Жанр: Фантастика
МОРСКАЯ ДОРОГА
...нство комнаты, и
в этом луче бесшумно плясали пылинки, перемещаясь по каким-то своим законам,
точно
планеты в космическом пространстве; и пылинки эти сверкали, как звезды, которые,
вообще говоря, на самом деле солнца. И, если задуматься, то все мы плывем кудато
вместе
и порознь, каждый вокруг своего солнца, точно эта светящаяся пыль...
ВИРДЖИНИЯ, 1957
Сильная женщина, чья сила заключена в ее одиночестве, и слабая женщина, чье
сердце ранено воображаемым разрывом с возлюбленным - вот мои матери. А в
качестве отца у
меня не мужчина, а только мужское семя. Я, так сказать, ПОСЕЯНА и отца не имею.
Кем же может быть дитя насильника и изнасилованной?
Нигде и никогда не говорится, например, был ли у Персефоны ребенок "Ребенок
у Персефоны, дочери Зевса и Деметры, был. От собственного отца, Зевса,
обернувшегося
змеем, Персефона родила сына, Загрея; возможно, это был еще один бог плодородия,
которому, согласно мифу, Зевс хотел передать власть над миром, но Гера из
ревности
приказала титанам умертвить младенца; они разорвали его на куски и пожрали их.
Афине удалось спасти только его сердце, которое Зевс проглотил и произвел от
фиванской
принцессы Семелы нового Загрея (или Диониса).". Правитель ада. Судья в Царстве
мертвых. Повелитель Денег изнасиловал ее, увлек в свои чертоги, сделал своей
женой.
Неужели она ни разу не понесла от него? Возможно, Аид был импотентом?
Или же он был от рождения стерилен? Возможно, у Персефоны в Подземном
царстве случился выкидыш? Или там все дети рождаются мертвыми? Или зародыш
навсегда
остается во чреве матери, которое, как считают многие, и является раем? Все это
вполне возможно.
Но я считаю, что Персефона все-таки родила ребенка ровно через девять
месяцев после того, как была изнасилована на лугу, где собирала цветы. Да, она
собирала первые
весенние цветы, и тут черная колесница вылетела из-под земли, и Повелитель Тьмы
схватил Персефону... В общем, тот ребенок должен был родиться примерно в
середине зимы и
под землей.
Когда пришло время Персефоне провести "законные" полгода с матерью, она
поднялась из царства Аида по бесчисленным тропам и лестницам к дневному свету,
держа на
руках запеленутого младенца. А, подойдя к родному дому, громко крикнула: "Мама!
Смотри!"
И Деметра радостно обняла их обоих, крепко обхватила руками - так
обыкновенная женщина собирает в охапку цветы или хворост.
Ребенок быстро рос на весеннем солнышке, как растут мощные дикие травы, и
когда Персефоне пора было возвращаться вниз, чтобы осень и зиму провести со
своим мужем,
мать попыталась убедить ее, что ребенка лучше было бы оставить с нею. "Нельзя
брать бедную крошку в такое ужасное место Там такая нездоровая обстановка, Сефи!
Малыш там
просто зачахнет!"
И Персефона поддалась на уговоры матери; ей и самой хотелось оставить
ребенка в большом светлом доме, где ее мать была и поварихой, и
домоправительницей.
Она вспомнила, как ее муж, Судья мертвых, смотрел на ребенка своими белыми
глазами, напоминавшими ей глаза пойманной браконьерами форели. И эти глаза
всегда были
уверены, что все на свете виновны. Она вспомнила о том, как темно и сыро там, в
подполе нашего мира, под низкими каменными сводами, как эта сырость и темнота
вредны для
здоровья ребенка. Она вспомнила и о том, что малышу негде будет там побегать и
нечем будет играть - разве что драгоценностями, золотом да серебром. Однако
"сделка" (как
называли это боги) была уже заключена. Преданная собственным мужем, Персефона
съела плод его предательства - семь зернышек граната, красных от ее собственной
крови,
съела и предала сама себя. Она съела пищу, поданную ей ее хозяином, а потому и
не могла теперь стать свободной; и ее дитя, дитя рабыни, не могло быть
свободным. Хотя
наполовину свободной она все же была. В общем, она взяла ребенка на руки и стала
спускаться вниз, в Подземное царство, по бесчисленным темным ступеням, оставив
бабушку
горевать и гневаться в ее большом, светлом и таком пустом теперь доме, по крыше
которого всю зиму тоскливо стучит дождь.
