что мы были партнерами! Я работала.
Перепечатывала на машинке и редактировала чужие диссертации...
- Ах, это? - он помолчал. - И тебе кажется, что я за это с тобой не
расплатился?
- Нет! - ТАК я никогда об этом не думала. - Но ты-то свою диссертацию
закончил и защитил. И теперь я тоже хочу это сделать. Разве это несправедливо?
- Хочешь тоже получить свой фунт мяса? Что ж, это действительно вполне
справедливо. Просто я, наверное, этого совсем не ожидал. Я всегда считал, что ты
более
серьезно относишься к сочинительству, к своим стихам. Послушай, но если это для
тебя так важно, то я мог бы постараться и устроить тебя в аспирантуру в Рэдклиф.
Там,
возможно, тебе будет скучновато, все покажется слишком статичным, но я пока что
никаких особо опасных свидетельств застоя там не замечал...
- Ну что мне еще сказать, Дейв, чтобы ты смог меня услышать?
Он допил пиво, поставил банку на пол и погрузился в глубокие раздумья.
Потом наконец заговорил - размеренно, терпеливо; каждое слово было продуманным.
- Я пытаюсь понять, чего именно ты хочешь. Раньше ты всегда говорила: мне
нужно только одно - время, чтобы писать. Время у тебя теперь есть. Ты больше не
обязана
подрабатывать, чтобы мы могли свести концы с концами; эту стадию мы давно
миновали. И сейчас мы прекрасно обошлись бы без тех денег, которые ты будешь
получать как
преподаватель, если тебе действительно удастся защитить диссертацию. Но в
аспирантуре у тебя уже не будет хватать времени на стихи, ты и сама это
прекрасно понимаешь,
не так ли? Хотя, мне кажется, я понимаю, почему тебе так хочется тоже непременно
защитить диссертацию. Это, видимо, некая моральная цель. Желание завершить
некогда
начатое.
Но не является ли это на самом деле синдромом "женщины из богатых
пригородов"? Такие женщины, которым больше нечем заняться, часто возвращаются в
колледж для
"самоусовершенствования" или, спаси Господи, для "самовыражения". Все это
настолько ниже твоего уровня, как ты понимаешь, что мне даже не хочется это
комментировать. А
использовать учебу в аспирантуре и защиту докторской диссертации в качестве
развлечения, этакого заполнителя времени перед тем, как завести детей... - Он не
договорил
и лишь недоумевающе пожал плечами. - Итак, я предлагаю следующее: этой осенью ты
проведешь месяц на пляже в Майне. Можешь прожить там хоть весь семестр, если
захочешь. И
будешь писать. А я смогу приезжать к тебе на выходные.
Только не затевай, пожалуйста, эту никчемную игру в защиту диссертации,
Вирджиния! Женщины вечно к этому стремятся и только - извини, но это так! - все
дело портят.
Ученость, эрудиция, университетское образование - еще раз извини, это ведь не
замки из песка и не игрушки!
Она посмотрела на банку с пивом, которую все еще держала в руке.
- Нет, это скорее похоже на поле битвы, - сказала она. - Когда у
преподавателей университета зубы и когти выпачканы кровью друг друга.
Он улыбнулся.
- Если ты это так воспринимаешь, то зачем же сама лезешь в драку?
- Хочу получить профсоюзный билет.
- Докторскую степень? Зачем она тебе?
- Чтобы получить работу преподавателя.
- Ты можешь читать творческие курсы, например по стилистике, и не имея
степени. Ты же и сама это знаешь.
- По-моему, ты к подобным занятиям всегда относился пренебрежительно. Во
всяком случае, ты довольно часто это повторял. Зачем же ты предлагаешь мне
преподавать то,
что сам презираешь?
- Потому что по большому счету это профанация, самодеятельность, - сказал
он и встал, чтобы пройти в другую комнату к холодильнику и взять еще одну банку
пива. При
этом он непрерывно что-то говорил. Открыв банку, он вернулся к ней и уселся на
шатающийся стул перед затянутой сеткой дверью. По ту сторону сетки так и ныли
москиты,
поэтому свет Вирджиния не зажигала, и в комнате было почти темно.