Небо было Персефоне отцом и дядей. Аид, который изнасиловал ее, был ее
дядей и мужем. Был у нее и еще один дядя: Океан.
Шли годы. Персефона и ее дочь по-прежнему приходили и уходили, существуя
как бы между Домом тьмы и Домом света. Однажды, когда они были наверху, в
верхнем мире,
дочка Персефоны от нее ускользнула. Для этого она должна была обладать очень
быстрыми ножками, очень легкой поступью и быть очень внимательной, ибо мать и
бабушка
просто глаз с нее не спускали; но в тот раз обе были заняты - в саду и на кухне,
что-то сажали, что-то пололи, готовили обед, что-то заготавливали впрок. Обычные
домашние
женские заботы. И девочке удалось скрыться от них; она совсем одна убежала на
берег моря. Она бежала, легкая как лань - как же ее звали? Я не знаю греческого
и не помню
ее имени, пусть она будет просто девочка, - по пляжу, по самой кромке воды.
Верхушки огромных волн завивались в солнечном свете и были похожи на белых
коней, гривы
которых ветер откидывает назад. Потом девочка увидела какого-то человека: он
правил этими белыми конями, стоя в летящей по волнам колеснице, сверкавшей от
морской
соли. "Здравствуй, дядя Океан!" - крикнула ему девочка.
"Приветствую тебя, племянница! Ты что же, одна гуляешь? Это опасно!"
"Я знаю", - сказала она. Но действительно ли она это знала? Понимала ли?
Ведь она не могла быть свободной или хотя бы наполовину свободной, так что и
знать это не
могла.
И Океан направил своих белогривых коней прямо на прибрежный песок и
протянул к девочке руки: он хотел схватить ее, как Аид когда-то схватил и
изнасиловал ее мать.
Своей огромной холодной рукой он взял ее за руку, но кожа ее вдруг рассыпалась
искрами, а тонкие косточки превратились в ничто. И в руке у Океана ничего не
оказалось!
Ветер продувал девочку насквозь.
Она стала пеной морской. Она сверкала и искрилась на морском ветру, а потом
и вовсе исчезла. И Повелитель рек и морей, стоя в своей колеснице, изумленно
смотрел на
берег, на то место, где только что была девочка.
Волны набегали на берег, бились вокруг его колесницы, взбивали пену, и та
женщина, та девушка восстала из пены, пеной рожденная - душа этого мира, дочь
звездной
пыли.
Она протянула руку и коснулась Повелителя Морей, и он сам превратился в
белоснежную пену морскую - собственно, он и был всегда всего лишь пеной. А она
смотрела на
наш мир и видела, что и мир наш - тоже всего лишь пузырьки пены на берегу
Времени. Но чем же была она сама? Неким существом, но недолго. Неким пузырьком
пены - и ничем
более; смертной женщиной, которая была рождена, которая рождается, которая сама
вынашивает и рожает...
"Куда подевалась наша девочка, Сеф?"
"Я думала, она с тобой!"
О, этот страх, пронзительный страх, проникший даже на кухню и в сад! Как
холодно в комок сжимается сердце! Снова предана - и навсегда!
Девочка неспешным шагом подходит к садовой калитке и отворяет ее; она
входит в сад, поправляя волосы. Ее, конечно же, будут ругать, бранить, с ней
поговорят "как
следует". Как тебе не стыдно? Позор! Позор!
И она заплачет. Ей действительно станет стыдно, она испугается, и ее начнут
утешать, И все вместе они будут плакать на кухне - на кухне нашего мира. Плакать
теплыми
слезами, какими плачут на кухне женщины, находящиеся далеко от берегов холодного
моря, от блестящих соленых сверкающих окраин Вселенной. Но они понимают, ГДЕ они
и КТО
они такие. И знают, кто ПРАВИТ этим Домом.