- Если тебе захотелось поиграть, что ж, прекрасно.
Но ты не должна заниматься играми на взрослой стороне площадки. Правила
игры у детей и у взрослых совершенно разные. У тебя в жизни все получалось очень
легко.
Сперва на тебя просто с неба свалилась премия Йельского университета, а потом,
поскольку ты моя жена, для тебя открылись и кое-какие весьма полезные двери. Ты,
возможно, не хочешь этого признавать, но подумай, почему, например, некоторые
рецензенты так серьезно отнеслись к твоим творениям? Почему некоторые издатели
так
охотно тебя печатают? Тебе, правда, и не обязательно об этом знать. Ты можешь
спокойно продолжать писать стихи и играть с реальной действительностью; это твоя
привилегия как художника. Но не пытайся вынести подобное отношение к жизни из
своего детского сада наружу, в ту среду, где вынужден обитать я и где успех не
зависит от
одной-двух премий. Здесь он дается только благодаря тяжелой каждодневной работе
и никогда - просто так, даром. Здесь все приходится ЗАРАБАТЫВАТЬ. Так что, прошу
тебя:
не стоит рушить все то, что я с таким трудом уже построил для нас, только
потому, что у тебя возникло некое душевное беспокойство, некая
неудовлетворенность собой.
Я не раз слышал пренебрежительные разговоры твоих приятелей - артистов,
художников, поэтов - о том, что они именуют "восточным истеблишментом". Знаешь,
по-моему, это
просто детский лепет. Если бы я не был членом некоего реального, в данном случае
филологического, "истеблишмента", то подумай как следует: неужели твоя последняя
книжка
была бы напечатана там, ГДЕ она была напечатана? Ты, дорогая, тоже вовлечена в
сеть этого самого "истеблишмента". От него зависит твой успех, и восставать
против него
или отрицать его существование - это просто ребячество и безответственность! И
прежде всего по отношению ко мне.
- Моя последняя книга, - сказала Вирджиния очень тихо, словно ей не хватало
дыхания, - была полным провалом. Это был типичный выкидыш, недоношенный,
недоразвитый
младенец, которому просто помогли.., забраться в детскую коляску! Я не отрицаю
существования твоей среды. Я просто хочу сама остановиться и сойти с неверного
пути. Хочу
дальше идти верной дорогой.
- Верной, неверной... - Он говорил мягко, с загадочным выражением лица,
склонив голову набок. - Ты совершенно изработалась, Вирджиния. Ты выдохлась, ты
неудовлетворена собой, своей работой, своими неудачными беременностями;
согласен, все это очень неприятно, но нельзя же позволять временным
неприятностям брать над
тобой верх! Мне не нравится то, что ты сама превращаешь себя в этакую
"несчастненькую".
Попробуй сделать то, что я предлагаю. Поезжай в Майн, отдохни, начни
писать!
- Я хочу работать над диссертацией, Дейв. У себя дома, на Западном
побережье.
- Да, ты это уже говорила. А я все пытаюсь тебя понять, но вряд ли мне это
удастся. Идея, видимо, заключается в том, что я должен бросить предоставленную
мне на
длительное время должность на факультете английской филологии в Гарварде и
отправиться учить первокурсников, которые и сочинение-то на заданную тему
написать как
следует не умеют, в какой-нибудь жалкий колледж в пустыне, где ничего нет, кроме
кактусов, потому что тебе, видите ли, приспичило непременно защитить докторскую
диссертацию в самом замшелом из наших штатов! А как иначе мне все это понимать?
Ты что, недавно разговаривала со своей матерью? Очень похоже на одну из ее
версий "реального" мира! Серьезно, Вирджиния! По-моему, я имею полное право
просить тебя
впредь как следует обдумывать свои просьбы, прежде чем ты надумаешь настолько
осложнить наши отношения.
- Да.
- Что "да"?
- Да, ты имеешь полное право.
- Ну и что дальше?
- А то, что оно распространяется на обоих, не так ли?