ДЖЕЙН, 1955
Я построила этот дом, мама! На твоей земле, на нашей земле, на старом
Келли-плейс, на нашей Собственности, на вершине Бретон-Хэд! В наши дни деньги
даются нелегко, и
я копила целых десять лет. Берт Браун был рад получить работу, потому что сейчас
никто почти ничего не строит. Весь каркас дома собран из бревен, оставшихся от
старого
отеля "Экспозишн", Где я когда-то была официанткой и где познакомилась с Лафом.
Джон Ханна в прошлом году его окончательно разобрал. И сказал мне: бери, сколько
тебе
нужно. Он и сам из этих материалов построил два дома; а я построила один. Дом
обшит отличной чистой еловой доской, красивые дверные филенки и все такое; полы
из белого
дуба Это действительно очень хороший дом, мама!
И мне бы так хотелось, чтобы ты могла его увидеть. Ты вела хозяйство в
разных домах, ты трудилась на разных фермах, купленных твоими мужьями, ты сама
покупала и
продавала собственность, ты подарила мне дом на Хемлок-стрит, но у тебя никогда
не было своего собственного дома - ты долгие годы жила над бакалейной лавкой. Но
всегда
говорила: я хотела бы построить дом на самой вершине Бретон-Хэд, на нашей
СОБСТВЕННОЙ ЗЕМЛЕ Прошлой ночью я впервые ночевала там, хотя стены на верхнем
этаже еще не
закончены, вода не подсоединена, не доделано еще десять тысяч всяких мелочей. Но
прекрасная широкая дубовая доска на полу выдержит долгие годы, а стропила
сделаны из
настоящего кедра, и окна смотрят прямо на море. Я спала в комнате над морем и
всю ночь слушала волны.
А рано утром, едва проснувшись, увидела, как совсем рядом с домом прошли
лоси. Еще только начинало светать, и я с трудом разглядела их; они прошли по
мокрой луговой
траве и спустились в лес. Девять лосей сразу!
И все двигались так легко, и были так величавы, и с таким достоинством
несли свои тяжелые ветвистые короны. Один, уже шагнув в темную тень, под
деревья, оглянулся и
посмотрел на меня.
Я принесла из ручья воды, сварила кофе и пила его, стоя на кухне у окна.
Небо светлело; сперва оно стало желтовато-розовым, потом красноватым, и на этом
красном фоне
пролетела большая голубая цапля - видно, поднялась с болот, что раскинулись там
вокруг ручья.
Я никогда не могу сразу отличить цаплю, когда она в полете, и гадаю: что же
это за птица медленно летит в небесах на своих широких крыльях? А тут я сразу
узнала ее,
едва увидев - словно вдруг вспомнила забытое иностранное слово, словно увидела
свое собственное имя, написанное буквами незнакомого мне алфавита, - и, узнав
ее, я
произнесла ее имя: Цапля.
Летом в 50-е - 60-е годы
Летние приезды домой, когда в колледже наконец каникулы, когда садишься на
поезд и едешь через весь континент с далеких восточных берегов, обремененных
историческими событиями, чересчур развитой промышленностью и чрезмерным
количеством людей, когда уезжаешь из старых больших городов, основанных нашими
предками и
всецело поглощенных собой... Домой - из колледжа, который называют "матерью
питающей", alma mater, хотя Вирджинии колледж всегда представлялся стариком,
богатым и
знаменитым дальним родственником или в крайнем случае двоюродным дедушкой,
который вечно занят своими великими делами и едва замечает существование внучки.
В его
щедром, роскошном особняке она училась жить тихо, этакая "хорошая девочка", с
каждым днем становясь все лучше. Но летом поезд мчался домой через прерии, через
горы,
прочь от мира колледжа - на запад.
Их с Дейвом поженил мировой судья.
- Ты действительно не хочешь попросить свою мать, чтобы она приехала? -
искренне удивился Дейв. Она только рассмеялась и сказала:
- Ты же знаешь, у нас в семье не очень-то увлекаются свадьбами.
Свой медовый месяц они провели в Нью-Хэмпшире и Майне, в летних домиках его
родственников. Совет колледжа выплачивал Дейву небольшую стипендию, поскольку
он,
окончив колледж, поступил там же в аспирантуру и занимался исследовательской
работой, а жили они в основном на то, что она зарабатывала, печатая на машинке и
редактируя чужие диссертации и курсовые работы. В то лето Дейв впервые поехал на
Запад; он как раз заканчивал свою диссертацию.
Бабушка переехала на Хэмлок-стрит к матери, чтобы молодая пара могла
чувствовать себя в доме на Бретон-Хэд совершенно свободно и, по словам бабушки,
не натыкалась
постоянно "на всяких там старух". И чтобы Дейв мог спокойно работать и никто его
не отвлекал бы. Мужчины не способны как следую работать, забившись в нору или в
угол;
мужчине нужно пространство, чтобы было, где развернуться, сказала Вирджинии
бабушка. Через день или два Дейв передвинул бабушкин дубовый рабочий стол от
западного
окошка к внутренней стене. Он сказал, что его, во-первых, отвлекает вид моря,
стоит ему поднять глаза от рукописи, а во-вторых, ему неприятно, что море совсем
не там, где
ему положено быть. "Лицом к стене я по крайней мере не вижу, как солнце садится
прямо в море, и возвращаюсь наконец к реальной действительности", - сказал он
ей.
"Потрясающий там все-таки пейзаж, - говорил он потом, когда уже вернулся в свой
привычный мир. - Такой простор, знаете ли, ну просто насколько глаз хватает! Моя
жена
родом из Орэ-гэна". Дейв произносил слово "Орегон" так, словно оно было
иностранное. Вирджинии было смешно, что он не может правильно произнести
название целого
огромного штата, но тогда это казалось ей очень милым. "А я считала, что
пальмовая водка называется "Шенек-тодди", пока не приехала на Восток", -
пыталась шутить она. Но
он оставался невозмутим. Все знают, что водка называется "Шенектади"! И ее шутка
совсем не казалось ему смешной.
Лето... Когда летним утром просыпаешься на широкой постели под широким
окном в западной спальне, то первое, что видишь, открыв глаза, это небо над
морем. И все время
слышишь - и во сне, и бодрствуя - рокот океана, успокаивающий, убаюкивающий,
доносящийся откуда-то снизу, из скал у подножия Бретон-Хэд - непрерывный и
удивительно
мирный. Дейв работал допоздна, иногда просиживал за письменным столом до двухтрех
часов ночи, потому что настоящая работа у него получалась только тогда,
когда ему
удавалось превратить ночь в день, переделать здешний мир под себя. Он пробирался
в спальню в полной темноте, еще не отключившись от своей рукописи, полный сухого
электрического напряжения, и будил ее. И разбуженная, полусонная Вирджиния, не
зажигая света, втягивала его в мерное биение моря, в приливное качание волн,
убаюкивала,
успокаивала, пока он не засыпал с нею вместе, вместе, вместе... На рассвете ее
обычно будили птицы своим настойчивым хоровым пением, и она вставала и выходила
на улицу.
Дважды за лето она видела лосей, направлявшихся мимо их дома к лесу.
Солнце довольно поздно появлялось из-за синеватой Прибрежной гряды - из-за
дальних пустынь, из-за прерий, из-за древних городов... И гораздо позже, уже
часов в
десять-одиннадцать сверху наконец спускался Дейв, а потом долго сидел за столом
и молчал, точно язык проглотил, держа в руках чашку кофе и медленно просыпаясь.
Потом
он вновь садился за письменный стол, повернутый лицом к стене, - писал и
переписывал заново свою диссертацию "Образ Цивилизации в произведениях Паунда и
Элиота".
Телефонные звонки научному руководителю; долгие многочасовые разговоры; паника
из-за случайно потерянного примечания.
Вирджиния вела довольно ленивый образ жизни, полностью отдаваясь солнцу и
ветру; она много гуляла по пляжу, варила желе из диких слив и изображала хозяйку
в доме
своей бабушки. Иногда она пыталась что-то писать, но так и откладывала в сторону
недописанным.