- Что распространяется? На кого?
- Таким правом обладают оба человека, вступившие в супружеские отношения. А
у нас с тобой такие супружеские отношения, что я уже не могу дышать, Дейв: ты
забираешь
весь кислород! Я ведь не дерево, хотя я пыталась дышать азотом и вырабатывать
кислород, как деревья; я пыталась стать для тебя вязом, но у меня развилась
странная
болезнь: у меня опадают листья, Дейв, их жрут паразиты. Я просто умру, если буду
продолжать подобную жизнь. Я не могу жить только за счет того, что выдыхаешь ты.
Я
больше не могу перерабатывать твой углекислый газ. Я больна и боюсь умереть. И
мне очень жаль, если это так осложняет наши отношения!
- Так, - сказал он, словно уронив тяжелый мясницкий нож. И встал, глядя
сквозь затянутую сеткой дверную раму и словно нащупывая выход. - Так. Хорошо.
Обойдемся без поэтических метафор. Чего конкретно ты хочешь, Вирджиния?
- Я хочу получить докторскую степень в одном из западных колледжей, а потом
преподавать там.
- Значит, ты не слышала ничего из того, что я тебе сказал?
Она промолчала.
- Нет, ты можешь просто сказать мне, чего же в конце концов ты ХОЧЕШЬ! -
воскликнул он.
Лето.., куски, обрывки, полоски летних дней, когда она станет приезжать из
Беркли на одну-две недели после весенней сессии и перед самым началом осени и
отсыпаться.
Да, это, пожалуй, единственное, чем она занималась в те летние дни: спала. Спала
на пляже под жарким солнцем и в гамаке, в тени, на вершине холма Бретон-Хэд и в
своей
постели. В памяти остались только сон и звуки моря.
А после этого целое лето, долгое, по-настоящему долгое лето, она прожила у
бабушки на Бретон-Хэд, потому что заканчивала диссертацию.
- Тебе же просто места не хватает для всех твоих книг и бумаг в том убогом
домишке. Тебе нужно собственное рабочее место, - сказала ей бабушка. И Вирджиния
с ней
согласилась. Но все равно три-четыре раза в неделю она ночевала у матери на
Хэмлок-стрит. А утром вставала рано и сразу шла на пляж, чтобы успеть пройтись
до Рек-Пойнт,
а потом вернуться на Бретон-Хэд.
Она брела по самой кромке воды как бы сквозь утро, думая о поэзии и напевая
морю какую-то чушь. После прогулки она пешком или на машине поднималась по
грязноватой
разбитой дороге в дом на Бретон-Хэд, где были широкие светлые дубовые половицы,
где был широкий дубовый письменный стол под окном, глядевший на море в час
заката, и
писала свою диссертацию.
А также - на полях рукописи, на полях тетрадей с конспектами, на оборотных
сторонах каталожных карточек - она писала стихи.
- Так, значит, это ребенок не от Дейва?
- Я не виделась с Дейвом уже три года, бабушка.
От этого сообщения бабушке стало явно не по себе.
Она сгорбилась в своем кресле, покусывая ноготь большого пальца, как
ребенок.
- Лафайет и я прожили порознь двенадцать лет, - сказала она наконец и вдруг
выпрямилась; тон у нее стал суровым, "официальным". - Он попросил у меня развод,
только
когда собрался жениться во второй раз.
Но я думаю, что, если бы у меня в те годы появился мужчина, я бы первая
попросила о разводе. Особенно если бы ждала ребенка.
- Дейв не хочет развода. Он в последнее время спит с одной студенткой и,
по-моему, боится, что если получит развод, то она его на себе женит. В общем-то,
поскольку я
все еще как бы замужем, то и ребенок будет вполне "законным". В отличие от его
матери. Я, честное слово, не хотела тебя обидеть, ба!
- Да, разница есть, - сказала бабушка без особого, впрочем, энтузиазма.
- Я познакомилась с.., отцом моего ребенка во Фресно. Он там живет. У него
есть жена и ребенок, девочка.