Было как-то нечестно сейчас здесь работать. Работа высосет из нее всю ту
энергию, которая должна принадлежать только ему, чтобы он наконец завершил свой,
такой
важный труд.
Следующий раз она провела лето дома только три года спустя. Дейв уже
работал в Университете Брауна, быстро становясь одним из наиболее
высокооплачиваемых
преподавателей в Индиане. "Я не хочу сворачивать на боковую дорожку", - говорил
он, и Вирджиния соглашалась, хотя, когда они приезжали в Блумингтон брать
интервью, она
искренне восхищалась этими местами, высокими деревьями в роще университетского
кампуса, где в вечерних сумерках мелькали огненные мухи и вечера были такими
теплыми,
тихими, исполненными очарования и летних ароматов, как всегда в центральных
штатах. Но это был как бы сон. А реальностью была их жизнь на Востоке. И Дейв
знал, что она
страшно тоскует по дому.
- Как ты насчет путешествия вокруг Тилламук-Хэд этим летом?
- По Тилламук-Хэд. Вокруг нельзя - в море упадешь!
Это путешествие они собирались совершить еще в то лето, когда он писал
диссертацию.
- Ладно, - сказал он, - тогда поехали в Орэ-гэн! - И они поехали на Запад -
от этих старых городов, через бесконечные прерии и пустыни, через горы, на Запад
вместе с
солнцем, на взятом напрокат добром старом "Мустанге". На этот раз бабушка
осталась дома, на Бретон-Хэд; ей нравилось, чтобы они приходили к ней в гости, и
она готовила
специально для них всякие изысканные блюда - лососину на пару, политую укропным
майонезом, "говядину по-бургундски", форель, час назад пойманную в ручье
Клэтсэнд-крик и
сразу же поджаренную.
- Когда мой муж был управляющим большого отеля в Сан-Франциско, - говорила
она, - я училась готовить у нашего шеф-повара, француза.
- Господи, она - просто чудо! - шептал Дейв. Они жили в маленьком домике на
Хэмлок-стрит и спали в той маленькой комнате, которая когда-то была комнатой
Вирджинии;
индейская корзиночка и зеркало в раме из слоновой кости с зеленоватым стеклом,
покрытым сеточкой трещин, по-прежнему стояли на туалетном столике с мраморной
столешницей. Они гуляли по пляжу, ездили автостопом на Прибрежную гряду. Дейв
изучал карты и каждый день ставил перед ними новую цель. "Говорят, что с этой
стороны
Сэддл-маунтен проезда нет, - заявлял он, - но я нашел другой путь!" И уже
чувствовал себя победителем, покорителем Запада. Она же следовала за ним, точно
покорная
индейская скво.
- Я в этом году что-то ни разу лосей не видела, - сказала она примерно за
неделю до их отъезда.
- Охотники, - откликнулась бабушка. - И строительство.
- Лоси? - спросил Дейв. - Ты хочешь увидеть лосей? - Он узнал у мальчишек
на заправочной станции, где еще можно встретить лосей, и провез ее по всем тем
глухим
дорогам, которые мальчишки ему назвали. Они перебрались через Никани-маунтен,
спустились с ее склонов в Нехалем-Спит; они обычно ехали до тех пор, пока можно
было
ехать. Они бродили по длинным дюнам над болотами, между рекой и океаном. "Вон,
вон!" - кричал он возбужденно, когда коронованные ветвистыми рогами темные тени
шарахались от них и уходили подальше в чащу. Он тогда все-таки поймал для нее
лосей; он их подарил ей! А потом они вернулись домой в своем маленьком сером
"Мустанге" -
снова через Никани-маунтен и по той дороге, которая шла прямо над сумеречным
морем. Ее мать подала им холодный ужин: ветчину и салат с фасолью и попросила
Дейва:
- Расскажи мне об огненных мухах. - Он обращался с ней, как с ребенком, и
она вела себя с ним, как доверчивый ребенок.
- Мы в детстве называли их "светляками", - сказал он. - Если набрать их
побольше в какой-нибудь кувшин, то через некоторое время они привыкали и
начинали все вместе
вылетать оттуда и снова туда влетать. - Он говорил о своем детстве так, словно
оно было очень-очень давно и теперь на свете больше никаких светляков не
существовало.