Она родилась больной: позвоночник. Это называется spina bifida. И это очень
плохо. Забота о дочери занимает у обоих родителей почти все время. Они не хотят
отдавать ее в специальное медицинское учреждение. Мой друг утверждает, что она
вполне развита эмоционально и очень чувствительна. Его зовут Джейк, Джейкоб
Вассерштайн. Он преподает новейшую историю. Очень милый человек. И очень добрый.
И постоянно страдает, будучи невиновным, от ощущения неизбывной вины перед
дочерью и
женой. Прямо-таки специалист по самобичеванию. Он в основном занимается периодом
Второй мировой войны; рассказывает студентам о концлагерях, об атомной бомбе...
- А он...
- Да, он знает, что я беременна. Я виделась с ним в июне перед тем, как
ехать домой. По этому поводу он тоже чувствует себя очень виноватым. И очень
счастливым. Как
раз самое его любимое состояние. Я не могу сказать, что сделала это специально.
Просто плохо предохранялась. - Вирджиния помолчала, чувствуя, как горят у нее
лицо и шея.
Как-то фальшиво все это прозвучало, точно шутка. Она чувствовала внутреннее
сопротивление бабушки; не то чтобы неодобрение или осуждение, нет, именно
сопротивление:
некую непреодолимую стену. Для нее, Вирджинии, непреодолимую - для пустой и
чересчур болтливой дешевки! Ничто и никогда в жизни не доставалось Джейн Херн
дешево,
думала она.
- Значит... - сказала Джейн Херн, подыскивая слова. - Как же ты будешь?..
Что будет с твоей работой, с преподаванием в Южной Калифорнии...
- Я уже все обсудила с нашим деканом. Мне весной Дадут отпуск на целый
семестр. Они вообще очень мило ко мне отнеслись. И это был как раз тот самый
случай, когда то,
что я не "мисс", а "миссис", очень мне помогло. Оказалось прямо-таки
необходимым. Но я ведь могу получить развод и после. Кроме того, из нашего с
тобой разговора,
бабушка, я поняла, что мне следует первой сказать Дейву, что я хочу с ним
развестись. И первой подать на развод, даже если он не согласится. О, господи! Я
надеюсь, что он
все-таки согласится.
- Да, это правильно, - сухо кивнула бабушка. И, помолчав, прибавила
довольно спокойно:
- Ты ведь почти всегда получаешь то, чего хочешь, Вирджиния.
Но сперва все же убедись, что действительно этого хочешь.
Вирджиния некоторое время молчала, обдумывая ее слова.
- Да, я действительно этого хочу. Хочу ребенка. Хочу работать в
Калифорнийском университете Лос-Анджелеса. И еще - чтобы вышел следующий сборник
моих стихотворений.
И Пулитцеровскую премию. Хорошо?
- Ну что ж, неплохо. Что заработаешь, то и получишь. Ты всегда много
работала и всегда много получала.
- Но ребенка я до сих пор получить не могла. Мне кажется, я его не
заработала, а получила как бы бесплатно. Тебе не кажется, кстати, что в нашей
семье давно пора
появиться хотя бы одному мальчику, а?
Джейн Херн посмотрела в западные окна на море, на небо над ним.
- Детей не зарабатывают, - сказала она. - И наши дети нам не принадлежат.
ФАННИ, 1918
Мой толстенький спокойный малыш, сынок мой, Джонни! Такой хороший мальчик,
такой положительный! Никогда я от него никаких гадостей не видела.
Никогда не причинял он мне ни малейшего беспокойства, и я за него никогда
не волновалась. С моим мальчиком всегда все в порядке. Добрый спокойный парень,
и все это
знают, и всем Джонни Оузер нравится.
Даже увидев эти страшные фотографии в газете, я подумала только о
несчастных жителях той страны. Ведь все это случилось так далеко отсюда!
Улыбающиеся лица на
вокзале в Портленде... Молодые люди в окнах вагона смеются и машут руками и
шапками, и хорошенькие девушки машут им в ответ. Всюду звучат шутливые истории
об
американских солдатах и веселые песни, и бодрый барабанный бой. Джонни тоже
стоит провести год-два в армии, посмотреть мир и "немножко заматереть", как
сказал Уилл
Хэмблтон. Уилл еще сказал: "Он у тебя совсем маменькиным сынком вырос, Фанни,
отпусти ты его, пусть станет мужчиной!" Мужчиной! В канаве, в грязи он погиб,
удушенный
газом... Но я никогда не говорила ему: не езди. Я ничего не знала, но почему я
не знала? Почему я не боялась за него? Почему я не боялась зла, которое ему
могут
причинить?
Я потеряла своего сына. Да, так обычно говорят: "Она потеряла сына". Словно
он был какой-то моей вещью, например, часами, и я эту вещь потеряла. Я потеряла
свои часы.
Я потеряла своего сына. О, как я была беспечна, как глупа! Но нельзя же вечно
удерживать сына при себе, нельзя посадить его в карман, пришпилить к подолу...
Сыновей
необходимо отпускать от себя. С моей младшей сестренкой Винни у пруда жарким
летним утром мы пекли из грязи пирожки, лепили из липкой прудовой глины лошадок,
домики,
людей. И ставили их на глинистый бережок, чтобы подсохли. А потом я совсем
забыла о них, и они, напитавшись водой, расползлись и снова превратились в
грязь. Я пришла
туда вечером и обнаружила комки глины, ставшие совершенно бесформенными:
человечки, лошадки, домики исчезли.
Сделай из него мужчину, сделай из него мужчину...
Глупая женщина, ты не потеряла своего сына! Ты его ВЫБРОСИЛА из своей
жизни! Ты отпустила его, отослала от себя прочь, ты забыла о нем, и он снова
превратился в
грязь, в комок глины...
Узловатые, мальчишеские еще руки с красными суставами; привычка втягивать
голову в плечи; тихий голос... Он вообще был тихий и светлый мальчик. И он бы
непременно
стал настоящим мужчиной, хорошим, настоящим человеком.
Ох, Сервин, прости меня! Прости меня, Сервин! Мне так жаль, так жаль!
Знаешь, Сервин, ты бы мог им гордиться.
Он ведь прямо-таки с ума сходил, так ему хотелось поскорее надеть военную
форму. Он думал, что этого достаточно. Да и все они так думали. Откуда им было
знать? В
двадцать-то лет? Это мне следовало знать! Но я ничего не боялась, я знала, что
зло к нему не пристанет.
И не сказала ему: военной формы не достаточно, Джон Оузер, ты сам должен
всего добиться. Я боялась только за его легкие; он ведь болел там, в той пыльной
долине, где
у нас была молочная ферма; именно из-за его легких я и перебралась в Клэтсэнд. А
когда он был совсем еще маленьким, то, бывало засмеется и тут же закашляется и
кашляет,
кашляет... Да, я очень боялась за его легкие, и сама же позволила ему поехать
туда, в ту далекую страну, и вдохнуть там ядовитый газ!.. Ну, а теперь я тоже не
могу дышать.
И мне так хочется сказать ему, что зла нужно бояться, да, зла нужно бояться, мой
хороший, мой милый сынок, но слишком поздно.
ДЖЕЙН, 1967
Я слежу за светом на потолке, за движущимся светлым пятном - это солнечный
свет отражается от моря.
Я прожила всю свою жизнь рядом с океаном, рядом с этим огромным живым
существом. И все мои деяния в этом мире связаны с ним. Всю жизнь я что-то делала
среди других
людей здесь, в этих местах, на этих берегах, но всегда рядом со мной был и
другой мир, мир океана.
А я делала то же, что и большинство людей, - притворялась, будто
поддерживаю жизнь в окружающем меня мире, но на самом деле была завернута,
закупорена в собственную
кожу, рассчитывая так обрести свой собственный внутренний мир и покой и полагая,
что вокруг нет ничего существенного, кроме меня самой.