Лили слушала со своей обычной милой покорностью.
- А я слышала только такое название, - сказала она, - "огненные мухи".
- "Не пересечь им Скалистые горы", - сказала Вирджиния, и ее мать тут же
подхватила:
- Да-да. Это из твоего стихотворения...
- "Искры", - подсказала ей Вирджиния, внутренне изумляясь. Она и не знала,
что мать прочла ее книжку; книжка, новенькая и хрустящая, стояла на полке в
гостиной;
казалось, ее никто и в руки не брал. Этот сборник стихов Вирджинии получил
первую премию Йельского университета на конкурсе молодых поэтов. "Неплохо, а?" -
сказал тогда
Дейв.
И вот, два года спустя, все лето, проведенное дома, она проплакала. Слезы -
единственное, что она получила от этого лета. Слезы, выплаканные в одиночестве -
в
маленькой темной спаленке, ее бывшей комнатке, и на берегу океана, и у бабушки
на кухне, когда она отмывала в раковине следы от вареных моллюсков.
Слезы, наспех проглоченные, спрятанные, высохшие.
Невидимые слезы. Сухие, испарившиеся, превратившиеся в кристаллики соли.
Они кололи ей глаза и застревали в горле болезненным комком. Казалось, она могла
бы
плеваться сухой солью. И еще это было лето молчания. Каждый вечер Дейв звонил из
Кэмбриджа, чтобы рассказать ей, какие квартиры он видел, какую квартиру нашел,
как
продвигается работа над его книгой о Роберте Лоуэлле "Роберт Лоуэлл (1917 -
1977), американский поэт, в творчестве которого сочетался интерес к "семейной"
тематике
и стремление осмыслить национальную историю.".
Это Дейв тогда настоял, чтобы она провела лето на Западе. Он подарил ей
Орэ-гэн. Сказал, что ей нужно отдохнуть, взбодриться, а лето в Кэмбридже всегда
ужасное,
жаркое, удушливое. "Ты пишешь?" - спрашивал он, и она говорила "да", потому что
ему очень хотелось подарить ей и ее же собственное творчество. Каждый вечер он
звонил и
разговаривал с ней, и она, повесив трубку, каждый раз плакала.
Ее мать обычно сидела в маленьком садике за домом.
Между огромными рододендронами под окном спальни и ветхой оградой,
державшейся только за счет старой вьющейся розы, была неширокая полоска заросшей
травой земли,
и Лили поставила там два шезлонга.
По вечерам воздух был пропитан ароматом роз. С северо-востока, с
континента, дул теплый ветер. В центральных районах, по слухам, жара стояла
просто обжигающая. Даже
здесь, на побережье, в доме было душновато. "Выходи, посиди со мной", - говорила
ей мать, и она, перестав наконец плакать у себя в маленькой темной комнатке,
умывалась,
старательно смывала с лица соль и выходила наружу. Ее мать, Лили, была
удивительно похожа на тот цветок, в честь которого ее назвали - призрачно белая
в сумерках между
огромным розовым кустом и темными рододендронами. Никаких огненных мух здесь не
было, но ее мать сказала, показывая на мощные ветви:
- Там раньше часто сидели ангелы. Ты их помнишь, Вирджиния?
Она покачала головой.
- На траве, на ветвях деревьев. И ты с ними разговаривала. А я никогда не
могла!
Жаркий ветер с континента уносил прочь звуки моря, хотя был довольно
сильный прибой и волны бились совсем рядом, на том конце Хэмлок-стрит. Но
сегодня они едва
слышали их грозный рокот.
- Однажды ты у них спросила: "А что делает Диния?"
И мать рассмеялась. А у Вирджинии снова потекли слезы, но светлые и совсем
не соленые; они лились щедро, потоком, и она их пила.
- Мама, - сказала она, - я все еще не знаю, что делаю!
- О, ну да... - сказала Лили. - А почему бы тебе не остаться здесь, в
Орегоне? Я уверена, что Дейв мог бы найти работу в одном из здешних колледжей.