Но окружающий нас мир проходит как бы сквозь нас, и мы тоже проходим сквозь
него, и никаких границ меж нами нет. Пока я живу, я дышу его воздухом и выдыхаю
этот
воздух, согретый моими легкими, обратно. Когда я еще могла бегать, я часто
бегала по пляжу, оставляя на песке свои следы. Все, что думала и делала, давал
мне мой мир, а я
возвращала это ему обратно. Но море нельзя принять в себя. Оно не позволяет
оставлять следы на его поверхности. Оно лишь поддерживает тебя, когда ты
плывешь, молотишь
руками и ногами, пока совсем не выдохнешься, и тогда оно наконец позволяет тебе
соскользнуть в свои глубины - легко так, словно ты и не пыталась плыть, словно
оно и не
поддерживало тебя.
Море недоброе. И беспокойное. Все эти долгие ночи я слышу его тревожный
голос. Если бы я могла добраться до восточных окон дома, то смотрела бы на
Прибрежную гряду,
на синие горы, у которых всегда одна и та же форма. И они позволяют твоей душе
следовать по их изгибам, четко видимым на фоне небес, как позволяют и твоим
ногам ступать
по их каменистым склонам. Лежа здесь, я наблюдаю за облаками; облака не несут в
себе тревоги, напротив, они исполнены покоя. Они медленно меняют свою форму,
тая,
расплываясь, и твоя душа тоже начинает таять и расплываться, воспарив к ним, и
меняется также молча и постепенно, как и они.
А океан там, внизу, бьется своей седой головой о скалы, точно безумный
старый король, грызет в ярости огромные валуны, размалывая их в песок, растирая
своими
водяными пальцами. Океан поедает сушу. И он всегда исполнен ярости. Он никогда
не будет спокойным. Даже в самые безветренные ночи я слышу рокот волн.
Воздух безмолвен, если нет ветра, земля молчалива, если не кричат дети, и
море тоже ничего не говорит, нет, оно визжит, ревет, шипит, глухо ударяя в
берега, грохочет
без перерыва и без конца. С самого начала времен море было шумным и будет таким
вечно, и никогда не остановится, не умолкнет ни на минутку, пока продолжает
двигаться по
небу наше солнце. Ну, а когда солнце погаснет, тогда действительно наступит
Смерть. Тогда умрет и море, море, которое часто невольно приносит смерть нам,
людям, ибо
представляет собой иную сущность, не желающую заботиться о каких-то там
людишках. Страшно представить себе море молчащим! Поэтому я даже думаю порой,
что мир наш
висит, точно капелька воды, пузырек пены, в бурном кипении волн, и все живые
голоса сливаются в общем хоре - в этом бесконечном шуме, который, казалось бы,
не имеет
никакого конкретного значения. И этот шум - голос Времени. Ручьи и реки поют,
сбегая к морю, вторя друг другу и сливаясь в непрерывном, не имеющем
определенной мелодии
шуме, который является единственной постоянной величиной во Вселенной. Звезды,
сгорая, производят такой же шум. И теперь, в тишине моего нынешнего бытия, я его
слышу. С
таким же шумом сгорают клетки моего тела, и я, лежа здесь, в то же время плыву
куда-то вдоль берега света, словно капелька воды, словно пузырек пены морской...
Я бегу,
бегу, и вам меня не поймать!
ЛИЛИ, 1945
Когда Эдвард Хэмблтон был маленьким мальчиком, он любил меня, а я - его, и
его все звали Коротышкой, а он бывало бежал мне навстречу, весь сияя и
раскрасневшись, и
пронзительно вопил: "Привет, Уилли!" Он думал, что мое имя Уилли. Наверное,
потому что слышал, как его отца называют Уилл. А я звала его Дружок.
И он мне как брат, правда-правда.
Мэй и все Хэмблтоны называют его сынишку Стоуни, но его настоящее имя
Уинстон Черчилль Хэмблтон.
Когда он родился (это случилось чуть раньше срока), они позвонили Эдварду в
Форт-Орд, и он сказал: "Назовите его Уинстон Черчилль. Мальчику нужно хорошее
имя в
такие времена, как сейчас".
А сейчас черные времена. Когда мама, Мэри, Лорина Уэйслер и Хале Чок сидели
у нас и обсуждали очередную сводку новостей о положении дел на тихоокеанском
театре
военных действий и о том, что стало с городами Италии, я подумала, что наш мир
теперь стал совсем темным, такая тьма наступила, что только радио и связывает
людей друг
с другом, а мы живем здесь, на самом краешке земли, на берегу того самого
океана, где идет война. При затемнении город ночью такой темный, словно здесь
опять только лес,
а города никогда и не было. Только лес на самом берегу моря...
Да, сейчас наступили черные дни. Так мама говорила однажды о той, другой
войне и о том, как мой дядя Джон погиб во Франции. Она так и сказала: "Это были
черные дни!"
Я дядю Джона почти совсем не помню; помню только тень высокого смеющегося
человека, отгораживающую от меня выходящее на запад окно в чьем-то доме. А еще я
помню, как
ехала на лошади и кто-то шагал рядом и держал меня, и мама сказала, что это
скорее всего был дядя Джон, потому что он некоторое время работал на городской
конюшне для
найма и порой катал меня по двору на старой лошадке. А сам он, мама говорила,
отлично ездил верхом, носился по берегу моря как ветер. Ему было двадцать лет, и
он
оказался в окопах, так говорили взрослые. А Эдварду сейчас двадцать два. На
тихоокеанском театре военных действий... Странно, точно актер на темной сцене...
Он своего
ребенка так и не видал еще. Интересно, жив ли он?
Говорят, что может пройти несколько недель, прежде чем что-нибудь узнаешь.
Говорят, что иногда приходят письма от людей, которых давно уже на свете нет,
иногда даже
через несколько месяцев после того, как они погибли.
Нет никакого смысла любить его. Это все равно что получать письма от
мертвого человека. И нет никакого смысла мне любить кого-то еще, кроме мамы,
Динни и Дороти. Я
знаю. Дави Хэмблтон ненавидит меня за то, что я по-прежнему здесь живу. Мы
здороваемся, говорим друг другу "доброе утро, Лили, доброе утро, Дави".
Но за все эти годы она ни разу не поговорила с Динни.
Другие дети Дики живут в Техасе, я слышала, как она в магазине рассказывала
о них Лорине, но, стоило мне войти, и она сразу умолкла. А ведь это сестренки
Динни,
другие внучки Дави. Эти слова, как ножи: дочка, внучка. Я стараюсь их не
произносить: они режут мне язык. Я иногда говорю "мама", но и это слово часто
режет мне язык.
Только вот "Дороти" произносить не больно. Дороти - моя подруга. Она всегда была
моей подругой. И слово "подруга" сладкое, как молоко.
Волосы Дороти так странно посветлели, так что теперь она красит их,
возвращая им прежний рыжий цвет.
С тех пор, как она родила своих детишек, ее шея, колени и бедра очень
располнели. И она теперь двигается совсем не так, как молодые девушки; не так
легко и свободно,
как Динни, когда сбегает вниз по улице - длинноногая, длиннорукая, волосы
завязаны в "конский хвост" на самой макушке. Дороти тоже была такой, когда мы с
ней играли в
детстве у ручья; мы целыми днями играли в дочки-матери или устраивали свадьбу
для наших кукол. Теперь Дороти стала такой тяжелой, большой, медлительной и
щедрой -
словно большая рыжая корова, но она все равно очень красивая. И все понимает. И
она не тревожится зря. Ее, например, совсем не тревожит, что Кол и Джо на войне.
Для нее
война совсем не похожа на пустой черный театр - скорее на какую-то стройку, где
много людей на грузовиках и все очень заняты. Она говорит, что Кол теперь в
менее
опасной ситуации, чем когда связался с этой женой лесоруба в Клэтскани! Армия
для него - вообще самое безопасное место! А Джо работает водителем грузовика,
возит в
прачечную солдатское белье с какой-то военной базы в Джорджии. "Моя война - это
миллионы грязных кальсон" - так он писал Дороти. Она часто читает мне его
письма. Они
такие смешные, Джо - очень добрый человек. И Дороти скучает без него, но ка
...Поділитися у соцмережах