- Мама, он же теперь преподает в Гарварде! Он уже адъюнкт-профессор, мама!
- Ах, да... Давно ты меня не называла "мамой", верно?
- Да. Но мне все время хотелось это сделать. Это ничего?
- Конечно, что ты! Просто мне всегда раньше казалось, что слово "мама" для
меня не подходит.
- А что же, по-твоему, тебе подходило?
- Да так, ничего... Я, наверное, никогда по-настоящему и матерью-то не
была, ты же сама знаешь. Именно поэтому все-таки чудесно, что ты у меня
родилась!
Что у меня родилась дочка. Но я всегда чувствовала себя немного неловко,
когда ты называла меня мамой, потому что это.., было не совсем правильно.
- Да нет, это было правильно. Послушай, мама: я потеряла ребенка. У меня в
начале июня был выкидыш.
Я не хотела говорить тебе. Не хотела, чтобы ты огорчалась. Но теперь я
хочу, чтобы ты это знала.
- Ах ты, моя милая! - и долгий, долгий вздох в темноте. - Ах ты, моя милая,
бедная девочка! Как жаль!
И они никогда не возвращаются обратно. Уйдут - и уж навсегда.
- Они просто не могут перебраться через Скалистые горы, мама.
Лето в Вермонте. Воздух, как теплое влажное шерстяное одеяло, плотно
обмотанное вокруг тела, закрывающее рот и нос, мягкое, удушающе мягкое и мокрое
внутри, словно
от пота. Словно шерстяное одеяло, пропотевшее насквозь. Зато никаких слез - ни
мокрых, ни сухих, ни соленых, ни сладких.
- Меня беспокоит твоя полная погруженность в себя, - сказал ей Дейв. - Я
считал, что мы с тобой отличные партнеры, и весьма необычные, надо отметить.
Но вдруг оказалось, что ты от этого партнерства не получила практически
ничего, а я так до сих пор не понял, к чему же ты, собственно, стремилась.
Скажи, чего ты всетаки
хочешь, Вирджиния?
- "О, этого нам никогда не узнать!" - безжалостно процитировала она чьи-то
строки. Она вообще стала какой-то недоброй, несправедливой. - Я хочу закончить
диссертацию
и преподавать в колледже, - сказала она.
- Так, значит, ты решила отказаться от идеи стать писателем?
- А что, я не могу одновременно и писать, и преподавать? Ты же можешь.
- Ах, если бы у меня хватало времени на то, чтобы писать!.. По-моему, ты
сама хочешь отказаться от тех благ, за которые большая часть писателей готовы
просто драться.
Господи, отказываться от свободного времени!!
Она молча кивнула: да, хочу отказаться.
- Хотя, конечно, поэзия не отнимает столько времени, - продолжал он, -
сколько требуется профессиональному прозаику... В общем, по-моему, тебе лучше
всего просто
отправиться в Уэлсли и прослушать там несколько курсов по специальности.
- Нет. Я хочу официально прикрепиться к университетскому списку
соискателей. И я бы хотела это сделать на Западе! - Недопустимо было говорить об
этом таким тоном,
но она ничего не могла с собой поделать.
- К списку соискателей? На Западе?
Она молча кивнула.
- Ты хочешь поступить там в аспирантуру?
- Да.
- Но, Вирджиния, - и он как-то растерянно засмеялся, - будь же разумной! Я
ведь преподаю в Гарварде.
Ну, не думаешь же ты, что я от этого откажусь, потому что тебе вдруг
захотелось поступить в аспирантуру где-то на Западе? Что вообще происходит,
Вирджиния?
- Не знаю.
Недобрая, несправедливая. Округлые холмы толпились вокруг их домика совсем
рядом. Влажное небо лежало на этих холмах, точно мокрое одеяло. Насыщенное
электричеством небо. В жару молнии то и дело вспыхивали в облаках. Но гром не
прогремел ни разу.
- Ты хочешь поставить крест на всей моей карьере?
Недобрая, несправедливая.
- Ну, конечно же, нет! А впрочем, твоя карьера больше от меня не зависит.
- Да? И когда же она от тебя зависе
...Поділитися у соцмережах
